Дети Атланта

Иногда, видя, как рушится привычный мир, ты решаешь оставить своё прежнее имя под его обломками. Потому что писать на этих обломках, как правило, некогда — а иным уже и нечего. Иногда своё настоящее имя следует заслужить. А старое больше не садится по мерке. — Александр? Алекс. Имя для героя. Отлично звучит, и тебе идёт. — Спасибо, милая… Да, вот уж действительно — «время менять имена». А ты? — Знаешь, я решила: пусть будет Леа. Звучит почти так же — а смысл совершенно другой. — Львица? Ого, великолепно, чёрт возьми! Кстати, я же так и не понял, — что значило твоё прошлое имя? — А… Родители не слишком придавали этому значения. Красиво звучало, и всё. А потом тот человек — ну, знаешь, бывший глава Окраин? — рассказал мне одну историю. О девушке, которая стремилась быть во всём лучшей, но так и оставалась… вечно второй. Собеседник и возлюбленный кивает — очень понимающе. Отводит волосы со лба; под ними виднеется тонкий прочерк шрама. — И мы объявим это на помолвке? — Думаю, надо, чтобы к тому времени уже все знали. — Ах да. Тебе ведь ещё предстоит… другая церемония. — Никак не могу привыкнуть к этой мысли. Аж жуть берёт. Но Первая леди из тебя определённо лучшая. — Уверена, ты будешь отличным Правителем. Ты и уже справляешься неплохо, а ведь всё только-только наладилось… — Надеюсь. Я всего пару недель как перестал спать с телефоном под рукой. — Думаешь, я не замечала?.. Ладно, не переживай. В конце концов, никто лучше тебя не знает, что и как предлагать жителям Полиса. — Да и дружеский контракт с Окраинами уже обновили, однако. И Артур — надёжный человек. — Как и ты. «Не каждому удаётся совместить свободу, любовь и власть». Эта мысль приходит обоим одновременно. * * * …Тесей рассмеялся — мягко, не слишком весело. — Вот и вышло, что сюжет Толкина победил шекспировский. И ведь, казалось бы, разрушено всё, что только можно — но нет. Знаешь, а они покрепче нас с тобой оказались… Бард покачал головой и незаметно придвинулся чуть ближе. В уголках тонких губ маячила едва уловимая усмешка. — Эк загнул! Поживут с наше — увидим. А сюжет, αγαπημένος, античен, как вся культура, — он сделал широкий жест рукой и подсел ещё ближе, практически шепча на ухо. — В сущности, миф — это базис, а Шекспир — уже надстройка… Как и Хемингуэй с Джойсом. В тот же миг Бард слетел на ковёр с дивана под аккомпанемент густого тесеевского смеха. — Ну, старый лис!.. Макиавелли, чтоб тебя! Меди сказала? Уже выпрямившийся Бард, нимало не смущаясь, выдал плечами волнообразное движение, похожее на танец. — Есть многое на свете, друг Горацио… — в голос просочились нахальные, совершенно бродяжьи нотки. Серые глаза Тесея опасно сверкнули. — Я вижу, здесь один из Изгоев, — медленно проговорил он, с грацией большого зверя опускаясь рядом. Бард, запрокинув голову, смеялся уже совершенно по-юношески счастливо. — Какой ужас! Что будем делать, о Правитель? — Дурак, — промурлыкал Тесей, утянув наглеца за собой. — …Знал бы, что теперь вызывают на ковёр таким образом, дразнил бы тебя почаще. * * * В городе и за Куполом — осень. Она не столь заметна в пределах Полиса, но всё-таки чувствуется. В воздухе, неуловимо отдающем свежей терпкостью листьев; в совершенно особенном свете, рассеянном над парками, кварталами, и дорогами… А ещё — в том, как течение времени, обычно размеренное и безупречное, словно бы слегка ускоряется. И для некоторых событий наступает долгожданная очередь. …Зал негромко жужжит голосами, и людские волны перемещаются, создавая впечатление непрестанного городского прибоя. Официальная часть церемонии успела состояться. Участники и гости сбиваются небольшими кружки, группами или просто парами — обсудить вечер и наконец расслабиться. Деметра давно отложила микрофон, но вновь оживлённо беседует с героями дня. Теперь — время для себя, не для прессы, и можно не стеснять себя. — Боже мой, хоть смена выросла неплохая! Впрочем, я ещё долго не уйду на пенсию, не