Poète et Inazuma

      Син Цю проснулся рано, почти что подпрыгнул на своей кровати. Он уставился в потолок своей комнаты, внезапно ощущая подкатившее со всех пор одиночество. Вчерашний день пронёсся сквозь лица незнакомых людей, как песок сквозь пальцы: быстро и неважно. А сегодня ему нужно было работать; работать тем, кем он хотел работать всегда, но только не сейчас. И это утруждало почти так же сильно, как утруждало тогда, когда работать он не мог. В воображении возникли фантомные образы его фанатов, подлетающих к нему, как к их личному божеству, просящих и молящих поделиться мудростью — в данном случае, книгой или автографом; а он этого дать не может, не в состоянии, но обязан, скован собственными цепями из пустоты, из отсутствующего вдохновения.       Син Цю удрученно вздохнул, вынуждая встать себя с кровати. Это получилось далеко не сразу; что же будет, когда он будет заставлять себя работать? Писатель вяло побрел к другому концу комнаты, где находился таз для умывания. Холодная вода блестела от падающего с окна бледного света; Син Цю понимал, что она холодна, но ему было так тяжело принять решение иное, нежели от своих бушующих душестраданий, что он три раза оглянулся вокруг; убедил себя в том, что никто не осудит его за этот драматический театр, а потом окунул лицо в воду разом. Ледяная вода помогла привести его в чувства, он сразу же осознал, что время, от его плохого нрава, не остановится. И, кое-как убедив себя в том, что все конечности у него на месте — целы и здоровы, а значит и повода для таких страстей нет, посетил свой гардероб, а затем покинул комнату.       Каким бы ужасным не было настроение, а мир сегодня горевать не хотел; он очень даже был хорош, с какой-то стороны Син Цю был рад, что его не добивает погода, а с другой стороны — нет, потому что от своей единой грусти, от осознания, что никто не делит с ним траур в этот момент, он ощутил себя таким маленьким и ничтожным посреди этого большого мира — как муравей, наверное… Слабый ветер поднёс к лицу Син Цю лист клёна: оранжевый, дряблый, шуршащий, напоминающий Ли Юэ. Это, мельком, улыбнуло книгочея, ведь он вдруг вспомнил, что, вообще-то, кое-кто делит с ним грусть! И делил всегда, на двоих, поровну, потому что справиться с этим грузом одному — невозможно. И в этот же момент половина от досады как будто испарилась, а изящная осанка вновь расцвела, как цветут бутоны роз весной.       Внезапно на пути мечника возникло уже знакомое лицо — Тома, служащий у комиссии Ясиро. Позавчера он посетил банкет для прибывших иностранцев, а сейчас, видно, целенаправленно шёл к Син Цю. — Добрый день, Чжэнь Юй! — мужчина говорил в своей привычной манере, которой, как успел заметить книжник, он говорил абсолютно ко всем: с ноткой задора, весело, но учтиво; наверное, людей располагал к нему конкретно этот момент его одинакового отношения и к обычным жителям Инадзумы, и к таким важным людям, как господин Аято. — Готовы ли вы обрадовать фанатов своим появлением сегодня? Син Цю, на момент, задумался — оглянулся вокруг, подмечая то, как быстро оживляются улицы с каждой прошедшей минутой до презентации всеми любимого Чжэнь Юйя; посмотрел на сверкающего улыбкой мужчину, на свои собственные руки и кивнул, сопровождая согласие словами: — Да, конечно, я несказанно рад встретиться с заинтересованными мною людьми в ближайших сроках. Но не могли бы Вы показать мне дорогу? Тома на то удивился, быстро захлопал ресницами, ведь Син Цю должен знать дорогу. Син Цю и знал, но уж больно сильно не хотел идти один. А Тома, признаться, наилучший приятель в дорогу из всех, кого здесь встретил мечник. От него буквально веяло простотой, той самой располагающей к себе, до костей мозга обыкновенной, но притягательной, которая уверяла тебя в том, что даже будучи обычным человеком ты можешь добиться таких высот, каких добился он — местный авторитет. И Син Цю ни разу не пожалел об этом решении, ведь Тома рассказал ему о каждом уголку Рито: где могут стоять торговцы, где выгодней брать те или иные товары, где его знакомые, с которыми можно обсудить что-либо, где памятные для истории места, а куда соваться не стоит. Книгочей слушал