Средь мёртвых древ

      Холод. Промозглый ветер приносил сухие листья из-за границ леса, неся их сюда; или, быть может, это прошлогодние листья редких кустарников плясали в воздухе...

      Некроманта это не сильно беспокоило. Новый солнечный день, во время которого и солнца-то не было видно за туманом, повисшим над болотом, клонился к своему завершению. Этот день не принес совершенно ничего нового, и это разочаровывало. Злило. Обессиливало. Который раз всё выходило из-под контроля; всё шло по записям, но самый финальный момент — и всё коту под хвост.

      Сидя в замке, построенном века четыре назад и опустевшего всего как век,  некромант смотрел на пламя в камине в огромной библиотеке. Люди, жившие некогда тут, сейчас были не больше, чем очередная нежить под его властью. Об их семье напоминали лишь гобелены, висящие на стенах; гербы с изображением кукушек, некогда обитавших здесь, были истёрты и потрёпаны. Неважно. Всё это неважно. Неважно, что нет ныне здесь кукушек. Неважно, что ради своих целей он уничтожил это место, превратив в мерзкое болото. Да и это болото...

      Тоже. Неважно.

      А сумерки всё наступали. С последними призрачными лучами солнца и зачатки тепла покидали давно проклятое тело. Холодно. Иной конечно холод, чем тот, от ветра; он к нему уже привык... Насколько было возможно привыкнуть к ощущению огромной льдины от ключиц до стоп в самом теле. Тёплые одежды, меха, огонь... Спасали лишь временно. Куда лучше помогало живое тепло, тепло живой души.

      Да только из живых у некроманта был один лишь ворон, сменяющийся со смертью предыдущего. Он стремился продлить их жизнь магией, но самый максимум, сколько давалось очередному товарищу — пятьдесят девять лет. Нынешней птице было двадцать восемь, да и она была где-то в лесу — время охоты скоро подходило к концу.

      Вместе с этими мыслями где-то в комнате некроманта раздались хлопки крыльев и... Звук падения? Слишком громкий для тушки  очередной пичуги. Это заставило насторожиться и плавно встать: неужели что-то разбил? Шаг, второй, третий, десятый, скрип несмазанных дверных петель...

      И здесь горел камин, растопленный подчиненными мертвецами. И здесь стояли свечи, полки с книгами, стол... Но никогда до этого здесь, на теплой шкуре, не лежала девчонка. Пометочка, с замешательством и, что уж, интересом отметил некромант, раненая девчонка в лёгком сине-зелёном платье. Он выглянул в открытое окно, расположенное на вершине пятнадцатиметровой башни, взглянул на ворона, что с лапы на лапу переминался и явно понимал не больше, чем хозяин. Но открытий стало больше, стоило присесть на колено и начать осматривать внезапную... Гостью? Мысль о том, что её скинула сюда очередным порталом зловредная ведьма из столицы, улетучилась тут же, как он заметил полосатые серо-синие перья совсем рядом с этим телом. Эти же перья, склеенные кровью, покрывали края ушей, были за ними, совсем маленькими проглядывались на шее, запястьях, в волосах...

      Дух. Судя по одежде — связана с водой и растительностью, если, конечно, имеет не человеческие и эмоциональные корни. Перья... Птица? Это уже разъяснило многое: некромант плавно поднялся и снова посмотрел на ворона, в этот раз заметив на его клюве кровь.

      Вот как. Попалась, как дичь, скорее всего, а от боли и потери крови снова вернулась в человекоподобную форму. И именно этот факт ставил под вопрос её происхождение. А чтобы узнать, надо подождать как максимум и залечить чужие раны как минимум. Времени у него много, но вот чёртово незнание не давало гарантий, что его столько же и у девчонки.

      Сращивать плоть некромант умел, в противном случае его слуги давно бы сгнили до костей и не смогли бы выполнять банальных приказов. Сращивать живую плоть было сложнее. Дольше. Медленнее. Но время... Ох, опять же, времени у него было больше положенного, и за него он успел научиться гораздо большему, чем поднимать тела из могил. Поэтому, едва прикрыв глаза, некромант наблюдал, как крайне медленно, но сходятся края ран на бледных тёплых предплечьях, от прикосновений к которым подушечки пальцев начали болезненно, и оттого приятно покалывать.

      Живое тепло...

