Кислотник

      Завтра Коко должен закрыть сессию: сдать последний зачет без единой ошибки, чтобы подтвердить свой статус душного, но пиздецки умного человека; занести переписанный конспект однокурснице, ведь та обещала отблагодарить чем-то интересным, и плевать, что понятия интересного у неё с Коко определенно различаются; отдать старой преподше флешку, которую случайно окунул в кофе еще дня два назад.       У Коко, если честно, проблем по горло. После учебы его ждут разборки с арендатором, решившим неожиданно известить в приказном контексте, чтобы Коко собирал из квартиры вещички да поскорее — объявился родной сын, квартиранты не нужны. Остается надеяться, что денег хватит на другую хату, ведь обещанное место практики было отдано какому-то придурку со связями, и Коко, будь у него больше свободного времени, точно бы навел на того мажора порчу, потому что место было завидное.       Коко неудачник.       И этот неудачник очень устал. — Расслабься, чел, — бородатый парень с другого потока перекрикивает музыку и подает пластиковый стаканчик, полный холодной смеси.       Что там намешано — Коко не волнует. Он залпом выпивает поданное, не задумываясь о своей глупости, потому что самой большой ошибкой было вообще явиться на сомнительную вечеринку сегодня. Побочное: притащить за собой Сейшу, потерять его в толпе и познакомиться с половиной университета, забывая, что завтра — а точнее, уже сегодня, так как время ночное — ждут дела. Забывая, что он не любит вечеринки. Забывая, что пьет только по праздникам. И забывая даже свой телефон у кого-то в машине.       Горло жжет от выпивки. Он кашляет, не находя, чем закусить. Беспомощно морщится, хлопая по плечу бородатого «приятеля». Сегодня Коко оправдывает простое: «Я проебался». Встает с испачканного кетчупом дивана, чувствуя легкое головокружение, — местные напитки вставляют слишком быстро — и пытается пробиться сквозь толпу. Удивительно, но на это уходит минут пять.       Какая-то девушка зазывает потанцевать. Коко мутит, но он соглашается одним кивком, получая не самую лучшую награду — вонючий поцелуй. Буквально вонючий. Он не знает, чем несет от незнакомки, но рвотные позывы заставляют срочно прервать танец.       Вокруг жарко и мерзко. Вонь не отступает, а головокружение усиливается с такой же скоростью, с какой начинают путаться мысли, среди которых здравой — ни одной.       Чертовы сериалы врут, когда изображают вечеринки так красиво. Но то, что на каждом шагу тут можно повстречать мальчика, готового присунуть — чистая правда. Коко к ним не относится, зато наблюдает, когда выходит на свежий воздух, плечом задевает рослого индивида, зажимающего кого-то в углу.       Покидая дом, Коко первым делом слышит нелестный крик: — В сторону, еблан!       Площадка у бассейна оказывается опасным местом. Коко отпрыгивает в сторону не глядя. Машинально закрывается руками, но это не спасает его от огромных капель, летящих из бассейна. После всплеска становится ясно — кому-то только что выпала участь искупаться в одежде и, вероятно, не по своему желанию. На промокшую футболку Коко всё равно, а на пострадавшего и подавно болт кладет, пока не вглядывается в знакомый силуэт сквозь взбудораженную воду.       По голове пульсацией стучит догадка: «Сейшу?»       И упомянутый друг тут же всплывает. Отряхивает волосы, подобно собаке, после чего кидает пару ласковых в сторону галдящей компании полуголых парней. Тем очень даже весело.       