мокрая пыль и ягоды смородины

      Пыль под ногами давно превратилась в грязное месиво из копоти, земли и расплавленного камня. Люси дышит тяжело, проводит тыльной стороной ладони по лицу, и тут же шипит — щеку жжёт от свежего пореза. Грей напротив выглядит почти скучающим, с этой его постоянной остротой в глазах.       Ветер вокруг него ходит рвано, нервно, поднимает волосы и дёргает края жилета так, будто сама стихия злится вместе с хозяином. Он лениво крутит кистью, и у её ног тут же трескается земля. — Сдавайся уже, Хартфилия.       Она только сплёвывает кровь куда-то в сторону.       Вот же ж дрянь. — После тебя.       И тут же срывается первой. Огонь вспыхивает резко — дугой, прямо под ноги. Грей уходит в сторону почти без усилий, разрезая пламя потоком воздуха, но Люси уже рядом. Бьёт низко, с разворота, целясь в колено. Попадает. На лице — довольная улыбка, а парень только шипит, теряя равновесие на пару секунд. — Какая же ты заноза.       Ветер бьёт её мгновенно, вместе с колко брошенными словами. Люси буквально сносит через половину поля: спина встречается с землёй болезненно резко, воздух выбивает из лёгких. Она кашляет, переворачиваясь набок раньше, чем каменная крошка взрывается там, где секунду назад была её голова. Грей не даёт подняться — новый порыв ветра вжимает её обратно в землю. Пыль лезет в рот и глаза, мешает вдохнуть нормально, а Люси рычит сквозь зубы и выпускает пламя почти вслепую — широкое, злое, оно цепляет его рукав.       Ткань вспыхивает. Грей тут же вскакивает, трусит пепел и смотрит на тлеющий край жилета так, будто лично она прокляла всю его родословную. — Ой, — Люси ухмыляется хрипло, смотрит него исподлобья так, всё ещё оставаясь лежать на земле, — Кажется, теперь придётся шить новый.       Поток вокруг него дёргается слишком резко, тяжело. Она чувствует это раньше, чем понимает — воздух становится плотнее, незримыми дугами заполняет пространство вокруг. Давит. Царапает кожу, будто невидимые когти. Грей подходит ближе медленно, но Люси впервые ловит в его глазах не привычное раздражение, нет, что-то хуже. — Ты вообще когда-нибудь затыкаешься? — почти спокойно.       Что-то серьёзнее. — А ты всегда такой нервный или только когда проигрываешь девчонке?       Удар приходится рядом с головой, буквально разрывая землю. Люси дёргается в сторону слишком поздно — поток воздуха сносит её обратно, впечатывая в дерево. Перед глазами темнеет. Она слышит треск коры за спиной и собственный хриплый вдох.       Грей уже рядом: хватает её за ворот формы и дёргает вверх так резко, что ноги едва касаются земли. Бросает резко, остервенело: — Повтори.       Люси кашляет, пытается вдохнуть поглубже, всё ещё плюясь кровью и пылью, и всё равно улыбается ему прямо в лицо: — Что, Великий сыночек обиделся?       Ветер вокруг них взрывается: деревья гнутся почти до земли, где-то вдали крики других посвящённых, но Грей будто вообще их не слышит. Люси впервые становится по-настоящему страшно — не потому что он сейчас ударит, а потому что та самая нить контроля, что удерживала их с ним перепалки, словно рвётся.       Что-то безумнее.       Властный голос режет пространство — брюнет кривится и слезает, отходя в сторону. Он брезгливо отряхивает свои перчатки и оправляет жилет, стараясь не смотреть в её сторону. — Мне казалось, сын мой, что я учил тебя не тратить своё время на людей ниже по статусу.       Хватка на её форме исчезает так резко, что Люси едва удерживается на ногах. Грей отступает на шаг назад, тяжело дыша, а она наконец поднимает взгляд — Сильвестр Фуллбастер стоит чуть поодаль, заложив руки за спину, и смотрит вовсе не на неё, на Грея, только на него. По спине пробегает холодок. Люси пытается отдышаться, пальцами поглаживая горло в тех местах, где совсем недавно были чужие, не её, но вместо этого получается только странный противный кашель, глаза печёт, а её хватает разве что на жалкие всхлипы и слюну по всему подбородку. Тыльной стороной ладони пытается привести лицо в порядок, вытираясь, но в итоге снова кашель, раздирающий горло.       Воздух вокруг ощущается тяжелее. Она видела его портрет прежде, конечно же, как и каждый в Фиоре. Один из Великих Пяти, кто перестроил их королевство после падения Акнологии. Герои. Легенды.       Оба смотрят на неё с этой мерзкой жалостью, так что она пытается подняться хотя бы на локтях; хмурится и отворачивает лицо, чтобы не казаться такой. Её трясёт, ведь сил встать перед Великим просто нет, знает, что может получить за это более, чем выговор, но тело не слушается как себя не заставляет. Интересно, как многое он увидел? — Отец, — Грей и сам кланяется ему, лениво-жалостливо так. В ответ она слышит неодобрение, это грозное фырканье старшего, — У нас просто была дуэль.       В глазах — никакого раскаяния, только напряжение в плечах. Сильвестр переводит взгляд на Люси лишь спустя пару секунд. Медленно. Без интереса почти, будто оценивает вещь.       