Надеюсь, я не единственный друг у себя

Копни поглубже, чтобы стало кристально ясно

«Хотел бы я, чтобы у меня было два лица, чтобы понять, какая теория работает:

Кричать на углу улицы или ловко маскировать слова.

Я снимаю свое лицо у двери, потому что не знаю, за кого они меня примут.

Думаю, что если расскажу им, что я натворил прошлой ночью

И попался ли я, они могут

Объявить войну, так как это правда» - Twenty One Pilots – Clear

— Это, кстати, Шарлотта, моя девушка. Вчера много было всего, не успел рассказать. После фразы «моя девушка» у ирландца внутри всё съёжилось, ноги подкосились, и приветливая улыбка исчезла с его лица. — Ой, Эндрю, привет! Не знала, что мой Бенедикт занимается благотворительностью и подбирает неудачников к себе. Шарлотта была язвительная и жёсткая девушка, собственница. Она сделала точный акцент на «мой Бенедикт» дабы показать, кто здесь главный. На её высказывание был незамедлительный ответ от Эндрю: — Сам удивлён, что вас он подобрал. Бен не из таких. В квартире чувствовалось напряжение, и было понятно, что англичанин становился третьим лишним в этом споре. Общение не заладилось с самого начала между Шарлоттой и Эндрю, а всему ценой лакомый кусочек — Бенедикт Камбербэтч. — Я пойду сделаю чай. Ответа не последовало, лишь оба оппонента проводили его презрительным взглядом. Эндрю вернулся в гостиную и сел на свой обжитый диван. Шарлотта проследовала за ним и села в кресло напротив. Стояла неловкая тишина. Бенедикт вернулся с подносом и тремя чашками. Когда он протянул чай Шарлотте, та с издёвкой спросила: — А это случайно не тот диван, на котором у нас был с тобой первый раз? В этот момент Эндрю поперхнулся, а Бенедикт вытаращил глаза, но промолчал. Чаепитие растянулось, и время просто убивало своей медлительностью. Ирландец уже не думал, что всё складывается в его пользу и что ему лучше будет покинуть этот дом, вернувшись в Ирландию. Тишина была не то, чтобы неловкой. Она была оглушительной. Шарлотта обладала хорошим чувством стиля, но не манерой речи. У неё не было культуры общения, и она любила давить на людей. Вероятно, девушка получала большое удовольствие от конфликтов и от того, как умела выводить окружающих из себя. Вот, чашки опустошены и Бенедикт, собрав сервиз у каждого, помчался на кухню, дабы избавить себя от этого напряжения. Шарлотта пошла за ним. Эндрю остался снова один и желал, чтобы этот вечер поскорее закончился. — Ты это серьезно? — Что? Тебе не понравился чай? — Я не про это. На сколько по времени ты оставляешь у себя этого актёра массовки? — На столько, сколько ему потребуется. — А как же мы, Бен? Ты подумал об этом? Ничего, что мы планировали будущее, и в нём нет места для ирландца. — Иногда будущее непредсказуемо и приходится менять планы. — Ты хочешь променять меня на него? — Я этого не говорил. Слушай, дай ему и себе время привыкнуть к этому. Правда. Он хороший человек. Я понимаю, что это сложно, но найдите компромисс. Ты — моя любимая девушка, а он — мой лучший друг. Вы должны ладить между собой. — Нет, Бен. Это я дам тебе время подумать. Меня такой расклад не устраивает. Ты — актёр всемирного масштаба, тебя наградила сама Елизавета вторая, у тебя ведущие роли в кино и сериалах, а ты спутался с каким-то проходимцем из Ирландии, да ещё и помогаешь ему. Это не твоё общество и оно тебя погубит. В общем, я думаю, ты сделаешь правильный выбор, подумай, а мне пора идти. Бенедикт сидел и даже не стал провожать её. Шарлотта захлопнула дверь. Находясь в разных комнатах, оба актёра вздохнули с облегчением. Бенедикт сидел на кухне и думал, что делать дальше. Его только что бросила девушка всей его жизни (как он думал), с которой они были достаточно долго. В дверях стоял Эндрю и, мило улыбаясь, спросил: — Так…я твой…лучший друг? — А ты, получается, всё слышал? — Ну, Шарлотта не закрыла дверь, поэтому да, слышно было очень хорошо. — Прости за этот цирк. Не надо было мне этого делать. А сейчас стоит выбор между тобой и Шарлоттой. — Тебе необязательно делать выбор. Я просто могу уйти и вернуться в Ирландию. — Да, так будет лучше… Скотт немного удивился. — Да я не серьёзно, — с ухмылкой выдал Бенедикт, — ты потерял работу, я девушку, вместе с тобой мы выберемся из