Коко, наблюдая за промокшим Сейшу, с места не двигается. Вдупляет в точку, чувствуя скованность по всему телу. И мизинцем не пошевелить. Мозговая деятельность на какое-то время замерзает. Или психика отказывается вывозить? — Вот ты где, Хаджиме! — Сейшу успевает выбраться из воды, подойти поближе и выжать по пути кофту, напоминающую теперь половую тряпку. — Ты видел? Задрали, я им что, мишень какая? Спортсмены гребаные. А как я выбрался, так слиняли, — с тихим фырчанием он ежится. Ночью в мокрой одежде, конечно, прохладно, хоть погода и радует. — Зассали, это факт, — добавляет Сейшу, обозленный чужой выходкой. Только мстить не бежит, не из таких он людей, к сожалению или счастью. — Алло, ты слушаешь?       Рука, маяком мелькающая перед глазами, малость помогает Коко. Он кивает. Хотя, если честно, слушать и слышать — разные вещи. — Забей на них, — выдавливает из себя Коко. Становится тошно от самого себя.       Инуи Сейшу — лучший друг детства, за которого Коко готов был весь мир на уши поставить. И год назад те придурки, скинувшие Сейшу в бассейн, пожалели бы о содеянном сто раз. Год назад Коко мог незамедлительно увести Сейшу с вечеринки, дать ему свою кофту, отогреть дома и поддержать. В прошлом году никто и не видел их на вечеринках — ни Коко, ни Сейшу.       В том году Коко не пил. В том году Коко не воротило от себя и жизни. В том году Коко много улыбался, подкалывая друзей; тогда он еще любил читать Агату Кристи перед сном, обсуждая усатых детективов с Наото; гадать после пар Эмме, каждый раз смеясь с карты дьявола, выпадающей на очередного парня.       Сейчас все иначе. — Поехали отсюда, — голос Сейшу звучит умоляюще — он упрашивает. В голубых глазах усталость, волнение, мольба, разочарование и гребанное полярное сияние. Коко, наверное, весь этот чудной коктейль просто мерещится. — Пожалуйста. — Я хочу выпить.       Смотреть в чужие глаза дальше — пытка. Коко проходит за спину друга, грубо задевая того плечом.       Никуда Коко с ним, с Сейшу, не поедет. Ему стыдно за себя настолько сильно, что лучшим решением становится отстраниться. Закрыться в собственном тесном панцире, потому что так легче. Так надо. Это необходимо им обоим. Пусть Сейшу уезжает один. — Издеваешься? — Сейшу не двигается с места, если Коко правильно понимает, ведь, уходя, слышит друга все тише и тише. — Хаджиме, ты на пары завтра вообще собираешься? Ты же всё просрешь, идиот!       Коко всё равно. Он слышит совсем тихое: «Остановись, прошу» и ускоряет шаг.       Противный дом вновь встречает духотой, а неоновый свет с непривычки бьет в глаза. Коко хватает чей-то стакан с кухонного столика и выпивает залпом. Морщится, пьет снова, морщится и пьет. На этот раз ему попадается что-то приторное в помятом стакане. Сладкие капли стекают по подбородку, их приходится вытереть рукавом толстовки.       Слишком душно. Слишком. Одежда начинает липнуть к коже. Выступающий пот раздражает.       Хватая рандомную бутылку под чей-то недовольный взгляд, Коко проверяет — полная, и почти выбегает к парадной двери. Дорога перед домом оказывается тоже шумной, но он уже не удивляется. Случайно сталкивается с каким-то парнем на небольшой лестнице, идет дальше без извинений и останавливается на газоне, вдыхая летнюю прохладу. Так чуть лучше. Голова кружится, зато жар постепенно уходит.       Музыка тут, к слову, играет совсем другая: американский рэп перебивает песни, доносящиеся из дома. Левое ухо закладывает, но ненадолго. Коко оборачивается на машину, где пьяные студенты невнятно подпевают. Становится ясно, что за любители рэпа. Даже жаль, что Коко абсолютно наплевать.       Наплевать на недвусмысленный свист со стороны и кислотно-розовые волосы, сливающиеся с такими же фриковатыми цветами рядом. Машина полна фриков. Людям, сидящим там, на него тоже плевать. Взаимно, получается.       