С запахом грейпфрута

      — Послушай, — не замечая, как переходит на «ты», Миша взмахнул рукой в сторону двери, не имея представления, что сказать дальше. Наорать и выгнать? Глянул на врача исподлобья, вздохнул и отступил назад.       В спальне, окна которой выходили на северную сторону, и в солнечные дни было сумрачно, а в дождливую погоду — совсем уныло. Завернувшись в плед, с притупленным удивлением, Миша наблюдал, как посторонний в общем-то человек хозяйничал в его квартире. Ходил по комнатам, закрывал-открывал окна, хлопал дверцами холодильника. Всё это раздражало. Очень раздражало. Хотелось тишины. Хотелось покоя. Себя, в конце концов, хотелось пожалеть. Без свидетелей. Выгнать бы. Но было плохо, так плохо. И очень холодно. До трясучки. Какие ему таблетки дал Монастырский, Миша даже не вникал, просто проглотил, после чего уронил голову на подушку и закрыл глаза.       — Готовить я не умею, да, собственно и не из чего, — рассматривая фотографии на стене, резюмировал Монастырский. — Единственную повесившуюся в твоем холодильнике мышь я откачал. Как врач был обязан. Прости. Так что еду заказал, привезут через час.       Ответа не последовало.       Старые ходики, уютно вписавшиеся среди фотографий, маятником задавали такт времени. Аккуратно повесив медицинский халат на спинку кресла, Дмитрий забрался к Мише под плед и крепко прижал его к себе, всем телом ощутив, как того колотит, несмотря на жар. Вскоре зубы стучать перестали. Постепенно Мишины кулаки, упиравшиеся в Димину грудь, раскрылись вспотевшими ладонями. И, прижавшись теснее, Миша как-то разом весь обмяк, дыхание выровнялось.       Возникшую тишину даже мерный стук часов не нарушал, а будто сильнее подчеркивал её. Монастырский без интереса наблюдал за отблескивающим медью маятником. Просто так, чтобы не уснуть, чтобы отвлечься. Но в голове всё равно царил восточный базар, где каждая мысль, эмоция, даже мимолетное ощущение громко кричали, зазывая его к себе и суля «райское блаженство», а сверху толстым слоем, как шоколадом «Сникерс», всё это заливала радость. Абсолютно бесстыжая. Ведь радоваться болезни другого человека — аморально.       — Аморально, — шепотом вслух согласился с последнею мыслью Монастырский и прижал взмокшего Мишу к себе еще крепче, заодно проверяя, везде ли подоткнут плед.       Кроме знакомого куриного бульона и брусничного морса в заказе обнаружился суп-пюре из тыквы и…       — Я не буду это пить, — Миша отодвинул высокий стакан с зеленой густой жидкостью.       — Тебе не нравится шпинат? — Монастырский пригубил напиток. — Очень даже ничего.       — То есть у него не только название странное, но и состав тошнотворный?       — Чем тебе название не поглянись? Сму-узи, — специально растянул слово и с трудом не расхохотался, когда Мишина губа брезгливо дернулась. — У него в составе еще апельсин, и финики, и…       — Сладкий соус: хрен с говном, — беззлобно подытожил Мишка, заходясь в кашле. — Пей сам, Айболит. Если через час не помрешь, я допью.       Даже сквозь стены Мише слышалось ровное дыхание Монастырского, спящего в гостиной на диване. Впервые со дня переезда сестры к своему парню, а затем и мужу, Миша спал в квартире не один. Ходики отбили час. Но то ли организм выспался, то ли мысли беспокойные уснуть мешали, но сон не шел. Правильно тогда Лидка сказала — Монастырский был красив, чертовски красив. И хотя врач не был в его, Мишкином, вкусе, объективного положения дел это не меняло. Отчего становилась еще менее понятной его настойчивость.       Миша перевернулся на другой бок. По стене скользили отсветы ночных огней города. Сквозь приоткрытое окно доносился редкий шум машин. Тихо и спокойно… Тихо и спокойно. И не одиноко.       