Хартфилию тут же подхватывает поток воздуха, она дёргает конечностями, словно ненормальная, пока не чувствует твёрдую землю под коленями: немного трясёт, а потом маг поправляет её завалившуюся вперёд осанку, наклоняя силой светлую голову — её заставляют кланяться. — Неужели ты решила, что сможешь победить моего сына? — в ответ несвязный хрип, поэтому она в последний раз прокашливается и только прикладывает к груди открытую ладонь, выказывая уважение: все пять пальцев. — Никак нет, Великий. Мы всего лишь тренировались.       Перед ней и вправду стоит Великий. На секунду ей кажется, что всё это слишком абсурдно и скорее вероятно, что Грей всё же сделал своё и теперь магический эфир вливается ей в голову, но Люси старается привести себя в чувство. Что он здесь забыл? Чтобы один из Пяти, да приехал в Магнолию? На это должна быть очень серьёзная причина. Они всегда отправляют архонтов или префектов, если есть какие новости. Да хоть и адепта! Тревога заседает в груди, не давая ситуации разъясниться.       Мужчина то ли фыркает, то ли издаёт какой-то странный звук презрения-удивления. Его рука всё ещё держит пас, не давая ей возможности подняться на ноги; как собачку. По спине пробегается лёгкий холодок, пока ею саму бросает в жар от этой ситуации. — И как успехи, сын мой?       Грей снова не отвечает, только лениво поднимает взгляд и ждёт, когда от него отстанут. — Пока что Ваш сын слишком эмоционален для победы, — сдержать ухмылку не выходит. Чувствует лёгкий толчок на своих плечах, эту смену эмоции на жестокость, но не может успокоить сердце. — Тебе стоит научиться понимать когда стоит держать язык за зубами в присутствие Великих, — хватка слабеет. Знает, что ударила в точку. Люси снова хмурится, снова собирает всю себя до кучи и наконец поднимается верх, не желая оставаться на земле, у ног. — Если Великий хочет, он может рассудить нас в честном поединке. — У меня нет времени играться с тобой, Хартфилия.       Она недовольно дёргает щекой и бросает ругательство себе под нос, провожает взглядом удаляющуюся спину — жилетку-то она ему подожгла — и только сдерживается, чтобы не кинуть чего ядовитого вслед. Люси стоит так ещё пару секунд, переминаясь с ноги на ногу, а потом прикладывает ладонь к груди в знак уважения и спешит уйти отсюда, пока её не ринулись искать. В прошлый раз выговор за дуэль был не очень приятным, а это ведь было только позавчера. Не думается ей, что в этот раз она отделается лишь чисткой навоза в конюшнях. — Подойди, — под нос тихая ругань, спокойная маска на лице и выдох.       Девушка разворачивается на каблуках и ещё раз выказывает своё уважение, прежде чем спросить: — Вы чего-то хотели, Великий? — Почему не отступила? — мужчина спокоен. Она видела его прежде, да, но сейчас — сейчас всё кажется иначе, когда перед глазами всё ещё зависает пелена слёз. — Ты вступила в схватку, зная, что мой сын сильнее. И всё равно полезла.       Люси теряет все слова, оставаясь в недоумении от такого разговора.       Сильвестр стоит не мигая, он смотрит прямо на неё, уверенно и твёрдо, ожидая ответа. Его чёрные волосы легонько колышет ветер, а шрам вдоль лба сияет совершенно странно от лучей солнца — символ прошлой победы. Хартфилию слепит и отблеск доспехов, начищенных до ужаса, что, кажись, и развалятся сейчас, потому что парадные. Мех у шеи, как символ его выносливости и силы, белоснежный плащ мечется вдоль прядям волос, а серьги-кресты то и дело отвлекают, напоминая о том, что они сделаны из меча уже мёртвого короля Акнологии. — Простите? — Так скажи мне, почему? — она знает к чему такие вопросы. В их глуши редко происходит что интересное, но, тем не менее, сюда отправляют лучших, чтобы новобранцы не особо мешались под ногами, а высшие по званию больше отдыхали, зная, что они и сами способны тренироваться. Визит Великого уже кажется новостью значимой, но его случайная встреча с ними в такой ситуации, его пытливость — он не провоцирует, он прощупывает. И самое мерзкое — ей хочется выдержать этот взгляд.       Неужели случилось что в столице? Или его интерес имеет личный характер? — Потому что он оскорбил мою честь, — она лишь упрямо поднимает подбородок ввысь, — А отступать я не привыкла.       Тот смешливо рокочет, баритоном. Люси аж воздухом давится, пытаясь сдержать удивление-смех. — Хороший ответ, — ветер треплет мех на его плечах, — И насколько далеко ты готова зайти ради этого?       По спине проходит холодок и вся её напускная уверенность вдруг начинает трещать где-то под рёбрами. Голос Люси тише, отчаяннее, произносит почти неосознанно: — У меня и так не слишком много того, что можно потерять. — Подойди поближе.       Подобная фраза выбивает из неё весь дух, заставляя на пару мгновений застыть на месте, поэтому шаги её навстречу скорее неуверенные и смешные, нежели имеющие цель. Он хватает её за руку, грубо, проводит пальцами от запястья и до локтя, надавливая на кожу так, что, кажись, он режет её ножом. Всё тело охватывает боль, Хартфилия сдерживает стон-крик и сжимает глаза, приседая. Мужчина хватает за плечо и поднимает обратно, не давая упасть. — Это моё тебе благословение.       