И, может, Коко всего лишь кажется, но «Хаджиме» тревожно слышится голосом Сейшу. Он даже не оборачивается, открывает бутылку и думает, что не против утопиться в том, что сейчас пьет. Коко не определяет по вкусу, что это, и не читает этикетку. За всю вечеринку он ни разу не посмотрел, что пил. В желудке наверняка смесь просто отвратная, вот и хочется периодически его вывернуть через глотку — блевануть в ближайшую мусорку. — Возьмешь меня? — Коко не понимает, что несет.       Когда он успел выкинуть бутылку и подойти к яркой машине? Красного, к слову, цвета. И не поймешь — разваливается она на ходу или ценится на десять почек. Всего в ней людей пять. Сидят, закидывая на друг друга руки и ноги, пускают дым прямо во время беспорядочных поцелуев. И смеются. Коко тоже хочет повеселиться. Хотя бы улыбнуться. — Ты мне, пацан?       У розоволосого зрачки такие глубокие, что Коко аж засматривается. Правда потом к нему приходит осознание, почему чернота глаз такая большая и манящая. И ладно. «Хер с ним, с кислотником», — мысленно Коко выдает свежее прозвище розоволосому и утвердительно кивает. Его шатает уже на ровном месте, но он стойко держится, цепляясь одной рукой за дверцу машины. Удобно, что та без крыши. — И что ты там говоришь? Взять тебя? — повторяет Кислотник навеселе и ловит хохот друзей. — Ты извиняй, на мужиков у меня через раз встает. Тем более на скучных, — наклоняя голову, он по-блядски подмигивает.       Если Коко всё-таки вывернет здесь и сейчас, то на этого торчка, похожего на огромную сладкую вату, что не радует. Коко терпеть не может вату. Сладости это вообще не его тема. Во всех смыслах кислотные парни с придурковатым поведением — тоже. Но и сам Коко сегодня умом не отличается. — Говорю, покататься с вами хочу, — Коко наклоняется, игнорируя какие-либо комментарии со стороны пьяных в хламину сверстников. Всех, кроме одного. — С тобой, — поправляет свою фразу, хоть и невнятно. — Выглядишь как лапочка, — чужая рука заползает в волосы Коко, притягивая ближе. — Такая пьяная сучка, вы поглядите! А ты точно места не перепутал? Дополнительные по математике давно кончились.       Коко не задумывается, с чего Кислотник это всё взял. Обкурился и несет бред, с кем не бывает. Коко не способен сейчас даже два плюс два сложить. Туман в разуме делает всё за него — сглаживает все непонятые углы. — Хороший мальчик решил попробовать плохую жизнь, — Кислотник опять смеется. — Ну прыгай, малыш, не висни! — рука на голове Коко ослабляет хватку. А тот не думает совсем: слушается и обходит машину, чтобы устроиться спереди. — Подвинься шустренько, лады? — обращается к какой-то девушке, что без споров уступает место Коко, переползая назад. С визгами она заваливается на своих друзей, тут же вызывая у всех новую волну смеха.       Улыбка доходит до Коко, когда машина уже летит по пустой дороге, что с таким водителем является настоящим подарком Всевышнего.       Сами мысли о рискованной поездке не напрягают. Не лезут к Коко совсем. Он ловит кожей мельчайшие покалывания от ветра, расставляет руки по сторонам. Ощущает руки девушки, что лезет к нему с заднего сидения. Развязные прикосновения, липкую ладонь на шее, щекотание плеча. Вибрацию от громкой музыки и кочек. Руку Кислотника, что иногда приземляется ему на бедро. И свободу. Такую глупую, безответственную, сумасшедшую и болезненную.       Всего на пару минут тошнота уступает веселью. Наконец-то.       Желудок всего пару раз пытается подать признаки недовольства от поездки нездоровой вибрацией и позывами спустить лишнее в пути. Коко весь физический дискомфорт игнорирует. «К черту», — думает и не сомневается, что если предложат выпить еще, то непременно согласится, невзирая на последствия. Их и без того будет слишком много.       «К черту», — повторяет, не понимая: вслух или нет.       