Lullaby to trains

За столом сидело четверо и я. Может, было больше людей, но дальше вытянутой руки я не видел. Стол постоянно менял свою форму: его углы врезались мне в грудь, а потом обвивали мои руки. Было так шумно, что я не мог разобрать ни единого звука: все вместе они сливались в ничто. Во рту пересохло. Наконец, стол прогнулся к полу, а затем поднялся вместе с тем, что мы, насколько я помню, не заказывали. —Что это? — спросил кто-то из-за моей спины. —La faute, — ответил возникший из ниоткуда официант, сверкая янтарными зубами, — скоро этого блюда уже не будет в меню, поэтому запаситесь этим деликатесом напоследок. Тухлая рыба жалобно смотрела на меня: «я лишилась воздуха ради тебя, осмелишься ли ты меня съесть?». Завоняло спиртом. Официант с щедростью и изяществом облил рыбу. Вспыхнула спичка, и рыба закатила глаза: «можешь смотреть на мою смерть, но я никогда не желала себе такого». Блюдо вспыхнуло и загорелось. В зале становилось жарко. Все стали снимать пиджаки и расстёгивать рубашки; я видел, как слетали белые парики. Я не видел их лиц; может, они уже расплавились. Но одно я знал точно: я тоже горел. И, может, не я один. Лишь официант так и стоял, с гордостью смотря на блюдо, что нам преподнёс. Яд, который парализует от одного твоего взгляда. Пожар, который нельзя потушить. Вина — блюдо, которое подают натощак. Я увидел, как группа людей снимает со своих голов белые колпаки. Я чувствовал себя той тухлой рыбой, смотря на них такими же страшными глазами. Если в качестве чаевых вы принимаете людские души, то поверьте, наши вам ни к чему.