этого. Я бы не хотел, чтобы ты возвращался в Дублин. Что тебе там делать? А здесь мы общими силами попытаем удачу. — Даже не знал, что в тебе столько энтузиазма. Спасибо, Бен, повторюсь, я твой должник. — Должник, ты ходил в магазин? Или прокрастинировал весь день, лёжа на диване? — всё ещё смеясь, продолжал англичанин. — Да, я ничего не сделал. Но зато я был у Уилсона. — А вот это большое дело. Но сейчас уже вечер. Может, поговорим? — Что? — смущённо спросил Эндрю. — Поговорим по душам. Смотри, в окне сейчас звёзды и виден парк. Очень красиво. Я бы хотел узнать тебя лучше, раз уж так сложилось, что ты мой лучший друг. А ведь кроме как «коллеги по цеху» я тебя практически не знаю. К сожалению, не так часто мы с тобой в последнее время пересекаемся вне съёмок. Мне интересно узнать настоящего ирландца. — Ох…ну…почитай в википедии…что там обо мне пишут. — То, что ты гей. При том, что от тебя лично я этого ни разу не слышал, и ты не рассказывал ни об одном своём молодом человеке. — Ну, во-первых, это не совсем так. Личная жизнь она для того и личная, чтобы о ней почти никто не знал. А во-вторых, у меня была девушка. Я был поистине счастлив с ней. Но всё сложилось против нас. Она скончалась за неделю до моего дня рождения. Я был юный и без ума влюбился. Её звали Лили. Мы ещё жили тогда в Дублине и даже не думали о переезде в Лондон. Она была неизлечимо больна, как оказалась…порок лёгких. Это наследственное. Ей хватило мужества это выдержать, и до самого конца Лили боролась с болезнью и умалчивала об этом. Она была невероятная: длинные русые кудри, карие переливающиеся глаза, красные щёки, тонкие музыкальные пальцы. Слишком нетипичная ирландская внешность. Ростом она была как я, может даже меньше. Я влюбился в её голос, её смех. Я наслаждался её улыбкой и ямочками, которые появлялись на её лице, когда я дарил ей цветы. Я уже играл тогда в театре, но не рассматривал себя в большом кино. Она хотела быть художницей и чаще всего рисовала маслом. К сожалению, это неблагодарная профессия. Несмотря на то, что мы жили в столице, желающих купить её картины, было мало. Иногда я просил своих сестёр купить у неё картины. Я восхищался её талантом и тем, каким она была человеком: Лили верила в меня и поддерживала с самого начала и до конца. Такая чистая и искренняя, добрая и открытая. Она часто грустила, ночами плакала, но всегда надеялась на лучшее. Знала, что неизлечимо больна, но продолжала бороться. Я строил планы на будущее вместе с ней. Первая любовь…она такая…ослепительная, пусть даже после неё остаётся большая дыра внутри тебя, ты разбит и счастлив одновременно. Я любил Лили. Очень сильно. Нам было по семнадцать лет. Не успело стукнуть мне девятнадцать, как случилась эта трагедия. Я искал причины в себе и на тот момент закрылся от общества. Я был очень религиозен, но после того момента, я немного отошёл от этой темы. Я ни в коем случае это не отрицаю, просто не понимаю некоторые библейские вещи. Долгое время я был одинок как морально, так и физически. Я никогда не задумывался о своей ориентации. Случилось так, что мне предложили первую роль в Лондонском театре, а для этого надо было переехать. И тут я подумал, вот он, шанс увидеть Королеву, познать культуру и, разумеется, остаться там. Человек, который организовывал это всё, был большой шишкой и мог обеспечить любого. Его звали Генри. У нас было хорошее общение, но ничего не предвещало беды. Он очень хорошо умел заговаривать зубы и дурить разум девушкам, но вот уж не думал, что торкнет и меня. Да, он мне понравился, но это сложно было назвать чувствами. Скорее, просто симпатия. Генри всегда удавалось располагать к себе, казаться милым, но то, что скрывалось за этим образом, было страшно представить. Он проворачивал большие сделки, и достаточно людей после общения с ним были на большом экране, но это стоило не мало. Что же случилось со мной? А случилось вот что. Генри начал охаживать меня, «подкатывать», говоря на сленге, и разумеется, дело дошло до интима. Не могу сказать, что я был доволен или расстроен в тот момент, это было странно, потому что никогда бы не подумал, что такое случится со мной. Я думал, хорошо ли это или плохо и что я вообще творю. В конце концов, выяснилось, что