На каком-то повороте машину слегка заносит, из-за чего непристегнутые пассажиры заваливаются набок. Коко легко теряет равновесие, пытается ухватиться за открытый бардачок и после одной провальной попытки врезается в плечо розоволосого, который в свою очередь спрашивает простое и до неправильного невинное: — Весело?       Коко не отвечает. Он с трудом выравнивается на своем сидении и, в момент проглатывая ненужные мысли, смеется: тихо, прикрывая рот ладонью, пропускает глухие смешки с какими-то неузнаваемыми нотами. Раньше Коко так не смеялся. Это что-то другое — новое.       Волосы мешаются с ветром, путаются в чужих ладонях и неприятно оттягиваются назад. Девушки — или кто там еще сидит, Коко без понятия ведь — развлекаются с его макушкой, всяко облапывая копну волос, протягивают пальцы сквозь локоны, случайно выдергивая волоски. Коко шикает и вяло шлепает по чьим-то ладоням. Сил на споры нет. Он все еще улыбается — это ли не хорошо?       Музыка уже не кажется такой плохой, тело само покачивается в такт: Коко двигает туда-сюда головой, незаметно для других поднимает и опускает пятку, машет рукой словно дирижер.       К этому, кажется, можно привыкнуть. — Вылетайте нахер, — с резкой фразой Кислотника машина останавливается, из-за чего все непристегнутые, включая Коко, подпрыгивают на месте, едва не вылетая, но уже в буквальном смысле. — Кыш-кыш, я говорю! — повторяет он громче и смотрит на всех, кроме Коко.       Последний рассматривает это действие как шанс посидеть еще — а вдруг Коко особенный и ему можно. Или просто потому, что не хочет обрыгаться на дороге и спать под лавочкой в парке, и это еще сносный исход. Что будет, если он поедет с розоволосым типом — тоже неизвестно. Вполне вероятно, что только хуже, но с десяток минут назад он вынес кое-что важное для себя:       «К черту».       Компания сзади ничего не понимает: мечутся с вопросами, разочарованно стонут, просят продолжить поездку и хватаются за своего импровизированного таксиста как могут. После мольбы приходит агрессия, и Коко, если на чистоту, пугается, когда дама сзади цепляется в спинку его сиденья, чтобы удобнее было обливать всё вокруг кричащим матом. Благо, что её друзья вскоре все-таки выметаются. Коко пропускает момент, в который Кислотник договаривается с ними, но чем меньше людей остается в машине, тем страннее кажется ситуация. — Решил уединиться? — с ухмылкой отзывается Коко, обнаруживая, что его дверь заблокирована. — Это… Я предупреждаю: сосать тебе не буду, — и повторяет, но уже с угрозой: — предупреждаю. Я точно блевану, — от резких движений головой в глазах пространство размывается. Но от этого лишь веселее.       Кислотник смеется перед тем как ответить: — Чушь, — и жмет на газ уже более плавно. — Рвоту на члене сегодня оформлять не хочется, но спасибочки за предложение, — с прежней улыбкой он молчит с минуту, думает, смотрит только на дорогу. — Слушай, пацан, тебе бы проспаться. — Ого, а ты что, из заботливых? — невнятное удивление вырывается у Коко раньше, чем он успевает переварить услышанное.       Однако кроме приглушенного смешка Коко ничего не получает.       Они продолжают ехать, набирают скорость, но молчание не прерывают. Тошнота периодически накатывает на Коко с двойной силой, пугает его неожиданными порывами, жмет на горло и спустя все десять минут более-менее спокойной езды по-прежнему не отпускает. Она мешает всему веселью и физически возвращает в реальность, в которой Коко едет с мурлыкающим какую-то песню незнакомцем, сжимает край своего сидения в попытках справиться с дискомфортом от опьянения и мысленно проклинает этот день, а в особенности — выпитый алкоголь. — Твою мать, да ты позеленел! — удивляется рядом Кислотник, поглядывая в автомобильное зеркало на своего единственного пассажира. — Че-орт, — растягивая гласные, он бьет по рулю, который отзывается характерным гудком. — Чего замолк, малыш? Сдох уже, что ли? — Живой, — вяло отзывается Коко, а затем зажимает свой рот рукой, опасаясь рвоты. — Это хорошо, откачивать тебя мне нахер не сдалось. Только вот тачка не моя, так что держи всю мерзость в себе, окей? Скоро остановочка, — со смешком он сворачивает на мост — старый, безлюдный, оснащенный одним рабочим фонарем на всё своё немалое пространство.       