      На это ушло много времени. Когда он выпрямился и встал, за окном уже вовсю светила луна. Ставни закрылись всё так же неспешно, пока чёрный плащ двигался следом за руками, задираясь и опускаясь. Пусть лежит, решил он, подставляя предплечье ворону и с ним выходя неторопливо. В библиотеке уже приготовлен ужин всё теми же слугами-трупами, что уподобились марионеткам и подчинялись каждая своему: кто покупает продукты в ближайшей деревне — обычно это были самые "свежие" из его свиты, — кто — привозил уголь, которым третий топит замок, а четвертый использовал огонь для готовки. Увы, но бессмертие имеет свои подводные камни, который раз подытожил он, касаясь ножом мяса: то, что тело не тлело, не означало, что его не нужно поддерживать в надлежащем состоянии. Кормить. Поить. Греть от стороннего холода и прятать от палящего солнца. Омывать.

      Будь проклят этот...

      Воспоминания о сделке добили и до того отвратительное настроение, понять которое возможно только по блеску глаз. А может и не только: ворон, перелетевший на плечо, тут же отлетел подальше, громко каркая. Они всегда чувствовали. Насилу съев ещё несколько кусков, некромант собирался выйти на балкон, но шипение из комнаты вынудило остановиться и поменять путь.

      Девчонка сидела на шкуре медведя,  зажимая голову одной рукой, другой обняв себя за грудь, и жмурилась. Больно? Некромант лишь выдохнул: не удивительно, срастить плоть не равно избавить от боли — и зашёл в свои покои нерасторопно. В него сразу же, будто прошлой сцены и не было, уперся взгляд фиолетовых глаз. Испуганный, настороженный взгляд. Где-то там, на дне зрачков, плескались боль и гнев. Но прежде, чем он открыл рот, прежде, чем он в принципе успел осмотреть её снова, раздался яростный звонкий голос: — Не смей подходить ко мне, человек!

      Человек... В сегодняшнем дне это была финальная точка. Это было глубочайшее и грубейшее оскорбление, задевшее настолько, что взгляд потяжелел и пришпилил девчонку к полу, а ворон снова начал галдеть.

— Как ты меня назвала? — глубокий и разгневанный голос разнесся по комнате, что языки пламени на свечах затрепетали. Он ненавидел людей. Он презирал их, пусть некогда и сам был человеком, но после всего, сделанного ими...       На фоне этого гнева затухло удивление дерзостью, надменность, бездушие — брови изогнулись, а лоб прочертила морщина.

— Человек. Создание, что умеет только разрушать! Как и птица твоя, выкормыш безвольный, слуга! — злость и боль, похоже, совсем помутили рассудок, заставляя говорить такие вещи в лицо тому, чей магический потенциал в разы выше её. Она встречала таких людей...

      И больше она их видеть не хотела. Никогда. Ни за что.  Никаких.

      Взгляд голубых глаз напротив внезапно прояснился, морщина ушла. Вновь на лице оказалась непроницаемая маска. И почему-то взгляд зацепился за ворона, усевшегося на изголовье кровати.

— Вот оно что. Выкормыш безвольный и слуга, говоришь, — обида и оскорбленность взыграли где-то глубоко внутри — как давно так было? Это сочетание подкинуло одну идею... Да, одну идею.       Что-то словно сдавило всю её фигуру, вырвав лишь шипение от новой волны боли. В фиолетовых глазах отразились бешенство и отчаяние: чувство, словно её руки и ноги, саму её суть обвили противные, склизкие ленты, заставили подавиться воздухом. — Ах ты... — Птичка, — глумление слышалось едва-едва; удовольствие от наказания за слова растекалось по телу вместе с внезапной усталостью от заклятия, что выходило за грани некромантии. — Теперь ты ровно такая же слуга.

      Связывать живое заклятием, привязывать суть к себе самому, чтобы не ушла... Достаточно ли это для наказания за такие речи?

— Улететь без моего ведома ты тоже не сможешь.

      Смирение вместе с неприязнью легли на чужую фигурку, глаза заблестели. Было понимание — не лжёт. Она чувствовала, пыталась, но... Ничего. Она не превращалась в ястреба. А судя по взгляду... Нет, не отпустит.

      Вместе с удовлетворением от изощрённой мести ушла и злость. Осталась лишь привычная пустота.

— Вставай.

      Девчонка лишь чуть покачнулась, смотря на него. А взгляд... Он был пустым и обреченным. И что-то в голове наткнулось на почти такой же взгляд в его памяти. Голос немного смягчился.

— Как тебя зовут?

—... Таварил.

— Севастиан.