Люси дышит громко. Она смотрит на него исподлобья, агрессивно и страшно, и сердце её стучится ненормально так, дико. Великий же довольно лыбится, всё ещё стоя на месте. Девушка хочет высказаться ему, но понимает, что подобное может закончиться для неё плачевно, поэтому кусает себя за щеку и прикладывает к груди всего лишь четыре пальца, кланяясь. Потом как можно быстрее уходит, даже не оборачиваясь: на спине долго чувствуется хищный взгляд тёмных глаз.       В корпусе общежития она отмахивается от пары знакомых, так и излучая эту злость, а потом залетает к себе в комнату, недовольно закрывая двери и воротя носом: терпкий запах дыма. Чёрт, нехило она там задержалась. Комната напротив всё ещё пустует, поэтому Люси только вздыхает и заходит в свою крохотную спальню, прекрасно зная что там стоит ожидать. — Ты где была? — она кривится и только закатывает глаза, отмахиваясь от друга. — Меня эта Горгона чуть не убила. Я еле вынес эти твои дурацкие бумажки.       И снова он курит прямо в комнате. Люси проходит мимо, глядит на то, как своевольно он валяется на её кровати — обутый — и рукой намекает ему свалить, открывая шкаф. Где-то там копошится в куче одежды и находит ненужную кофту, разрывая её на полосы. Гэзил издаёт странный стон, тушит огонёк о подошву ботинка, но, конечно же, не встаёт. Как там говорится? У соседа трава зеленее, у соседки — кровать мягче? — Не напоминай. Мне это ещё заполнять. Да и ты сам согласился. — Мной манипулировали! Если она узнает… Меня там и похоронят, потому что ты где-то лазила. Кстати, где? — На тренировочном поле, — почти ложь; оба знают, что с тренировок не возвращаются в том виде, что стоит сейчас она.       Но вместо этого он лишь хихикает, отвлекаясь от лени на пару секунд, чтобы словить кислое выражение лица Хартфилии. Форма летить куда-то в угол, и от злости, вымещенной на одежде, становится совсем немного легче. — Что, наконец решила взяться за себя? А я говорил перестать есть пироги на ночь.       Гэзил получает тапок в лицо, бубнит себе что-то под нос и лишь вяло откидывает его в сторону. Люси вздыхает и садится на кровать, отодвигая его ноги, чтобы удобней: друг не возмущается, только с наигранным возмущением встаёт, трепая её по голове перед этим — девушка только опускает плечи и закалывает волосы, открывая вид на ссадины. — У меня была встреча с Греем, — тихий смешок. Догадался и сам. — Снова цапались?       Не отвечает. Парень что-то напевает себе под нос и обрабатывает царапины спиртом, тщательно, спокойно отвечая «Терпи» на каждый её стон-шипение. Руки у него шершавые, словно камень, и подобное её совсем иногда забавляет, когда она понимает, что он и вправду земляной маг. Гэзил сам по себе — забавный: он большой, неуклюжий и грубоватый, у него кривой нос и косые глаза, веснушки эти не в тему и чёрные сухие-сухие волосы, как солома, а он их не стрижёт, только по бокам. А ещё у него ступни огромные, прям медвежьи. Зато он реальный, зато вместе они уже больше пяти лет и никак не могут отвязаться друг от друга. Он отражение её, он прикрывает и защищает, она же помогает расслабиться после тяжёлого дня и первой прибежит с украденным бульоном, когда он заболеет.       Люси ему доверить свою жизнь готова, потому что знает, что он сделает также. — Ты знаешь что-то о благословениях? — она почти что шепчет. — Драгнил наконец решился? Я могу вам хоть со всей части собрать благословения. И свечку подержу.       Она закатывает глаза. Парень скидывает вату-спирт обратно в коробку и запихивает ей в руки, замечая какие-то действительно странные детали. Нет, с Греем они дерутся на постоянной основе, но это никогда не переходит черту. — Нет, я не об этом, — Люси хочет подобрать слова какие-то, более правильные, но в итоге только откладывает бинты и падает на спину, морщась немного, — Ладно, забудь. Потом посмотрю в архиве.       Он лишь закатывает глаза: надо будет, скажет потом. — Великий Сильвестр приехал.       Гэзил хмурится. Он откидывает её волосы, аккуратно трогая покрасневшую шею, и поднимает брови, словно не слыша что она только что сказала. — А это что?       Хартфилия фыркает, устало и раздражённо, но его руки не отдёргивает, давая ему возможность вдоволь рассмотреть что и как. — Благословение его сыночка. — Надрать бы ему морду хорошенько. И на кой чёрт ты ему сдалась? Выбрал себе цель и таскается за тобой, как пёс, пытаясь за задницу ухватить. Ко мне не лезет, потому что знает, что получит. И Драгнил этот твой в тряпочку молчит. — Неправда, он заступается за меня, но ты же знаешь, что… — Знаю, знаю. Мы моемся с ним вместе, — девушка смешливо удивляется, надувая потом губы, — Что? Завидно? Не кривись так, и у тебя будет шанс. — Какой же ты мерзкий, — в Редфокса летит подушка. — Чего тогда таскаешься за мной?       Дверь в комнату открывается. Люси тянется обратно за подушкой, пытаясь прикрыть бельё, но только выдыхает, видя, что в проёме стоит Джерар. Гэзил довольно улыбается, приветствуя соседа лёгким кивком головы. — Отставить потаскания. Нас ждут в общем зале через четверть часа. Люси, советую привести свой внешний вид в порядок. К нам приехал Великий, — вместо ответа — громкий стон Хартфилии под закатистый смех брюнета рядом. — Нет у него совести. И у сыночка его тоже.       Походу придётся крахмалить воротник рубашки, а глядя на хитрую морду Гэзила — его вещи тоже пойдут под раздачу.