поверхностно, не так чтобы уж очень заинтересовано, но он пытался запомнить эту информацию. Как-то посреди диалога Тома даже показал место, где, на всякий случай, можно спрятаться от «толпы яростных фанатов, преследующих Вас, а я уверен, что такие объявятся, Вы уж поймите, что такого писателя не было и не будет…». Син Цю, услыхав этакое, хихикнул, зардев кончиком ушей от прямого комплимента. Но это не показалось ничем личным, ведь Тома произносил комплименты так, как это мог делать только он — с таким тоном, будто это всемирно известный факт, который он просто по-дружески напоминает. Интересно, а понимал ли он сам, как собеседников может смутить его лежащее на поверхности восхищение?       Когда они пришли на посвящённую мероприятию площадь, у Син Цю чуть не отвисла челюсть. Народу действительно очень много! Книгочей тут же попятился назад, но Тома успел перехватить его, одним взглядом и спрашивая, в порядке ли всё, и поддерживая. Он тут же прокашлялся, опрятно встал и отряхнул подол своего костюма, который был немного элегантнее повседневного. Он вдруг окинул руку Томы странным взглядом, а потом похлопал того по ладони, якобы «Можешь отпускать, я не сбегу. Или постараюсь». Мужчина так и сделал, чуть отступая назад, замыкая пространство за спиною Син Цю. Он снова осмотрел придирчивым взглядом одежду на себе, будто мог сменить её при недовольстве чем-либо прямо сейчас. Поправил на боку глаз бога, пальцами расчесал драгоценную кисточку на нём. По привычке убрал длинную прядь за ухо, а потом, вспомнив, как нелепо, по его мнению, выглядит без неё — бросил на лицо обратно. И вдруг резко ему показалось, что все взгляды обращены на него, а он тут чуть ли не нижнее белье подтягивает, поэтому тут же выровнялся струной и аккуратно, почти на цыпочках, зашагал к стенду с изображением своей книги; вокруг столпилось уже достаточно большое количество людей. У Син Цю аж ноги подкосились, когда он постарался пересчитать их, а глаза сами устремились в сторону; он уж было хотел развернуться и дать дёру, но внезапно его писательский псевдоним режущим басом произнёс стоящий около стенда мужчина, а все эти многочисленные головы повернулись в его сторону. Син Цю снова пришлось смириться и унять себя собственного, натягивая на бледное лицо кривую улыбку.       В конце концов писатель смог освоиться среди своих фанатов, даже чувствовать себя увереннее; Син Цю сидел на плетёном стуле и выслушивал рассказ очередного мужчины за тридцать о том, как его вдохновил роман, как воспламенил в нём юношеские стремления и жизненный поток. Для Син Цю каждые слова сейчас имели огромное значение, даже те, что были одинаковыми-одинаковыми, будто изъятые из жизни одного человека. Для него — для автора произведения, от страниц которого все эти люди толпятся здесь, вместо того чтобы жить свою рутинность, даже брошенное невпопад «ну, ничего так» многое говорило. Он старался, подобно губке, вобрать в себя каждый отзыв, чтобы убедить себя самого в том, что он действительно талантлив, что он заслужил восхищения. Тем временем в толпе шептались поклонники и поклонницы: Син Цю мог разобрать, что сказания шли о его внешности. Писатель уже успел узнать то, каким его представляли инадзумцы: среди версий был тощий мужчина преклонных лет, который нашел упокоение физическому изнеможению в романах; шириною в тумбочку богатый отпрыск, от голоса которого вянут уши; милая дама, нежными пальцами выводящая захватывающие ум события на страницах; и, наконец, — то, что насмешило Син Цю больше всего: гипотезы некоторых госпож о том, что он воин в два метра ростом, с наверняка (!) крупным телом и изобилием мышц. Эдакое он услышал только как подошел к поклонникам, а имя его ещё не было провозглашено на всю площадь, соответственно, никто даже не мог подумать, что этот маленький юноша — тот самый великий писатель, что вскружил им голову… Люд, несомненно, был восхищён и очарован своим идолом, мол, так молод! Так красив, так талантлив, элегантен! Во всём хорош, молодчина. Девушки около стола, куда клали экземпляры «Легенда О Клинке» для автографа, то бледнели, то краснели, а молодые парни, в принципе, тоже… Син Цю, в глубине души, был поражен, даже смущён, чувствовал себя облитым лестью, но то была не ложь, а самые настоящие человеческие эмоции; на лице держал одинаковую для всех ухмылку — располагающую, малость лукавую, делающую вызов каждому, но с тем же никому из присутствующих, потому что каждый знал, что он не ровня Чжэнь Юйю.       