Прихватило в этот раз не на шутку, серьезно. Да так что первые дни стерлись из жизни напрочь. На работе кое-как отпросился, без больничного, чтобы не потерять в зарплате, пообещав сделать все расчеты удаленно. Усевшись у балконного порога на табуретке (на улицу-то выходить вообще не было сил) и прикрыв устало глаза, Мишка слушал нудно-нравоучительный выговор шефа о том, что проект не закончен, что это безответственно — заболеть в такой важный для компании период, но по интонации слышал — тот вроде даже и рад был случившемуся.       Что ж за погода такая? Менялась, будто кто палочкой волшебной махал в истерике. С улицы тянуло полуденным жаром. Даже ветер, что раздувал парусами шторы, был горячим. Хорошо.       Монастырский приезжал каждый день, открывая дверь сестриными ключами. Большая мышь с куском сыра в лапках на брелке ехидно улыбалась Мишке каждый раз, когда опять и опять оказывалась на ключнице рядом с его связкой.       — Ля, ты крыса! — качнул пластикового зверька пальцем и вернулся в комнату.       Постепенно привыкая к присутствию Монастырского в своей квартире, Мишка с внутренним ужасом осознал, что стал ждать момента, когда в замке поворачивался ключ, что стало нормальным видеть в ванной по утрам кого-то кроме себя в отражении в зеркале.       — Почему опять сидишь на сквозняке? Или тебе понравилось? — поиграв бровями, Дмитрий легонько подтолкнул Мишу к дивану.       Чего уж спорить? И впрямь полегчало после того, как Монастырский начал делать уколы. Мишка смущался, оголяя задницу, но деваться было некуда, болеть — еще хуже, чем лечиться. Пару раз доктор в шутку звонко шлепал по мягкому месту, чем вызывал бурю негодования у краснеющего пациента.       — Да блин!       — Это анестезия, — невозмутимо пояснил Дима, прижимая вату к месту укола и натягивая трусы с защитного цвета трениками обратно на многострадальный Мишкин зад. — У тебя уже шишки, вечером йодную сетку нарисую.       — Так и скажи, что хочешь на меня без штанов посмотреть, — мрачно хмыкнув, Миша побрел к холодильнику, прикидывая в уме сколько еще колоть. Монастырскому смешно, а Мишка уколов боялся до одури с детства. Может и была тому какая причина, но она не вспоминалась. А вот ужас перед шприцем доходил до паники.       Монастырский даже не поверил сначала, когда Мишка вдруг попытался с ним договориться о «может, не надо». А когда понял, что всё серьезно, вздохнул и выдал: «Надо, Федя. Надо.»       — Ну, на тебя без штанов я уже насмотрелся досыта, — донеслось в ответ. Дмитрий выбросил пустую ампулу и шприц в мусорное ведро. — Да и исколотый зад — не входит в число моих сексуальных фантазий.       — Мммм, — Мишка внимательно изучал содержимое полок. — Ты когда плов купил?       — Вчера, у узбеков.       — Слушай, я, правда, не хочу его сейчас, — будто извиняясь, взглянул на Монастырского. — Давай картоху пожарим? Я сам все сделаю.       — Картоху так картоху, — пожал плечами Монастырский и потянулся за ножом. — Грей сковородку.       На асфальте по нарисованным классикам прыгали девчонки, в песочнице окопались мальчишки. В тени на лавочке за кустами ирги шумела молодежь. Подперев кулаком щеку, Мишка с балкона тоскливо наблюдал за кипящей за бортом жизнью.       — Хочешь, давай выйдем минут на пять, — Дмитрий накинул на его плечи рубашку и встал рядом.       — Пять минут я и здесь постою, — не глядя на него вздохнул Миша. — Я в город хочу. Элементарно за хлебом сгонять. И вообще, — развернулся к Монастырскому. — Ты почему после смены ко мне пришел? Мне кажется, я не по твоему профилю пациент.       — Абсолютно точно по моему, — как само собой разумеющееся ответил Дмитрий. — А выспаться и у тебя могу.       — Послушай, — Мишка прищурился на солнце и почесал большим пальцем бровь, подбирая слова. Скользнул многозначительным взглядом по паху врача. — Давай начистоту. Тебе экзотики в жизни не хватает? Чего ты от меня хочешь? Я же вижу. Твой градусник…       — Однажды обязательно, — Монастырский даже спорить не стал. Глупо и бессмысленно. Конечно, он его хотел. Даже от запаха его геля, от простого прикосновения — «поднималась температура». И было бы странно, не будь оно так. Они оба давно не подростки, так какой смысл играть в «стесняшки». Но одно дело хотеть и совсем другое — тащить в постель. Вот нет. Тут или всё или ничего. И лучше, безусловно, всё. — Но не сейчас. Сначала ты меня полюбишь…       Мишкины брови медленно поползли вверх, а потом он расхохотался. Громко. Звонко. И горько.       — Фигасе планы. И зачем тебе моя любовь?       — Занадом, — хотел закурить, но передумал. Не так он себе этот разговор представлял. Да он его вообще никак себе не представлял, не успел еще.       — Логично, логично, — усмехнулся Мишка. — Так зачем тебе любовь человека, которого ты не знаешь?       — Я тебя знаю, если посчитать, почти два года.       — Да ну?       — Ну да. Помнишь мужика в сортире на свадьбе твоего… приятеля? — дождался, пока Миша напряжет свою память и неуверенно кивнет. — Ну, вот это был я.       Чуть склонив голову набок, Мишка всмотрелся в лицо Монастырского. Красивое лицо. Правильное. И всё равно не узнал. В памяти маячил мутный силуэт. Но кто это, что это и зачем это — отсутствовало напрочь.       — И добрый доктор Айболит влюбился? В меня? Прям там, в туалете?       — Нет, часом раньше, на балконе, — даже не улыбнулся Монастырский.       Усмешка сползла с Мишкиного лица. Оттолкнувшись от балконных перил, Миша хотел вернуться в комнату, но Монастырский его поймал за руку поверх локтя. Не больно, но крепко. Притянул к себе. Коснулся губами его губ. Именно коснулся, не мазнул случайно. Нет. И Мишка это понимал по тому, как Монастырский ловил его взгляд, цепляясь за каждый отблеск эмоций. Не прошибло током. Не ухнуло сердце. И озарение внезапно не обрушилось. Но из сумрачного сумбура мыслей, будто спросонок, неожиданно выползло «а почему, собственно, нет?»       — Пойдем ужинать, — вдруг сменив тему, Миша высвободил руку и закинул её на плечо Монастырского. — Нет любви более искренней, чем любовь к еде. Не помню, кто сказал, но мудрый был мужик.       — Тогда не здесь, — и предвосхищая ещё не заданный вопрос, Дмитрий добавил: — Ты же дома сидеть заколебался.       Почему Монастырский привёз их именно в «Prокофий», стало понятно, когда официант выставил с подноса точный дубль прошлого заказа. Вскинув бровь, Мишка взглянул на врача. Значит, уже тогда тот торил к нему дорожку. И получается… почему нет?.. очень даже возможно… что никаких проблем с палатами в роддоме не было. Просто Монастырский «налаживал мосты» с Лидой. И судя по ключам, весьма успешно. Жук молчаливый.       Миша чуть заметно качнул головой.       За соседними столиками шумели, смеялись, пробовали друг у друга кофейные коктейли. Справа две возрастные дамы с серьёзными лицами делились друг с другом будничными «ужасами», судя по долетающим обрывкам фраз — перемывали кому-то кости. На мониторе высоко в углу мелькали клипы, большая часть которых никогда не появлялась на музканалах. Шумно. Суетно. Много глаз.       — Чего хмуришься? — Монастырский под столом легонько толкнул носком туфли Мишин кроссовок. — Прикольно же. Здесь люююди. Много людей. Ну же. Улыбнись. Я знаю шикарнейший клуб. Как оклемаешься, отвезу тебя туда. А пока только так, — сокрушенно прищелкнул языком. — Чай да каша — радость наша.       Мишка вдруг подался вперёд, облокотившись на стол и спросил негромко, чтобы лишние уши не уловили:        — То есть Дмитрий Сергеевич — любитель ночных загулов по клубам? — пододвинул к себе чашку с латте с затейливым рисунком на пенке. Забавно.       — Ну, а как? — Монастырский скопировал его движение, оказавшись едва ли не нос к носу с Мишей. — Вся молодость в них прошла. Днём горы учебников, ночью — море алкоголя. Вот такая география. Дааа, — протянул, улавливая в темно-серых глазах напротив смешинки и широко улыбаясь им. — Именно там я узнал, как уколы делать.       — В клубах? — вскинул бровь Мишка.       — В учебниках и на практиках! — гордо парировал Монастырский.       — И анестезию?       — Нет, — театрально сник Дмитрий. — Вот анестезию отрабатывал исключительно на тебе.       Мишка отвёл взгляд в окно и закусил губу, чтобы не заржать.       — Ставлю первый плюсик в твою карму.       — Да ладно, — Дмитрий откинулся на мягкую спинку темно-вишневого диванчика. — Это моя фраза.       — Да ладно, — отзеркалил Миша. — И авторские права зарегил?       Внутри просыпалось нечто сравни азарту. Нет. Не любовь. Конечно, не любовь. Ею Мишка наелся досыта. И даже не влюбленность. Но что-то новое, комфортно-приятное.       — А если я скажу, что ты мне неинтересен, отступишь?       — Конечно, — не задумываясь, ответил Монастырский, выдерживая прямой изучающий Мишин взгляд. — На два шага. Чтобы ты мог получше меня рассмотреть и осознать, что ошибся.       Теплая вода стекала крупными каплями по лицу. Мишка провел ладонью по запотевшему зеркалу, оперся обеими руками на раковину и всмотрелся в свое отражение. Оттуда, из зазеркалья, на него смотрел почти незнакомый ему человек. С сияющими глазами.       Спустя полторы недели стало уже совсем хорошо, и Мишка втихаря начал выходить гулять. Кашель почти сошел на нет, и тревожная настойчивость Монастырского «никуда без него не ходить» становилась всё более необоснованной. За период болезни никто из коллег не позвонил и не написал. От начальства тоже исходила тишина, будто никто его и не ждал. Касательно проекта — только «согласовано». Но так даже было лучше, крепче уверенность в принятом решении. Больше ни с коллективом, ни с руководством его не связывали нравственно-этические нормы, и принимая предложение конкурентов, совесть его теперь не мучила.       Сидеть дома насточертело до одури. Да и машину стоило проверить, ведь стояла на улице. Гараж был отдан под отцовский Москвич, который бережно хранился как память. А поскольку память стоит иногда освежать, то и этого старичка «нет-нет да и да» Мишка выводил на прогулку. Вот только чем дольше советский товарищ стоял на приколе, тем сложнее становилось его заводить.       — Да, блин! Что не так-то? — изгвазданая маслом тряпка улетела на лежащую в углу зимнюю резину с Ниссана. Мотор тарахтел на холостых, но глох при попытке выехать из гаража. Дернув рычаг открытия капота, поднял, зафиксировал крышку и заново приступил к ревизии системы зажигания, так как топливную уже перебрал и был уверен в ее исправности.       — А я с цветами! — в руке Монастырского, оценивающе присвистнувшего при виде Москвича, красовалась ветка репейника с цветущими пурпуром колючками.       — Самокритично, — забирая протянутый «цветок», поддел врача, но тот и ухом не повел.        — Это же такое… Офигеть! 407?       Мишка с изумлением наблюдал, как именитый врач с благоговением наглаживал фары и крышу отцовского Москвича. В груди опасливо ухнуло и замерло. В джинсах и бледно-зеленой кенгурухе Монастырский был… Миша тряхнул головой и потянулся за тряпкой вытереть руки.       — Может вас оставить наедине? — уточнил с серьезным видом. — Я ему как раз свечи заменил, так что он теперь ого-го.       — А он на ходу? — Дмитрий сунул голову с салон. — Офигеть. Здесь всё родное?       — Почти, — закусив нижнюю губу, Мишка склонил на бок голову. Таким он Монастырского видел впервые. — Если заведется, можем на нем на озеро сгонять. Сегодня тепло.       