***

      Фиор пал пятьсот лет назад. По крайней мере, так пишут в их учебниках.       Ей, кажется, эту историю рассказывали с самых пелёнок — как молитву или колыбельную, которую знаешь раньше собственного имени. Тогда Акнология расколол континент, магия вышла из берегов, а от целого королевства остались лишь руины, страх и пятеро выживших магов, позже ставших Великими.       Что именно произошло в тот день, Люси не знала никогда. Да и кто знает? В книгах слишком много громких слов и слишком мало ответов. Но одно остаётся неизменным: страну собирали заново почти из пыли.       Иногда её пробирает жуть от мысли, что половину Иштгара тогда просто стёрло — вместе с городами, лесами и людьми. И потому спорить с этой историей она не пытается. Как и все вокруг, Хартфилия выросла с мыслью: они обязаны Пятерым слишком многим.       Ведь Великие Пятеро — это просто… Великие. Они обязаны им всем. — И меня тоже? Ты уверен? — она быстро перебирает ногами, пытаясь подоспеть за уверенной походкой Фернандеса. Парень и не замечает её взгляда, пытаясь «отвертеться» от одних и тех самых вопросов по кругу. Хартфилия видит в глазах и его, и Гэзила, что они чрезмерно за неё рады, пусть и не показывают этого никак. — Люси, если ты переспросишь ещё пару раз, то я уже не буду так уверен.       Не сказать, что и сейчас континент находится в полном порядке: весь Иштгар словно натянутая струна лютни, так и ждёт, когда кто-то проведёт пальцами, чтобы её лопнуть. И пусть Великие до сих пор имеют влияние на то же самое королевство Боско или хоть какие-никакие отношения с Резец, но есть ещё куча стран, которым очень уж приглядываются их земли. Люси это знает, все это знают. И оттого не становится легче.       Наверное потому чужое спокойствие всегда кажется ей чем-то почти магическим.       Взгляд Джерара, идущего рядом, раздражающе ровный. Ведь Джерар всегда спокоен. Иногда кажется: бывают ли моменты, когда он не в себе? Зная его столько лет, отвечать она боится до сих пор. Он эталон водного мага — идеальный целитель, который умеет постоять за себя и не умирает при первом же столкновении, при том вовремя поддакивает Старшим и всегда следует за правилами. К ним попал случайно, когда не повезло жить с Гэзилом при распределении.       Точнее когда ему не повезло вообще встретиться с ними при распределении.       Джерар из семьи образованной. У него фигура статная, да ещё и принадлежность к Клану Поклонения Великой Джувии, ныне исчезнувшей в протесте. А ведь и вправду — никто не помнит как именно он получил место здесь, с ними, но все знали точно, что он слишком ленив, чтобы выделяться сильнее остальных. И он жуть как боится быть в одиночестве, пусть и ругается на них по пустякам, но представить себя отдельно… это слишком; не сможет.       Гэзил же был из деревни с севера Фиора, пошёл в армию, чтобы заработать денег для семьи — ни больше, ни меньше. Она знает, что на самом деле ему пришлось достаточно несладко, чтобы попасть хоть куда-то, знает как над ним издевались и как он хотел лучшей жизни для близких. Поэтому он такой прямолинейный и грубоватый; как минимум, так считает сама Люси. — То есть всё же не звали? — вздыхает, обречённо так. Редфокс хихикает, глядя на немного вышедшего из себя соседа. Бывали ли дни, когда ему, иногда ещё и подговорив Хартфилию, искренне не хотелось подействовать Джерару на нервы и проверить на прочность его выдержку? Люси отвечать боится, прекрасно зная, что каждый раз ведётся на манипуляции. — Не знаю, чем ты так приглянулась архонту, но он сказал, что тебя тоже хочет видеть в команде.       Девушка благодатно улыбается, складывая ладони вместе. — Да удавится Грей в своих соплях и гордости, да прибудет в его жизнь мир и покой, — Гэзил снова довольно хихикает, всё ещё плетясь позади. Он вскидывает вверх руки и складывает их за головой, сменяя походку на более расслабленную. — Очень мило с твоей стороны.       Хартфилия молчит с пару секунд, а потом бросает, дополняя: — И совсем немного эфирных пыток, которые будут преследовать его вечность. — Аминь. — Гэзил, ну хоть ты не ведись на поводу. — Почему это? Люси мой друг, а Грей противный. Ты помнишь что он сделал две недели назад? Я-то помню. Он настучал на меня Горгоне за то, что я играю с Люси в маджонг. В маджонг! Это была первая партия с моей победой, но нет, ему слишком громко. — Я говорил вам быть потише, но вам что маджонг, что поединок на мечах — одно удовольствие.       Оба цокают, одновременно поворачиваются и улыбаются, как придурки, радуясь этой синхронности. Не бывает таких моментов, когда за пять лет они начали восприниматься раздельно. — Кто же знал, что будет так интересно? — он улыбается. — Люси, вот как тебе кажется, гуманно ли стучать на ближних? И твой парень ведь пытался его отговорить, светлая он душа. — Мне кажется, что Грею не мешает поплавать в лошадином дерьме, — она поучительно поднимает указательный палец, добавляя: — С головой. — Это грубо. Он может услышать. — Ах, Джерар, вечный заложник наших грехов, как же до тебя достучаться, что в этом и смысл подобных высказываний! — Люси снова складывает руки в молитве, ударяя Редфокса локтем, пока тот не сделает также. Они обступают бедного Джерара с двух сторон и грустно так пытаются заглянуть ему в глаза. Люси выглядит, словно проповедница из его рассказах о прошлом и Клане. — Да не видать нам светлых облаков, да не стать же нам потоками энергии мира сего, пока Грей не упадёт с горы Самоцветов и не свернёт себе шею с десять раз, пока его задницу не обкусают муравьи, а сверху не заклюют орлы-умельцы, пока руки его с воздушным единством не… — Заткнитесь и идите молча. Мы почти пришли. — Поблагодарим же Великих за столь прекрасный подарок в твоём обличии, иначе мы бы здесь уже давно умерли.       