я получаю свою роль, потому что переспал с ним. На следующий день об этом знал весь театр, и Генри выставил меня идиотом, сам того отрицая. Я хорошо помню, как мне стало плохо в тот момент, и я побежал в гримёрку, где увидел рыдающую девушку. Я спросил, что случилось, а она, задыхаясь, мне рассказывала, какие вещи творил Генри. Как оказалось, что не только с ней. Выяснилось, что он опаивал девушек, которые ему нравились, спал с ними, чаще даже против их воли, после чего говорил, что даёт им роль в кино и отправляет в Лондон. Грустная и страшная история. После этого случая я отказался от всех ролей в этом театре. Я больше не желал там работать. У меня было чувство, что меня «поимели» во всех смыслах этого слова. Эту девушку я с трудом успокоил. Позже мне рассказали, что она проходила реабилитацию. Ситуация с Генри разрешилась, когда в театре проходила проверка. Разумеется, все единогласно были против этого человека. Каждый рассказал свою историю. Денег Генри хватало, чтобы откупиться, но его даже не стали слушать и молча посадили, лишив его всех наград и премий. Сейчас этот театр держится на юных ребятах и девушках, которые ещё учатся в школе. Лучше так, чем то, как было. Как я переехал в Лондон? Просто копил деньги и купил билет в один конец. Я много работал. С самого детства. Я понимал, что жить в Дублине мне не хочется и надо уезжать. Мой каминг-аут, где я сказал, что являюсь геем, был не столько, сколько под всеобщим давлением, сколько мне надо было стать актёром. Моя жизнь шла под откос, и я начал сдаваться. Было актуально «быть геем». В Англии их показывают чаще, чем натуралов, увы. Крутят повсюду. Премии, награды. Но мне и это не особо помогло. Я не могу заявлять полноценно, что являюсь таковым. Мне важна в человеке душа, а не то, какого он гендера. Я бы многое отдал, чтобы вернуть Лили, но это, к сожалению, невозможно. Да, мне достаточно пришлось пережить, чтобы стать тем, кто я есть. Издёвки, травля, избиения. И да, у меня была жуткая дикция. Сейчас я актёр второго плана в лучшем случае. Но я это я. Я остался тем, кем я был. Я остался человеком, а по мне это важное качество. Если тебе была интересна моя личная жизнь, то, думаю, ты услышал мою историю от и до. Пожалуй, ты первый человек, с кем я поделился своими переживаниями, поэтому будь добр, отнесись к этому с уважением. У вас, англичан, уважение заложено в крови. Бенедикт слушал всё происходящее с большим интересом. В нём проснулось сочувствие. Ему было сложно сказать всё, что он думает об этом разговоре. Также Бенедикт боялся взболтнуть лишнего и осмыслял каждое своё слово. — Спасибо, что поделился этим со мной. Для меня это большая честь. Я понимаю, что прошлое не исправить, но может, я могу тебе как-нибудь помочь? — Как? Побыть эмоциональной подушкой? — Хорошо, а что ты тогда хотел бы от меня? — Ну…может тогда расскажешь о себе, что я не знаю? — Так почитай википедию, там же всё написано, выражаясь твоим языком, — с ухмылкой сказал Бенедикт, — ладно, так и быть, но ничего особенного в этом нет. Ты сам знаешь, что люди любят слушать грязь про других, возможно, это тешит их самолюбие и делает на позицию выше остальных. Люди любят собирать сплетни и черноту с каждого человека, оставаясь белым на виду. И тебе бы я стал рассказывать исключительно свои светлые стороны, а не ошибки прошлого, не будь ты тем, кем действительно являешься. Ты сказал, что были издевательства, травля…не представляешь, сколько с этим сталкивался я. Особенно в школе для мальчиков. Из меня же растили истинного благородного англичанина. Манеры, речь, походка, поведение. Но как надо мной издевались за мою внешность. Несколько раз меня били за то, какое у меня «странное лицо». Про фамилию я уже молчу. Сейчас мне удалось сделать из этого шутку, которая впоследствии стала моей фишкой. Сам знаешь, как люди любят подхватывать всякие несуразицы. Я всегда пытался быть идеальным мальчиком, чтобы радовать родителей, потому что они так хотели. Но я понял, что таким образом от меня ничего не останется, если я буду следовать за своими родителями. В отношениях с девушками я всегда был джентельменом. Сейчас мне сложно так рассуждать о себе, потому что я смотрю на ситуацию с Шарлоттой