Тихое жужжание уведомило о сообщении. Лида откатилась коляску в тень и заглянула в телефон. На экране с ребяческим восторгом на лице акушер-гинеколог Монастырский Дмитрий Сергеевич суетился вокруг старого отцовского Москвича.       «И вот ему ты отдала ключи от моей квартиры» гласила подпись.       Отправленный в ответ смайлик театрально закатывал глаза.       «Не подеритесь из-за машинки, мальчики»       Убрала телефон в сумочку и с довольным видом качнула коляску, убаюкивая сына, но Ясь уже проснулся и задумчиво рассматривал растянутую перед глазами погремушку.       — Слушай, я даже порулить дам, если воды из дома принесешь для радиатора, — Миша протянул пустую полуторалитровую пластиковую бутылку врачу. Но едва тот согласился, добавил: — Недолго! И недалеко!       Монастырский вдруг второй рукой ухватил Мишку за запястье и поцеловал. Резко. Коротко.       — Надуть меня решил, — уточнил он, неспешно скользя ладонью по Мишиной руке вверх к плечу и притягивая к себе.       — Моя машина — мои условия, — вскинув бровь, возразил Мишка. Сердце в груди гулко ухало, учащая свой ритм.       Мишка просто качнулся вперед и всё. Крышу снесло у обоих. Они целовались. Целовались до одури, до посинения, до опухших губ! Монастырский держал его крепко, едва не впечатывая в себя. Его поцелуи смешивались с укусами. Частыми. Болезненно-приятными. Он бы съел Мишку, запер бы, уехал бы в любую глухомань. Что угодно, куда угодно, только бы не выпускать его из рук. Он с ума от него сходил. Как так получилось? Как всё: голос, взгляд, мимика, жесты — в одно мгновение западают в сердце навечно? Без причины. Просто накрыло тогда, почти два года назад, и больше не отпустило. Он пытался быть разумным. Пытался быть рациональным. Не искал. А ведь мог найти. Делов-то было — узнать чья свадьба гуляла рядом и кто свидетель. Мог, но хотел быть трезвомыслящим, пытался строить отношения с другими. Всё пытался делать. Пока Мишка не появился в смотровой.       — Миша, — шептал, слегка растягивая буквы, ведя кончиком носа по бьющейся на шее венке. Как же одуряюще он пах. Лизнул языком мочку уха, потянул губами. Резкий вдох и покрывшаяся мурашками кожа выдали Мишку с потрохами. — Вот ты и попался!       Хотелось большего, намного большего, но нельзя. Не сейчас. Касаясь частыми поцелуями Мишиных губ, наконец, отпустил его.       — За водой — пулей, — Мишка взглядом указал на выход, облизал распухшие губы и широко улыбнулся.       Столько времени просрал, дурак! Дима едва сумел оторвать от него взгляд, поднял с пола бутылку, чмокнул еще раз Мишу в губы и как подросток стартанул к подъезду.       На полках отыскалась чистая тряпка, отвернувшись, Мишка схлопнул ее от пыли, сложил вчетверо и забрался в салон, протереть панель, бардачок, да так, по-быстрому навести марафет. Руки не дрожали от волнения, но лицо горело и лыбилось против воли и болящих губ. Хлопнула дверь и с пассажирской стороны ввалился Влад. Миша даже не сразу осознал кто перед ним, только теперь понимая, что с момента «заселения» Монастырского в квартиру ни разу про него не вспомнил. Ни разу.       — Что происходит, Мишк? — вздернув подбородок, Влад недобро наблюдал, как медленно сползает с Мишиного лица улыбка. — Игноришь меня? Или в черный список внес?       Хотя это Влад знал наверняка. Мессенджеры ему услужливо это сообщили.       — Выйди из машины. Это отцовская! — приказал Мишка сквозь сжатые зубы. Все эти качели: приду-уйду-опять приду реально подзадолбали. Хотя к этому он привык, если вообще к этому можно привыкнуть, но валить причины на него — перебор. Поняв, что Влад выполнять требование не собирается, вышел сам. Громко хлопнув дверью, Влад выскочил следом и перемахнув через капот, прижал Мишку к машине.       — Слушай, — напахнуло алкоголем. Но не будь они сейчас так близко, Мишка этого бы не учуял. Он видел, что Влад зол, но не испытывал ни малейшего желания выяснять причины. Все, что хотел, сказал в прошлый раз, закрыв тему отношений навсегда. А потому совсем не ожидал быть подловленным в собственном дворе, в собственном гараже человеком, давно живущим совершенно в другом конце города. — Кто-то женился и у него новая жизнь. Влад, мы всё решили, отстань от меня. Мне было реально больно, понимаешь?! Я к тебе не лезу. Я уважаю твое решение. Так и ты отстань от меня. У меня своя жизнь.       — Ничего мы не решили! И то, что я женился, ни о чем не говорит. Я же четко дал понять, что не отпущу тебя. Лара — это Лара, а ты — это ты.       — Ну, них@я ты баклажан! — завелся Миша. — И на хрен сел, и рыбку съел? Вали отсюда!       Схватив за ворот футболки, Влад силком запихал его на заднее сиденье, навалившись сверху.       — Ты святым не прикидывайся, — зло впился в губы. — И Ларку мне на вид не ставь! Думаешь, я не понял, что происходит? — содрал с брыкающегося Мишки футболку, едва не вывихнув ему локоть, стянул ею руки. — С тем паскудой, что живет у тебя, мы уже общались. Он мне бровь разбил, я его по печени отоварил. Он не говорил? Нет? Ты вообще представляешь, через что я прошел? Я ненавидел тебя! Я ненавидел себя за это! Я смотрел эти блевотные пидорасовские порно. Ходил в гей-бары. Это всё отвратительно, отвратительно. Но, бл@ть, отпустить тебя все равно не могу. Не могу. Я хочу всё вернуть обратно. Мне было нужно время! Понимаешь? А ты даже поговорить со мной не хочешь нормально. Еще этот говнюк нарисовался! Откуда?! Где ты успел его найти?! Он мне сказал, что я свой шанс про@бал. Да щас!       Отвечать на этот поток полувнятного бреда не было смысла. Да Влад и не ждал ответа. Он говорил-говорил-говорил. Сам с собой. Может, и хотел что донести до Мишки, но тот чувствовал лишь его руки, неприятно шарившие по телу, больно. Не хватало воздуха.Даже, бл@ть, на помощь не позвать, чтобы в еще большем дерьме не оказаться! Ни увернуться, ни вывернуться. Тесно. Тяжело.       — Я посмотрю на него, когда тебя вы@бу. Ты мой, усек? Плевать кем будешь, но рядом, — целовал намеренно сильно, прикусывая губы до крови, наказывая.       — У тебя писюн маленький, — сопя, огрызнулся Мишка. Как же так получилось, что самая большая и безответная его любовь превратилась во всё это? — Я не люблю такие. Я люблю, что побольше.       Что-то совсем рядом грохнуло, и Влада выдернуло из Москвича. Звуки ударов сливались с матом, бряканьем, звяканьем, рушившимися полками. На ходу зубами ослабляя на запястьях узел, натягивая футболку обратно, Мишка кое-как выбрался из машины и ошалел. Среди раскатившихся шин, болтов, разлитых банок с краской Монастырский лупил Влада и отгребал в ответ.       Лять! Только соседей здесь не хватало. Разнимать взрослых мужиков на глазах вездесущих бабушек — чревато пересудами. Кое-как оттащив Монастырского от Влада, Мишка с разворота влупил в скулу последнему, приводя в адекватное состояние.       — Что же ты как х@й с припаянной башкой-то?! Бл@ть, Влад! Нельзя так! Нельзя, понимаешь?! — слова давались тяжело, на глубоких вдохах.       — Мишк. Мишк, — потянулся к нему Влад, но Монастырский молча шагнул вперед.       — Всё кончено! — ухватил Диму за руку, останавливая. Только еще одной драки не хватало. Сердце бешено и болезненно билось в груди. Хотелось на воздух. Хотелось всё это прекратить. Сейчас. Немедленно. — Да ничего и не было! Я тогда сказал лишнего. Сожалею, правда. Но никогда не просил тебя о взаимности! Иди домой. Пожалуйста, иди домой.       Миша увел врача с собой, оставив Влада за дверью подъезда. Не оглянулся ни разу.       