Из машины Коко скорее вываливается, нежели выходит. Хватается за холодные перила моста, но шатает так, что попытки сохранить жизнь и случайно не утопиться ведут его в сторону — подальше от воды. В паре метров от машины тошнота его побеждает. Ужасные ощущения смешиваются между собой: рвота, отсутствие воздуха, жажда, потеря равновесия. — Ну и гадость, — слышится в стороне, но Коко даже беглым взглядом этого гребанного Кислотника не одаривает. — Ну ты блюй-блюй — полегчает, — оказывается, что тот причитает не так уж и далеко, ведь вскоре Коко чувствует понимающие хлопки по спине, а волосы грубовато, но все же собирают, с чем до этого очень плохо справлялся Коко.       Мир перестает так смертоносно кружится, когда все питье, еда и желчь спускаются на траву. Коко кажется, что его горло разорвано до ужаса, потому что он кашляет после этого еще добрых минут пять, руками опираясь на свои коленки. Замечает, что что-то попало на одежду: на его штанах виднеются пятна, а подошва кед встречается со всем ужасом не один раз.       Вероятно, могло быть и хуже, если бы сзади не стоял Кислотник, поддерживающий Коко. — Пиздец, — справедливо заключает Коко, выпрямляясь, и вытирает губы рукавом.       Пространственные волны от головокружения полностью конечно не исчезают, но становится, как и обещал Кислотник, получше. Совсем капельку. — Закончил наконец? — отходит Кислотник слишком резко, едва не толкая Коко в траву. Вытирает руки о свои джинсы и, порывшись в карманах, достает сигарету — тонкую и наверняка сладкую. — Ты такой немощный, — Кислотник улыбается, протягивая одну из сигарет. Коко не берет, не имея тяги курить после полного опустошения желудка. — Что пил? Фирменное? — Коко пожимает плечами. — Ясно всё с тобой, — невнятно отвечает из-за сигареты, зажатой губами, пока пальцами пытается заставить зажигалку работать. — Долбоеб ты.       На оскорбление Коко всё-таки реагирует, чуть оживляясь: — И это ты говоришь?.. Мне? — но перебарщивает с вопросительной интонацией, отчего звучит еще тупее. — А ты видишь тут других долбоебов? — Кислотник заливисто смеется, цепляя сигарету подальше от губ. Дым от табака кружит вокруг и рассеивается на первый взгляд довольно быстро, отправляясь в сторону воды навсегда. — А ты смешной, малыш. Напомни-ка своё имя.       Коко тут точно не ради новых знакомств, но «пацан» и «малыш» тоже не к лицу. — Хаджиме, — представляться с фамилией не хочется, а прозвище это вообще дело избранных. — М-м, Хаджиме, — повторяет Кислотник и затягивается. — А я просто Санзу. Крутое погоняло, согласен?       Сил на диалог нет, поэтому Коко ограничивается кивком и тихим смешком. Настолько слабым, что сразу ясно — искренним смешком. Коко не особо интересует настоящее имя Санзу. Тому идет что-то странное. Санзу — отличный вариант. И уж точно лучше «Кислотника», как ранее Коко называл его в уме.       Санзу не похож на эмпата. Совсем нет. Но он почему-то затыкается на пару минут, будто знает, что Коко сейчас нуждается в молчании и гребанных сверчках. Последние успокаивают получше всяких транквилизаторов. Санзу стоит далековато от Коко, упирается спиной в парапет, закинув голову назад, смотрит на темное небо. Коко невольно повторяет, аккуратно поднимая взгляд вверх. — Вау.       