Фениксы

      Лучи сентябрьского солнца, пробиваясь сквозь кружевные занавески, тихо опускались на деревянный пол. Осень редко радует солнцем, но только вступая в свои права она ещё позволяет появиться светилу на небосклоне во всей красе. Прозвенел будильник, и теперь, когда сон прощался со своей властью надо мной, можно было услышать робкое тиканье механизма.       Пора вставать. Холодные доски заскрипели под ногами. Чайник зашумел тихо и ненавязчиво, однако от минуты к минуте становился все более недовольным и громогласным.       В осеннее утро всегда особенно приятно пить горячее какао, от которого поднимается вверх кружащийся, извивающийся парок, прилагая к напитку бутерброды с сыром и колбасой. Классический вариант, да.       Берёзы за окном кропили дорожки жёлтыми листьями. Надо выйти на улицу. Обязательно, пока не полил дождь. В сентябре ведь так странно: сейчас солнце, а пройдёт буквально полчаса, и откуда-то возьмутся тучи, и заморосит, и моросить будет дня три, а может и до самой зимы. Но пока ясно: нет ничего лучше, чем посетить поля. Рожь убрана, осталась только голая земля до самого горизонта, а от горизонта вверх — небо. Лазоревое, светлое, прозрачное, а по небу плывут и блестят паутинки. Ох уж эти паутинки! Противные, того гляди осядут на тебя, потом не оберёшься, но всё же есть в этом явлении нечто необыкновенное и даже таинственное. Это нечто хрупкое, полупрозрачное, но цепкое, как… … воспоминания.       До чего легко они исчезают, стираются из памяти на первый взгляд, но стоит только прозвенеть знакомому звуку, мелькнуть блёклому изображению, как слева что-то пленительно щемит, брови сдвигаются в напряжении, и тут оно возвращается со всеми старыми чувствами, со всеми старыми симпатиями, и долго не затухает, а так и горит в душе, перерождаясь в уголь опыта.       Облаков не было, но смотреть вверх было почему-то даже интересно, вроде бы эта голубизна так далеко, а кажется, и рукой коснуться можно. Прыгаешь — нет. Высоко.       Журавлиный клин рассекает светло-синюю гладь пополам с громким жалобным курлыканьем, прощаясь и надеясь на скорое возвращение. А долго ли ждать? Чуть больше полугода. Много ли? Трудно сказать. Но зима всегда тягучая, ледяная и вся белая, как лист бумаги, на котором ничего нельзя нарисовать.       Будем ждать.       На деревьях всё меньше и меньше листвы, всё ближе и ближе первые вьюги.       Клин улетел.       Дома было тепло и также безмолвно. В печке гудели дрова, потрескивая. Огонь, красно-жёлтый, метался по дереву. Всё также тикали часы. Странно думать, что сейчас, в этом славном умиротворении, что-то может без остановки бежать вперёд. Эх, время. И есть ли ты на самом деле, и такое ли каким, мы тебя чувствуем, представляем. «Тик-так» в ответ и ничего больше. А жалко и страшно. Солнечный луч падает на оклад старинной иконы и так ярко светит, что слепит глаза. «И неужели бог только в ней?..»       С севера нахлынули серые облака, по окнам хлестнул ветер и захлопнул форточку. Теплее будет. Дрова стали тлеющими, алыми углями, а кирпичи печки горячими — не коснёшься. Заморосило и погрузилось в непроглядную белую, молочную дымку. И так до первых декабрьских снежинок…