Тем не менее с часами и подступающим вечером, толпа рассеивалась по улицам города, а у книжных стендов оставались только самые преданные фанаты, у которых, казалось, даже дел других нет, кроме как следить за каждым движением и вздохом их идеала. Син Цю, как и других писателей, это напрягало, поэтому он извинился, вынужденный оставить свой пост до завтра.       Совсем измотанный и усталый, но преисполненным счастьем, он решил прогуляться по окрестности; уже спустя час ноги завели его вглубь острова, к той самой горе, которая издали казалась розовым нечто. В душе снова поселился интригующий неизвестностью холодок, он улыбнулся самому себе и решил взойти хотя бы на немного вверх, узреть ещё пока малознакомый мир свысока.       Петляя между тонких стволов сакуры, он пробирался вверх там, где каменные ступе́ни уже стёрлись от многочисленных следов ног путешественников; или потрескались, заросли травой, покрылись землёй… В любом случае кое-где они вовсе отсутствовали, но вскоре обязательно выныривали из-под песка, подставляясь своими порогами под позолоченные каблуки гостя. Син Цю ступал плавно, медленно, но при каждом соприкосновении с бетоном тихие горы пронизал мерный цокот, оповещая все округи о том, что ступает кто-то первенствующий. И ветви деревьев расступались, пропускали писателя, а каменная «лестница» раскинулась и при каждом повороте бежала дальше так, что казалось, будто она бесконечна. Син Цю дотронулся рукой до мистического облака, которое встретил на пути, и блестящих в нём розовых лепестков — его пальцы обдало током, а облако фиолетовой дымкой растворилось в воздухе. Он взял свою ужаленную руку в другую, пока его лицо ласкали разлетающиеся лепестки. Дальше он шел уже осторожнее, в задумчивости так и потирая руку, которая уже перестала болеть.       Вскоре он дошёл до полуразрушенной альтанки и решил, что отсюда есть, на что взглянуть, пусть даже большая часть горы всё ещё нависала сверху; отсюда открыт вид на почти весь лес: он, как будто чернильное пятно, бирюзовыми хвоями разливался по светло-розовым сакурам внизу; был замечен и водопад, и даже старинный храм, который выглядит так устрашающе и мистично, что стал бы интереснейшей находкой для одного человека, чей светлый облик сразу возник в памяти Син Цю. Вовсе не заметно небо стало краснеть и заливаться малиновым цветом, да таким ярким и насыщенным, что, помнит писатель сказание — это к дождю или сильному ветру. Так ему однажды поведала капитан Бэй Доу, но не получается вспомнить, с чего она вдруг решила тогда поделиться этой мудростью. Возможно, это произошло за день до того, как Ли Юэ, весь сухой и всегда тёплый, нагретый и пропитанный солнцем, сотряс сильнейший шторм. Он ломал ветки городских деревьев, вихрем уносил шифер с крыш бедных домов. Син Цю отчётливо помнил то время, ведь тогда он пробыл взаперти целые сутки. И, клянётся он, что уже скончался от скуки бы давно, если бы с ним не оказался заперт Чун Юнь.       Книгочей не спеша перебирал в памяти разные воспоминания, так медленно и внимательно, будто листал страницы романа. Его взгляд не отводно был устремлён на массивный водопад, но тот находился так далеко, что ни единый звук бриза не трогал слух. И это было так странно, что Син Цю даже причудилось, что он действительно услышал брызги воды и разбившуюся об камни струю, капли которой разлетаются во всех возможных направлениях. От этой резкой и излишне яркой мысли по его щекам окатилась вода, как будто он действительно находился около того самого водопада. Но водопад по-прежнему остался лишь пейзажем около горизонта, пока капли мелкого дождя сменяли фантазии реальностью, и лицо Син Цю действительно начало промокать. Он оглянулся на небо, удивлённо всматриваясь в мутнеющий тучами закат.       