Нелепое удивление не смущает Коко. Ему действительно нравится открывшийся вид: чарующие звезды осыпают черную поверхность, а отсутствие тумана позволяет смотреть на это так, словно один человеческий глаз — целый телескоп. Но вскоре голову приходится опустить, потому что чувство равновесия остается нестабильным. — А знаешь, почему ты долбоеб? — докурив, Санзу подходит ближе, выкидывает окурок в сторону. Даже не смотрит, как тот плюхается в воду. Экология и Санзу, похоже, несовместимы. — Потому что в следующую подобную тусовку можешь рыгать ртом кверху. А если не на следующую, то за ней. Смотря сколько способов сдохнуть захочешь попробовать.       Неизменная улыбка Санзу в сочетании с его странными речами почему-то напоминает Коко, что новый приятель вроде как был не чист. Под чем-то, проще говоря. Переваривать его слова тяжело. Коко выгибает выразительную бровь, а на лбу вырисовывается: «Что ты несешь, тупица?» — Я вот давно готов, — пожимает плечами Санзу. — Знаю, что отпустил своё нормальное будущее. Откинусь от передоза на следующей тусовке — никто не удивится. Понимаешь, что я тебе толкаю тут? Или мозг не кликает? — он отворачивается, будто давая время на размышления.       Однако Коко отвечает сразу же: — Понимаю, — больше из упрямства, чем реального понимания. — У тебя есть будущее, — впервые голос Санзу созвучен с печалью. — Завидую, — он шутливо тянет гласные, вновь заглядывая в глаза Коко своими большими омутами и поглощая внимание целиком. Светлые ресницы опускаются так редко, что кажется Санзу не моргает вовсе. — Мы из одного университета, — вдруг начинает объяснения, — и я видел тебя много раз. Хороший мальчик, готовый вылизать зад всем, кто продвинет его вперед. Но вся соль в том, что тогда ты раздражал просто, а сейчас раздражаешь пиздецки сильно. Тогда у тебя стремления были. Так где же твои амбиции, малыш? — Почему я тебя не видел? — перебивая, первым делом спрашивает Коко, пытается мыслить трезво, но после понимает, что никогда особо не смотрел, как говорится, дальше своего носа. — И вообще… Вообще. Ты, блять, не решаешь, есть у меня будущее или нет, — нахмуренные брови по предположению Коко придают ему серьезности, но Санзу снова смеется. Черт бы побрал этого кислотного. — Да хватит ржать, ты же правда… Ничего не знаешь, ясно? — Долбоеб всё-таки, — Санзу повторяет тоже оскорбление уже в третий раз. — А ты всё-таки заботливый, — Коко чудом вспоминает, как пошутил в начале их пути. — Тебя чужое будущее трогать не должно. — Завидую я, говорю же, — ему смешно, кто бы сомневался.       Но Коко начинает осознавать, что этот смех ничего не значит. Вообще ничего. — Тогда точно приду на следующую вечеринку, — в разы похолодевший около воды воздух вроде отрезвляет, но почему тогда Коко несет такой бред — самому интересно. — Ты же по-любому на каждой бываешь. Вот встретимся, вместе с будущим попрощаемся. Ну там… Выпьем за него. Помянем. — Так сильно хочешь еще раз со мной повидаться? Я очень и очень херовая компания, малыш, — словно в подтверждение своим словам Санзу ныряет в карман повторно, достает полупустую пачку сигарет и как бы случайно показывает лежащие в ней таблетки, подозрительно долго оставляя открытую пачку в руках. — Настолько херовая, что от твоей заботы меня может вывернуть еще раз, — но Коко очевидно не прав, ведь ближайшая его судьба это обезвоживание, а вот выворачивать уже нечего. В этот раз, когда Санзу смеется, Коко подхватывает его волну. Их разговор кажется ему по-настоящему забавным и горестно-приятным. Легкие смешки перерастают в гогот, и Санзу пускает еще пару шуток. Общая волна в общении оказывается приятней разрядки от алкоголя. И Коко плевать, если и эта волна окажется всего лишь следствием их неадекватного состояния.       Быть может, у них обоих есть «нормальное» будущее?