и понимаю, что здесь я ошпарился и очень горячо. Да, я любил её и был счастлив, но мы не подходим друг другу. Я слишком покладистый и мягкий для неё, а ей нужен человек постарше меня, солиднее и богаче. Дело не в деньгах, дело в связях. Мы разные и это надо принять. Ты наверно знаешь, как я люблю и уважаю женщин, но иногда пути расходятся и это надо принять. К сожалению, я не асексуальный Шерлок, которого интересовала только работа. У меня была семья, которая сейчас не хочет меня видеть, не хочет меня знать. Да, там где-то растут мои дети, а им и нет вовсе дела до того, кто их отец, потому что их воспитывает другой человек. Но это совсем недавнее прошлое. Каких-то ярких жёстких вещей, ломающих мою психику, не было. Разве что ряд смертей в семье, не более. Знаешь, тебе никогда не казалось, что ты проживаешь свою жизнь зря, оставаясь в тени? — Это сарказм? Потому что звучит это именно так. — Нет, повторюсь, я не хотел тебя обидеть. Просто всё равно внутри меня ощущение, что, несмотря на мои почести, я остаюсь для людей «страшной выдрой с трудной фамилией». Почти никто не помнит меня в роли Хокинга или Тьюринга, зато все смеются от фразы «Дормаму, я пришёл договориться». Почему-то люди любят потехи и глупые шутки, но никого не интересует история и что за ней стоит, никого не интересует что-то действительно важное. Всё же английские актёры это не американцы, у которых слава чуть ли не с самого начала их карьеры. В большинстве своём американским актёрам либо везёт, либо мечты имеют место быть. Но знаешь, что, Эндрю? Я верю в тебя. Ведь ты мой друг. И я думаю, вдвоём с тобой мы сможем прорваться сквозь лондонский серый дождь в солнечный красивый калифорнийский закат. — Бен, мне бы очень хотелось верить в твои слова. Но я в полной растерянности. Ты очень хороший человек и я боюсь подвести тебя. Я и так безмерно благодарен тебе. Спасибо, что не остался равнодушным и принял меня. Принял таким, какой я есть. Кроме тебя в Англии мне больше не к кому пойти. Да и ты сам знаешь, просить о какой-то услуге я не могу. Приходится наступать на горло. — Тебе необязательно мне что-то отвечать. Я сделал, потому что это благочестиво. Потому что это правильно, благородно…а ещё потому, что ты всё-таки мой друг. В комнате вдруг повисла тишина. Но уже не такая напряжённая как в момент нахождения Шарлотты. Холодный воздух и полный мрак добавляли интима в атмосферу этого душевного разговора. Британцы сидели друг напротив друга. Ночной свет от фонарных столбов из окна очерчивали скулы Бенедикта. Скотт – напротив - находился в кромешной темноте. Словно ангел и демон, но оба с потерянным чувством к этой жизни. Эндрю не выдержал и нежно поцеловал Бенедикта. Холодное дыхание обвило шею. Англичанин поддался на поцелуй, но это было неожиданно для него. Он открыл глаза и спросил: — Что…что это было? Молчание повисло и, казалось, стало ещё холоднее. — Эндрю, - продолжил Бенедикт, - мне приятно осознавать, что я…что ты… Тут ирландец резко вскочил и, дрожа, разбрасываясь односложными фразами, кричал: — Я!...Отстань!...Ненавижу!...Ничего!...Прости!... Скотт молниеносно помчался в ванную, дабы смочить глаза от наворачивающихся, еле сдерживаемых слёз. Он не мог контролировать свои эмоции, и был податлив сентиментальности. Англичанин поднялся с пола и пошёл за Эндрю. Постучавшись, он тихо произнёс: — Ты не должен винить себя за это. Если хочешь поговорить со мной, просто открой дверь. —Иди к чёрту! Оставь меня. Им овладевали гнев, тревога и панический страх. Он весь трясся, и руки находились в состоянии мандража. Ирландец понял, что совершил ошибку, снова поддавшись губительным чувствам. Пытаясь безуспешно успокоить своё тело, он взглянул на левую руку. Вспомнив эти шрамы, Эндрю начал глубоко дышать, жадно глотая воздух. Придя в себя, он крикнул: — Я в порядке. Прости. Я не хотел. — Мы можем забыть про это. Наступила одинокая и губительная тишина. Шаги Бенедикта отдалялись. Время близилось к глубокой ночи. Судя по всему, англичанин уснул в своей комнате. Окончательно оправившись от потрясения, Эндрю тихо прошёл к себе. Завернувшись в одеяло, он осознавал всё, что сегодня было. Его не отпускали холод и чувство вечного одиночества. Он уснул ближе к утру.