надейтесь!.. — А те, кто надеется, получат вольную первыми, да-да, — вполголоса добавляет Бард, как бы ненароком шествуя мимо. Впрочем, его прекрасно слышат. — Двадцать лет прошло, а как был язвой… — не удерживается в ответ могущественная хозяйка СМИ. — Вы абсолютно правы, дорогая Деметра, — непринуждённо вступает знакомый баритон. Это Тесей, подойдя, примирительно целует Барда в висок. — Развелось тут укротителей… — тон Барда делается нарочито ворчливым. Впрочем, он неприкрыто доволен. Несколько голов невольно и почти синхронно поворачиваются в сторону нового гостя — уж больно необычен его вид в блестящем зале. Кроме того, этот молодой человек явился с опозданием, и, кажется, намеренно. Леа, главная звезда вечера, в недоумении распахивает ресницы. На вошедшем чёрная кожаная куртка, явно видавшая лучшие дни, и громоздкие ботинки — правда, тщательно вычищенные. Он вскидывает нервную кисть в небрежном приветствии, ища кого-то глазами. Глаза тоже беспокойные — привычным живым беспокойством молодого чужака — и очень большие. Если отвлечься от образа, откровенно вызывающего по меркам сегодняшнего праздника, то выглядит гость даже не без некоторого дерзкого эффекта. Хотя и на любителя. Леа припоминает: браслет в прошлый раз однозначно был другой. Темнее. Впрочем, и на её руке тогда было всего лишь золото. Бард круто разворачивается к пришедшему: — О, кого я вижу! Мы уж думали, ты так и отсидишься на дне… — А вот я не поверил бы, что отсидится. — Эх, Меди, куда же она исчезла, когда надо… — с лёгкой досадливой иронией замечает Алекс. — Леа, я всё понимаю, я стараюсь понять, но ты как считаешь — почему? — Наверное, эта самая «воля острых углов», — пожимает она плечами. — Ты как-то раз говорил… Тем временем у отцов и детей продолжается любопытный разговор. В нём, как обычно, есть что-то от поединка. — Бать, — понизив голос, спрашивает Бродяга (Тесея он чаще избегает взглядом). — Почему на меня все так… уставились? — Ой не знаю, сыне, понятия не имею, — Бард, в безукоризненном пиджаке и тщательно выглаженной рубашке, театрально разводит руками. — Уверен, это лишь пока, — Тесей делает широкий успокаивающий жест. — После второго бокала грамотно подобранных коктейлей их понесёт в сторону танцпола. После третьего же… Скажем так: на вас, уважаемый Персей, они обратят внимание в последнюю очередь. — Вот поэтому я за здоровый образ жизни, — хмыкает Бард. Оба, не сговариваясь, хохочут. Деметра подмигивает девушке рядом — хрупкой блондинке с серебряным браслетом. В зал почти бегом влетает Андромеда — в светлом брючном костюме, не стесняющем движения, с успевшей растрепаться укладкой. — Ты всё-таки пришёл, — говорит она, и янтарные глаза её светятся по-кошачьи. Персей приосанивается, разворачивает плечи. И пробует пригладить волосы — безуспешно, впрочем. — О, я чуть тебя не потерял, — говорит он. И слишком поспешно добавляет: — В коридорах этих… нескончаемых. — Никто не терял меня, — подчёркивает Андромеда со значением. — Помнишь? Никто. А ты тем более. Коротко стриженная женщина, наверняка проводившая юность до Катастрофы, смотрит на всё происходящее без внятной радости. Но, по крайней мере, и без печали — просто со спокойной уверенностью, что в данный момент всё идёт как надо. Так могло бы глядеть само Время. * * * Парк почти безлюден — отчего чуть-чуть похож на лес. Особенно если поднять глаза. Ненадолго, конечно, — даже в Полисе надо иногда смотреть под ноги. – А я думал, ты опять будешь в том платье. Лиловом. — Ну его совсем! Я в нём как будто голая. — Так разве это плохо?.. (Тон ангельски невинен, чего не скажешь о глазах.) — Это замечательно! Но не при сотне же камер, согласись? — Ха, зато здесь камер нет. Ну, то есть надеюсь… Э, я не намекаю! Меди! Тебе, кстати, не холодно в этом твоём откутюре? Ночь всё-таки. Персей стягивает с плеч куртку и великодушно жертвует Андромеде половину. Правда, для этого приходится идти очень тесно, влившись друг