Гэзил кивает и шёпотом вторит отрывки фраз, брошенных Хартфилией. — Аминь.       Из-за поворота выглядывает архонт, заставляя их тут же стать по стойке смирно и приложить к груди ладонь с вытянутыми четырьмя пальцами, выказывая уважение. Мужчина тихо цокает и мотает головой, намекая на то, чтобы они заткнулись, и лишь показывает скрыться с его глаз. Юные адепты моментально исчезают в зале, переглянувшись с собой напоследок. Люси вежливо кланяется командорам при входе, вытягивая три пальца, а после занимает своё привычное место возле Нацу и остальных огненных магов, здоровается почти что беззвучно.       У них тут их любимый архонт Гилдартс — главнокомандующий всего отряда хвостатых, как их называли другие, Вакаба, командор воздушников, ещё где-то вдалеке маячит её командор Макао с сигаретой, устало поглядывая на красиво построенных магов, словно по струнке; и такие расслабленные. Мужчины перекидываются парочкой слов друг с другом, смеются и усаживаются в центре, расползаясь по стульям.       Интересно, что же такое намечается?       Великий так и не является. Отчего-то от этого стаёт легче.       Тишина в зале стоит недолго. Люси даже не успевает почувствовать усталость в ногах, когда Гилдартс достаёт пару карт и раскладывает их в центре стола, заставляя адептов и посвященных вытягивать шеи, пытаясь ухватить его жесты. Мужчина не начинает, Ей вообще кажется, что никто не хочет начинать, зная, что хороших новостей мало, что будут вот так стоять до заката, пока командование не прийдет хоть к какому-то соглашению.       Пахнет табаком, мокрой бумагой и грязной, поношенной кожей. — Две группы не вернулись, — командор Бахус, главный земляных. Походу, жребий расстраивать старших сегодня вытащил он. — Подтвердили? — Вакаба тушит сигарету, поспешно скручивая вторую прямо на краю карты, и искоса проверяет реакцию Клайва: тот лишь спокойно пролистывает отчёты, вначале хочет выслушать ход мыслей командоров. — Нет тел — нечего подтверждать. — Значит ищите их быстрее.       Пауза.       Люси замечает в углу Леви, та быстро водит пером, записывая всё происходящее. Снова её посадили за доклады. Хотя, может так и лучше — маг из неё, сказать честно, был так себе, но вот головой думать она любила.       Гилдартс возвращает свой взгляд к карте, проходит пальцем вокруг фигурок, обозначающих их лагеря, изучает взглядом. Передвигается по контуру дорог и властно тычет в Харгеон. — Слишком тихо. — Мне тоже это не нравится, — Макао. — Они уже были у южных скал, — снова Бахус. — Рыбаки нашли следы костров. — Наши? — Нет.       Тишина становится чуть тяжелее. Пыль вокруг словно оседает в лёгких, в волосах, не давая нормально вдохнуть. — Всё-таки Арболес готовит нападение.       Слышать такое вслух — неприятно. Все они знали, что в скором времени вся эта неразбериха приведёт к чему-то подобному, но мысли и выдумки это одно, а вот подтверждение от самого архонта… Неужели для этого и приезжал Великий? Раздавал указы их отряду?       У неё сильно чешутся ладони, поэтому она лишь впивается пальцами посильнее, пытаясь привести себя в чувство. Нацу рядом словно вытягивается, хмуря брови. Где-то в стороне Ромео издает какой-то странный хрип-всхлип — совсем мальчишка, ему только семнадцать стукнуло пару дней назад. Леви в углу на секунду откладывает перо.       Люси пытается словить взгляд Гэзила, но находит лишь торчащие во все стороны черные волосы; ей и не нужно видеть его лица, она и так знает как сильно тот сейчас напряжён, не менее её.       Но никто не говорит и слова, ведь если архонт спокоен —паниковать нельзя. — Если они высадятся — мы потеряем порт за три дня. — За два, — поправляет Вакаба.       И снова пауза. Снова напряжение вокруг усиливается. — Склады не удержим, — Гилдартс не констатирует, спрашивает что готовы делать другие. Вакаба тушит ещё одну сигарету, в этот раз даже не выкурив и половины, и начинает теребить в руках табак, скручивая его в комки. — Тогда сожжём склады, — спокойно бросает кто-то из старших.       Несколько посвященных вздрагивают. Она и сама дёргает плечами, понимая, что сейчас решается и её судьба тоже. — Вместе с городом? — резко, грубо. Клайв рассуждает всегда молча, задумчиво поглаживая подбородок. Макао рядом переставляет фигурки и пытается увидеть наглядно какой из раскладов сыграл бы им на руку больше, но в итоге каждый раз возвращает позиции назад, и по кругу. — Лучше город без припасов, чем порт Арболеса, — его слова растворяются в тишине комнаты.       Каменные стены, кажется, давят как никогда. Хартфилия помнит, как стояла здесь после первой драки с Греем, ожидая, что архонт выкинет её отсюда к чертям собачим, но даже тогда ей не было так страшно.       Ей страшно оттого, что всю её переполняет восторг. Её берут. Её! Она к себе реалистична, знает, что не владеет третьей или, чего там даже говорить, четвёртой ступенью огня, но быть здесь, стоять, слушать, значит лишь одно — её возьмут. С ними.       Это не просто миссия разведки, не патруль улиц во время фестиваля, не доставка писем в другие части, это настоящая выходка. — Мы уже потеряли Розмарин из-за такой же «разведки», — сухо бросает Вакаба.       