На столе дружной компанией красовались перекись водорода, вата, зеленка, йод, мазь от синяков, мазь для ран, упаковка пластырей.       — На сегодня накатались, — резюмировал Мишка, критически рассматривая и намазывая наливающийся под глазом у Монастырского синяк. — Ты когда внес номер Влада в черный список? — Смочил ватку перекисью и промокнул разбитую губу врача.       — В первый день, когда пришел. Ты только уснул, а он звонил, раза три, — Дима попытался заглянуть в темно-серые глаза, приняв виноватый вид, но Мишка знал, что нифига ему не совестно.       — Ну, ты жук. Мне такое не нравится.       — Больше не буду.       Обещание прозвучало уверенно, но улыбнуться получилось только глазами, потрескавшиеся, покусанные губы горели и болели. Где-то в аптечке валялся зимний лечебный бальзам для губ. Через пару дней на выписку, а с такой рожей заявляться на работу было стрёмно. Уйти хотелось красиво. Впрочем… Покосился на Монастырского и вдруг расхохотался.       — Ну, и рожа у тебя, Шарапов, ох и рожа! Смотреть страшно.       Пару месяцев спустя...       Закинув на плечо полотенце, Миша взъерошил еще влажные после душа волосы и остановился возле стола. Среди фруктов в чаше лежал большой грейпфрут с красивым розоватым румянцем на кожице. Мишка задумчиво вынул его, подкинул в воздухе как мячик и собрался положить обратно.       — У тебя гель для душа с запахом грейпфрута. Думал тебе понравится, — несмотря, что у обоих был первый день отпуска, Монастырский жарил свои фирменные тосты в яйце и сыре.       — Да у меня вся жизнь с запахом грейпфрута, — усмехнулся Мишка. — Но, да, мне нравится. Только есть их невозможно. Гольная горечь.       Согласно кивая головой, Дима выложил тосты в тарелку, забрал грейпфрут и разорвал кожуру. Брызнул сок, в воздухе запахло горечью, сладостью, свежестью. Потрясающий аромат. Мишка вдохнул поглубже.       — Ты так же пахнешь, — технично снял тонкую плёнку с рубиново-красной мякоти, разломил дольку пополам и поднёс к губам Миши. Тот непроизвольно попятился. Монастырский приглашающе коснулся кусочком его верхней губы, уговаривая попробовать. Наблюдать, как Миша осторожно откусывает от дольки, было забавно. Не удержавшись, Дима его поцеловал, языком проталкивая грейпфрут в рот. И выжидательно отступил.       Оказалось вкусно. Очень вкусно. Кисло-сладко. И горечи почти не осталось.       Широко улыбнувшись, склонился и снова поцеловал. И снова, чувствуя, как учащается пульс у обоих.       Над горизонтом алым разливался рассвет, отзываясь в комнате запахом грейпфрута.

P.S. Если подумать…

      Первое официальное свидание с Монастырским состоялось в той самой кофейне, что и первое неофициальное. Кстати, он никогда не опаздывает, как и я. И это плюсик ему в карму. Никто ни к кому не приставал, всё чинно-благородно. Я оценил.       Второе официальное, когда он приехал уже на работу, так как я был без машины, и мы ходили в кафе, где ели умопомрачительно вкусную пиццу и какую-то отвратительную полусырую утку с зеленой пастой. Потом просто гуляли и болтали. Обо всем. С ним реально можно на любые темы разговаривать.       А еще он ужасно водит машину, и я постоянно его за это ругаю. Он смеется. Смешно ему, бл@ть. Мне нет. Я только на новую работу устроился, и у меня планы.       Все мои точки «Г» он нашел сразу, чем сразил меня наповал. Буквально. А еще он укусил меня за яйцо… Как я страдал! Какая боль! Он каялся… Но я запомнил и, при случае, отомщу!       А потом он сказал, что любит… И вот тут я испугался не на шутку. Я не верю в любовь. И просто решил сделать вид, что не услышал. И теперь он постоянно, даже по телефону это говорит. Пришлось и мне сказать, что это взаимно, может, ему от этого легче жить? Не могу сказать, что конкретно чувствую к нему. Но, наверное, да…