Писатель переместился под протекающую альтанку, чтобы продолжить своё наблюдение. Небо сделалось поразительным: алый закат боролся с чёрными тучами, смешиваясь в одну бордовую мазню. А дождь всё набирал обороты, колыхал розовые шапки деревьев, снимал с них лепестки, крутил листья в предсмертном вальсе, потому что как только танец кончался — ветер безжалостно окунал их в глубокие лужи, и они больше не могли взлететь, не могли кружить. Раздался гром. Син Цю подскочил на месте, ухватился пальцами за что-то, но скорее от неожиданности, нежели от страха. Спустя несколько секунд небо осветилось и его рассекла такая яркая молния, которой мечник в жизни ещё не видел. Она находилась будто над самой головой, будто прямо перед глазами, но так же раскидывалась на всё небо, объяла всё вечернее полотно. Ранее сражающиеся закат и тучи примолкли, ведь всё вдруг стало фиолетовым. И закат, и небо, и, кажется, даже капли воды… Син Цю тоже утих, может, задержал дыхание, наблюдал за этим молча, переваривая увиденное так, как стал бы делать это любой творческий человек.       Вскоре ему пришлось покинуть свое место созерцания прекрасного, ведь атмосфера начала пытаться ужалить его молнией. Писатель сбежал в здание «Инспекции по делам чужеземцев», заперся в комнате и, даже не скинув мокрую одежду, уселся за туалетный столик, подхватывая перо тонкими пальцами. Он чувствовал себя так странно, ведь никогда таких эмоций у него не возникало: чувство отстранённости, сонливость, но с тем же ликующий хороший настрой… Текст получался совсем другим, не соответствовал стилистике Син Цю, но он и не обращал на это внимание, а просто писал хоть что-нибудь, пока пишется. Однажды он услышал, что самый быстрый способ достичь поэтического мастерства — писать понемногу каждый день. Наверное, ему стоит начать четко придерживаться этого наставления.

***

Всю первую половину следующего дня, как сообщили Син Цю, лил дождь. Сам он застал лишь его окончание, когда проснулся за столом, отклеил от потного лица прилипшие бумаги, что, видно, сослужили подушкой этой ночью, и услышал размеренный бег капель о крышу. Как зачарованный, он сразу оказался у окна, созерцая свою любимую погоду. Упёрся локтем о подоконник, прижался прямым носом к окну, оставляя на нём пятно — совсем как ребёнок, который пытается разглядеть что-то интересное. Ему казалось, что было раннее утро, но на деле шла уже вторая половина дня.       После того как обеднее солнце разогнало тучи, Син Цю снова отправился на встречу с поклонниками, перед этим утеплив ноги черными брюками; по пути его перехватили под локоть и оттащили в сторону. У писателя в тот момент, честно признаться — сердце в пятки ушло; он быстро спохватился и уже готов был выломать руки негодяю, к счастью, его вовремя поставили на землю. В лужу, конечно, но это было не так важно. Перед ним оказалась женщина: чёрное каре, большие окуляры, голубое кимоно в розовый цветочек. Она стояла неподвижно, но, ясно видно, смущалась, сжимая в кулаках ткань собственных одежд. Рядом стоял мужчина в шляпе. Наверное, именно он и притащил Син Цю сюда — прямо в лужу, прямо тогда, когда он надел длинные брюки, а теперь они в грязи!.. Книгочей уже, было, открыл рот — хотел то ли выругаться, то ли просить компенсации, но незнакомка начала говорить первее. — Здравствуйте, Чжэнь Юй!.. — она запнулась, глубоко вдохнула и, незамедлительно, продолжила — меня зовут Сумида и я ваша поклонница. Мне нужна была приватная встреча, я знаю, что, возможно, не заслуживаю такой чести, но мне бы очень хотелось поговорить с вами лично. Я сама писатель, знаете… — Ей как будто впервые за несколько лет дали право слова: она так разговорилась, что тяжело стало следить за смыслом её рассказа, а у Син Цю начала кружиться голова. Мало того, что она прыгала с одной темы к другой, так ещё и лепетала невероятно быстро, наверное, от волнения… Через пару минут стоящий рядом парень пнул её в плечо, а Сумида ойкнула, как будто вспомнила то, что изначально хотела произнести.       