Люси пытается удержать своё волнение, вытягивает шею, смотря на карту, на количество отмеченных точек, на усталые лица командоров, и словно впервые понимает: их берут не потому что они готовы, а потому что война уже началась. — Они не высадятся, — Макао и сам слабо верит в свои слова, но не хочет давать другому. — У них нет численного преимущества. — Им не нужно преимущество. Им нужен плацдарм.       Гилдартс хмыкает, наклоняясь поближе: — Мне доложили, что следы уже есть. Малые группы, не больше десяти человек. Разбросаны по побережью. — Разведка, — Макао кивает. За эти года здесь Люси уже знает, что тот всегд пытается поддакивать старшему под руку, соглашаясь почти со всем. А если не согласен — промолчит, ведь так надёжнее не злить его, — Проверяют нашу реакцию. — Или ищут слабое место. А может уже нашли, — Вакаба лениво откидывается на спинку стула, потирая лоб. Его, кажется, никогда и не волнует, что так препирается с самим архонтом.       А может, ему было уже нечего и терять-то?       Всех отвлекает шум сбоку, Леви мягко прочищает горло, кланяется, держа ладонь на груди с вытянутыми тремя пальцами, и тихо говорит: — Южная линия. Там меньше патрулей.       Клайв недовольно хмурит брови: то ли от того, что заговорила без разрешения, то ли от того, что только подтвердила его же докадки. — Потому что там скалы, — Вакаба отвечает как всегда резко. Сжимает руку слишком сильно, так, что табак рассыпается по их северным границам, словно порох. — И никто в здравом уме не полезет туда ни днём, ни ночью. — Вот именно, — тихо добавляет Гилдартс, — Значит полезут.       Снова пауза. Волнение-трепет сжимают сердце, так, что даже Нацу отвлекается от всего этого и лишь мягко трогает её ладонь своими пальцами, словно говоря: я рядом.       Старший всё же отходит от стола, поворачивается к ним лицом и складывает руки за спиной, заставляя всех выползти из мыслей, что струились в головах магов ещё неопытных: для кого-то всё казалось забавой, кто-то уже скрещивал пальцы, молясь одному з покровителей. Стоит ли молиться и Люси тоже? Наверное, тогда бы она и сама сложила руки у груди, сказав пару слов Великому Макарову. Только вот как покровителю её стихии или как отцу? — Значит так, — говорит архонт, не повышая голоса. — Вырежем их до того, как они соединятся. Отправляемся в Харгеон через два дня, расположимся на востоке от города. Официальная причина приезда — тренировка в водных условиях. — Малые отряды? — как всегда Макао, подхватывает, уточняет. — По трое людей. Действовать без лишнего шума. — А если это приманка? — Тогда мы узнаем это раньше, чем они дойдут до города.       Короткая пауза. — Харгеон нельзя терять, — голос архонта тут же падает на пару октав, становясь резче-жестче; Люси чувствует каждый позвонок от этого холода вокруг, — Даже на один день.       Могла ли она подумать в свои шесть, когда её притащили в сиротинец, как нагадившую кошку, что она сможет быть здесь? Что её возьмут в их отряд, с её-то степенью?       В голове заседает одна чёткая мысль: «Есть шанс». И настолько загораются её глаза от осознания, что она действительно может доказать что-то своему отцу, что способна изменить очернение своего имени, что обеспокоено-удивленный взгляд Драгнила где-то рядом она пропускает мимо.       Кажется, у неё дымятся уши.

***

      Когда солнце ещё оставляет на небе свою оранжевую дымку, виднеясь лишь ярким полукругом, на тренировочном поле ещё никого нет.       Метка будит её в четыре.       Сначала Люси честно пытается уснуть обратно — где-то с полчаса она валяется в кровати, тщетно закрывая глаза и считая три раза до сотни, пока с головой не накрывает осознание, что сегодня для неё уже началось. Потом всё же решает, что раз уж она не может заснуть, то стоит хотя бы провести время с пользой.       Здесь пахнет клевером и цикламеном.       Выпад — упор на обе ноги, ровная спина, левая рука вперёд, ещё один — правая рука, левая, ещё — правая, левая. Огонь летит маленькими струями, именно так, как и должно быть.       Ещё.       И ещё.       Затем дрожит. Пламя не долетает и метра, как растворяется в утренней мгле. Она резко выдыхает, сжимая ладони в кулаки, и приводит дыхание в норму, опуская руки. На бинтах просачивается грязно-бордовое пятно.       Хартфилия лишь цокает языком, позволяя пламени исчезнуть вовсе, и становится назад в стойку.       Сначала.       Вдох. Выпад.       Выдох. Выпад.       Вдох…       Не выходит. Искры так и остаются где-то совсем рядом, ссыпаясь сверху на мятую траву. Она тушит их ногой, причитая под нос.       Люси злобно проводит рукой по воздуху, буквально испаряя туман вокруг себя. Рука пульсирует лишь сильнее, заставляя сжимать и разжимать пальцы, чтобы унять эту ноющую боль. Ей не впервые. — Как же ты громко думаешь.       Голос появляется раньше человека — блондинка дёргается всем телом и только потом замечает силуэт у ограды. Леви держится за дерево так, будто пришла сюда бегом: волосы выбились из хвоста, ремень сумки перекручен в пальцах до белых костяшек — выглядит уставшей. Не физически, о, она едва ли тренировалась, чтобы уставать от этого, но ментально. Кожа бледно-серая, мешки под глазами, сутулые плечи. Впрочем, про неё вряд ли можно отозваться «нормальная». Почему-то вся эта её взбалмошность, безумный взгляд, заставляют волноваться больше слов. — И тебе доброе утро.       