в друга плечами. Так уже было? Или — не так?.. Разговор о своих и чужих становится чем-то вроде смешной переклички. — Крез? — В одном отделе со мной. Попутно в вечерней школе. — Леший? — Всё ещё думает. Скоро полгода уже… — Аттила? — На Окраинах. Ни ногой, говорит, больше в Полис. И нос воротит. Долбо… лом, что взять. — Кот? — Там же, на обмене. Недавно откопал что-то новенькое. В ямке меж ключиц Андромеды виден гладкий медовый камешек под цвет глаз — правда, теперь на новом шнурке. Запястье охватывает нитяной браслет. Не тот, просто такой же. — А твои? Эней? — На следующей неделе организует выставку. — Фрейя? — Начала писать книгу. Такую, полухудожественную. Со слов всех, кто строил Полис. Знаешь, отец тоже было собирался… но считает — она напишет лучше. — Ну, ему виднее. Кхм… Леа? — Занимается вопросами культуры. И, знаешь, есть у неё одна идея… У развилки дорожек они задерживаются рядом со скульптурой, появившейся здесь недавно. Она кажется очень лёгкой — настолько гибки и стремительны её линии. Два человеческих очертания — рука в руке — в бесконечном счастливом мгновении полёта… Крыльев у изваяния нет, но вся композиция непостижимым образом кажется крылатой. Более того — созвездием. Персей смотрит долго. Затем отворачивается на целых полминуты, усиленно делая вид, что счищает невидимое пятно с рукава. — Ты мастер, Меди, — говорит он хрипловато. — Они. Вылитые… — Да что ты, не придумывай, — машет рукой Андромеда. — Я делала только наброски. Незаданный вопрос повисает в прохладном воздухе. «И всё-таки они были лучше нас?» «Может быть. Но так вышло, что мы оказались сильнее». Небо сквозь Купол отчётливо темнеет. — Может, потом в этот твой… «глупый дом»? Там у тебя круто… Да и привычнее как-то. — Тебе удобно там? — Смеёшься? — Персей вскидывает брови. — Я на голой земле ночевал сто раз! Хотя… Нет, дело вообще не в этом. Просто спать под этими бетонными потолками у меня… пока не всегда выходит. Как в клетке. — Волчонок, — Андромеда кладёт руку ему на загривок. — Дикий и не приручается… — Со-зве-здие Волчонка, — задумчиво выговаривает он. — Нет, не звучит. Созвездие Бродяги. Смешно было бы, правда? — Забыл, Персей? Мы там уже есть. — Она поднимает руку к небу. — И были всегда. — А, точно же. Кстати! — Голубые глаза оживляются сложной мыслью. — Мне отец недавно странную какую-то хрень рассказал… Не поверишь, из физики. Я до конца, по-моему, так и не понял… Словом, мы правда можем одновременно быть ими. Или там же, где они? — Персей трёт лоб. — Блин, запутался… Короче, проверить это пока нельзя. Но… — Но в это можно поверить, — договаривает Андромеда. — Смотри-ка, куда пришли! Давно тут не была. Небольшая деревянная сцена стоит в удобной части парка. Даже земля вокруг приподнята плавным полукругом, словно нарочно предназначенным для зрителей. — Заберёмся, а? Персей подсаживает её на подмостки и легко взлетает следом. Поверхность сцены под ногами кое-где пестреет опавшими листьями и кажется совсем новой, будто на неё ещё не ступали. На миг у обоих возникает лёгкое чувство, что всё вокруг — лишь декорации для чего-то большего. Вплоть до матового фонаря, наполовину скрытого листвой. Сорвать этот флёр — и за ним проявится какое-то новое, следующее измерение… Наверное, тут есть связь с заумной теорией Барда. Или это просто свойственно любой сцене — ненадолго прорезать границы миров? — Серьёзно, обо всём этом можно было бы написать целую пьесу, — глубокомысленно бросает Персей. — Шекспир отдыхает. — Вот и пусть отдыхает, — Андромеда улыбается чему-то в темноту, словно разыскивая лица знакомых в призрачном зале. — Ещё переврут половину… — Вот именно. А умное лицо делать нам. — Оно тебе идёт. — Полегче, мисс! Драма превращается в комедию! — Давно пора, Персей, — Андромеда подходит вплотную, чтобы спрятаться в его распахнутой куртке, под его чересчур осторожными руками. — Давно пора… А то все эти драмы, по мне, тянутся уже слишком долго. КОНЕЦ