И так она вместе с Син Цю начала свой диалог. Как два писателя: пусть в корне разные люди, но смогли найти какой-то общий язык, а Сумида, продолжая тараторить не по теме, сообщила мечнику то, от чего у него перехватило дыхание. От её быстрого языка не ускользнули воспоминания о подвиге Путешественника/цы на одном из инадзумских островов, где, по её словам, обитали призраки. Син Цю, конечно, в обычное время подобным не интересовался, но от услышанного у него появились искры в глазах, а настроение заметно улучшилось. Ему захотелось кричать ей прямо в лицо: «Да неужели?! Ты говоришь правду?! Скажи мне, это точно?! Серьёзно?!», но к тому ещё добавить одно нецензурное слово, выражающее удивление. Писатель сразу же подумал о том, кого эта новость должна обрадовать ещё больше.       После положительных ответов Сумиды на большую часть вопросов, он хотел было уже бежать в комнату, хвататься за бумагу, делать заметки — но его обнаружили поджидающие везде фанаты и запихнули внутрь своей сумасшедшей толпы. Книгочей приутих, успокоился, пусть и был сперва раздражён до чёртиков.       До самого позднего вечера он раздавал автографы и давал интервью, ночью не мог уснуть из-за бушующих эмоций и перевозбуждения, а утром проснулся, уже привычно, убитым, но зато преисполненным в мотивации. Почти сразу же отправился к поместью Камисато, в центр комиссии Ясиро, за деловым визитом и просьбой. Там же его встретил никто иной, как глава клана — Камисато Аято, пусть и был весь в заботах, но согласился выслушать гостя. Син Цю просил дать ему три дня отсрочки, мол, чтобы погулять; повидать Инадзуму, в конце концов. Аято задумался, но почти сразу же согласился. Повёл писателя в здание, предоставил бумаги, перо — составлять контракт, при чём успел подшутить над Син Цю, ведь он, якобы, с земель Архонта Контрактов. Син Цю из вежливости хихикнул, рассмотрел условия: предоставление своих книг Инадзуме со скидкой. Невыгодно, конечно, но разве писателя волнуют деньги в такой момент? Он резво расписался, пожал руку Аято и радостно покинул территорию поместья, вдыхая инадзумский воздух полной грудью, смакуя новые нотки ощущений в нём: свобода, она самая.       Прежде чем побежать в здание «Инспекции по делам чужеземцев», он заскочил в город, заинтересованно похаживая по незнакомым и дивным улицам. Полностью расслабившись, впервые за долгое время, он просто гулял — заглядывал в рестораны, магазины, базары. Толком ничего не покупал, не ел, а просто смотрел: за людьми, за природой, за атмосферой и обстановкой. Впитывал в себя новые ощущения, фотографируя каждый уголок большими глазами.       Всё же, при посещении очередного ресторана, он выбрал себе столик и блюдо. Креветки, кальмар, инадзумские травы… Как же ему нравилось! Целый праздничный ужин, не иначе. Вдоволь удовлетворив свой желудок, он покинул ресторан, и заметил, что скоро будет сутенеть, потому начал спешить вернуться на Рито.

***

Син Цю захлопнул дверь своей комнаты, осмотрел тёмную комнату. В груди разливалось приятное чувство предвкушения. Он щёлкнул замком на двери, потом — сбросил с себя одежды, даже не стал складывать их в шкаф. Уместился на жёстком стуле, поёрзал, оглянулся на окно, будто пытаясь найти кого-нибудь взглядом; но в окне темнота непроглядная, а на столе маленький светильник, который писатель после этого не спеша зажег.       Он медленно взял в руки лист — самый белый и красивый из всех, что у него есть; открыл чернила, поместил меж изящных пальцев перо. Начал сочинять письмо. Идеи и предложения складывались в голове, почти летели, но не летело написание. Син Цю не растерялся, а наоборот, был удивительно спокоен: взял наполовину исписанный лист, положил сверху на другой, начал выводить черновик. Без боязни ошибки дело пошло, как по маслу. Для него не нужно было искать особенных слов, не нужно было заставлять восхищаться собой. Мечник просто писал, писал с искренними чувствами, иногда топая ножкой от перевозбуждения, иногда, наоборот, кусая губы от возмущения. Писал обо всём, что приходило в голову, но сохраняя основную мысль — вчерашний рассказ писательницы Сумиды.       Черновик был готов. Он поднял исписанный лист, подержал в воздухе недолго, придирчиво перечитал, зачеркнул несколько слов, а потом положил выше над идеально чистым листом, сразу же начиная аккуратно и медленно выводить красивые буквы:

«Дражайший Чун Юнь…»