Та всё ещё на неё смотрит. Она чувствует этот взгляд самими кончиками пальцев, да так, что Люси всё же кидает свои попытки вернуть концентрацию и мягко подходит к подруге, облокотившись на забор. — Почему не спишь в такую рань? — А ты? — блондинка мягко поднимает уголки губ. — Я была в Крокусе. — Сочувствую.       Хотя, сочувствовать ей не стоило, подобные поездки всегда веселят МакГарден, а иногда она даже передаёт ей гостинцы из столицы. Отчего-то кажется, что сейчас не один из таких случаев. — Как там обстановка? — Нормально.             Где-то у конюшен уже слышится первая ругань. Кто-то гоняет сонных новобранцев по плацу, слышится лязг тренировочных мечей. Утро живёт своей жизнью, и от этого разговор кажется ещё более неуместным, словно кто заставил их репетировать реплики дурной пьесы на городской площади: разговор не клеится. Они неловко переглядываются, пока Люси протяжно выдыхает с тихим «Пу-пу-пу» себе под нос. Леви всё ещё теребит ремень своей сумки, думая о чём-то своём, и Хартфилия невольно начинает подбирать слова, чтобы закончить диалог и скорее вернуться к своим делам. — Кое-что не даёт мне покоя… Я увидела нечто странное в столице.       Бровь сама ползёт вверх, а Люси старается оставитть язвительные комментарии при себе. На губах застывает лёгкая ухмылка, прежде чем она кидает быстрое: — Страннее, чем пение Гэзила в прошлый вторник? — Нет, Люси, действительно странное, — разрядить обстановку не получается. МакГарден тут же хватает подругу за руку, она чувствует шершавые от бумаг пальцы и только искоса смотрит на неё, не понимая что на ту нашло.       Какая же она порой… странная. Не то, чтобы они были очень уж дружны, но когда во всей части от силы двенадцать женщин на их почти что двухсотый мужской коллектив, выбирать подруг не приходится. Леви была её первой соседкой, до того, как Люси получила своя натянутую третью степень и её пересилили к Мире. И с ней, сказать честно, порой было весело: они могли долго фантазировать перед сном или спорить о легендах и мифах, но сама по себе она человек… специфичный. Иногда казалось, что дай ей в руки книгу — и весь мир тут же исчезает. Хотя, почему казалось, для Леви так оно и есть до сих пор.       Всё это Люси напрягает. Под ногами мокрая трава, где-то у плаца уже считают построение. И почему-то именно сейчас ей кажется, что день свернул не туда ещё до рассвета. Хочется сослаться на усталость и уйти домой. — Вначале я подумала, что кто-то напутал в архиве. Ну, старые записи, клерские ошибки, — Леви нервно хихикает, нагоняя ещё больше страху своим поведением, — Ты знаешь как я люблю исправлять такое. — Да, эта твоя черта всегда вызывала у меня обеспокойство.       Шутка падает между ними и так и остаётся лежать в траве. Желание уйти становится лишь сильнее.       Девушка напротив тут же отпускает её, открывает свою сумку и, задумавшись напоследок, протягивает Хартфилии какие-то бумажки, оглядываясь по сторонам. Она колеблется пару секунд и пытается не кривить лицом, наконец вглядываясь в текст. «Отряд №17 — потери: 8; Статус магов: подтверждено; Трое переданы в Резерв Печати»       Слова слипаются в одну большую кучу, термины путают и теряют смысл. «Перераспределение личного состава утверждено Печатью».       Утренняя бодрость сменяется этой дикой усталостью, от которой пульсирует всё в голове. Чернила плывут перед глазами, а разговор вдруг кажется слишком долгим. Люси лишь лениво потирает виски и возвращает бумагу назад, сводя брови к переносице. — И что я здесь должна увидеть?       Глаза знакомой тут же светятся, словно сотни маленьких огоньков. Листы дрожат в её руках так, будто Леви страшно, что они исчезнут раньше, чем она договорит; зачитывает слова без разбросу и проговаривает цифры себе под нос. . Пальцы её мельтешат так быстро, что листы едва не разлетаются по траве, и Леви наступает сама себе на подол, не замечая. Когда она чем-то загорается, мир вокруг обычно перестаёт существовать. Воспоминания о временах, когда делили комнату и вместе прятались от дежурств пробегают холодком по позвоночнику. — Посмотри же! Отчёты о потерях от западных подразделений не совпадают с записями резерва. Некоторые маги, указанные как мертвые, позже появляются в документах о переназначении. — Может, кто-то просто не умеет вести архив? — Я тоже так подумала. А потом нашла это.       Она протягивает ей ещё один листок, край его скомканный, а текст в некоторых местах стёртый, но читаемый: «Отчёт западного гарнизона №4; Цикл 183 / Архив боевых потерь; Потери личного состава: 11; Подтверждено погибшими: 8; Возвращено в строй: 0; По распоряжению трое магов переданы в Резерв Печати. Перераспределение утверждено старшим потоком.»       Понятнее не становится.       Туман ещё не успел сойти до конца. Бумага пахнет сыростью и чернилами, а слова почему-то кажутся холодными на ощупь.       «Резерв Печати». Ей уже не нравится даже это сочетание. — Что то значит вообще? Этот «Резерв Печати»? — Это именно то, что я попыталась найти, — загадочность Леви начинает порядком бесить, но Люси себя сдерживает.       Протягивает: — И?.. — Его нет. У нас вообще нет резерва.       Туман цепляется за сапоги. Где-то рядом хлопает дверь казармы. А внутри неприятно холодеет, будто разговор вдруг перестал быть чужим. — Нет резерва? — эти слова кажутся ей глупостью. Люси и не замечает, как подруга вырывает листок у нее из рук и прячет назад в сумку. — Я проверила всё: списки снабжения, размещение, ротацию. Архивы гарнизонов! — та активно машет руками, понижая голос. — Ни лагерей, ни регистра, ни командования, ни-че-го. — Может эти документы просто засекреченны? О нашем группировании тоже не всем известно. — Да, но почему?       Хартфилия устало поджимает губы и понимает, что Леви лезет не туда, куда стоит. Её вопрос она встречает молчанием и грустным взглядом, пытаясь подобрать слова. —Это не всё. Некоторые отряды официально никогда не возвращаются с заданий, — тут же указывает на другой раздел заметок, — Но они тоже не отмечены мёртвыми. Просто… «перераспределены». — Перераспределены куда? — блондинка машинально прячет ладони в рукава. Метка давно перестала болеть так, чтобы пугать, но почему-то именно сейчас под бинтами становится неприятно горячо.       Ремень сумки снова скрипит в пальцах. Почему-то кажется, что подобные вопросы вслух вообще не стоит задавать. По спине проходит табун мурашек, а сама она лишь встаёт с этой самой ограды, отряхивает одежду и прячет руки в карманы, закрываясь от неё. Это всё… неправильно, что ли? Будь эта информация в открытом доступе, то дело одно, но раз настолько засекречено… может и не стоит туда лезть вообще? — Леви, я… Даже если ты права… Что ты хочешь от меня?       Перед ней поджатые губы МакГарден. Впервые за весь разговор она выглядит не взволнованной, нет, скорее испуганной. Она колеблется, и у Хартфилии от этого волосы на затылке встают дыбом. — Просто спроси Миру. — О чём? — устало. — О Печати.       Пауза.       Солнце медленно продолжает ползти вверх, небо теряет эти тёплые рыжие оттенки, где-то вдалеке слышится смех провинившихся с конюшни — первые отработки за вчерашние пропуски вступают в силу. — Она часто бывает рядом со Старшими, может ей говорили хоть что-то.       Из груди вырывается усталый выдох. Хочется выругаться. Конечно. Конечно же это не заканчивается простым «Вот, глянь, что я нашла». Она отворачивается, облокачивается на этот треклятый забор и вяло проводит ладонью по лицу, пытаясь не закричать. В голове неприятно шумит; Слишком рано, слишком холодно, слишком много странных слов для одного утра.       «Резерв Печати».       «Перераспределение».       Ей не нравится даже то, как это звучит. И ещё сильнее не нравится взгляд Леви. Потому что та не просто думает куда-то «полезть», она уже «полезла» глубже, чем стоило. — Ты понимаешь, что если это действительно что-то закрытое, то тебя за такое по голове не погладят? — Я не собираюсь публиковать трактат. — Леви, — жёстче. — Я серьёзно, — та раздражённо дёргает плечом, — И я серьёзно не понимаю, как можно спокойно смотреть на подобное.       Люси хочется сказать: «Очень просто». Потому что в армии половина вещей и работает именно так: да непонятно, да неприятно, но не твоего ума дело. И чем дольше живёшь — тем легче это понять. Ей хочется сказать, что эту мантру она выучила с детства, еще когда жила в Крокусе и когда Великому было до неё дело, но вместо этого она спрашивает: — Почему ты вообще полезла в архивы потерь?       Глаза Леви смотрят вдаль, куда-то в сам горизонт, меж городом и горами вдали. Пауза ощущается слишком долгой для обычного вопроса. — Один из магов в списке погибших… появился в Крокусе.       Горло сдавливает. Что значит «появился в Крокусе»? — Живой? — Я не уверена.       Становится тихо. Их дыхание прерывает лишь шелест травы.       Всё это кажется абсурдом, всего лишь пьяной фантазией после ночи в обхват с кружкой эля. Голова трещит сильнее, а всё естество кричит, что она пожалеет. Люси привычно кривит носом. — Пожалуйста, — Леви делает шаг ближе, говорит тише, нежнее. Она снова берёт её за руку, в этот раз нежно обхватывая пальцы, — Просто спроси.       Она молчит долго. Честно хочет взвесить все за и против, но взгляд сам цепляется за знакомую складку между бровей. Леви всегда так смотрела, когда уже приняла решение раньше разговора — упрямо, почти виновато. — Ладно, — она видит как на лице знакомой тут же вспыхивает дикий восторг, и тут же поднимает руку между ними, выставляя границу, — Но только один вопрос. И если Мира скажет не лезть — ты перестанешь копаться.       Ответ не приходит сразу, и эта тишина говорит Люси о гораздо большем, чем простое согласие. — Леви, — она цокает языком и наконец поднимает свой взгляд, пытаясь достучаться. — Да хорошо, хорошо.       Ложь. Люси понимает это мгновенно: считывает с того, как поднимаются её уши — точно также они прыгали перед командором, когда Леви прикрывала её зад за потерю документации в первую неделю их знакомства. Почему-то она корит себя за эту сентиментальность, но понимает, что именно в этом момент соглашается окончательно, потому что если не она — Леви полезет одна. А это почему-то ощущается ещё хуже.       МакГардн стоит так ещё с пару секунд, стуча пальцами о забор, и набирает полную грудь воздуха, чтобы попрощаться, когда Люси вдруг бросает: — Тогда и ты мне кое-что найдёшь. — Что?       Молчание затягивается. Пальцы сами тянутся к бинтам, кончики красятся в бледно-красный; кармин. — Хочу узнать о благословениях, — Леви лишь моргает на эти слова. — В смысле? — Любые упоминания. Может старые записи, миссии, — Хартфилия жмёт плечами, — Что угодно. — И зачем? — Просто интересно, — отвечает слишком быстро как для той, кому просто интересно.       Глаза Леви смотрят подозрительно, две бусины цвета сепии; она не давит, только медленно кивает, бросая тихое: «Хорошо».