мокрая пыль и ягоды смородины

      Люси смахивает силуэт с задыхающегося Грея одной волной, ловя чёткий приём мага земли волной огня — тот закрывается плитой и перекатывается в сторону, тут же вставая вверх. Вокруг него странный дым-туман, она хмурит брови и лишь машет рукой Фуллбастеру: «Не мешайся». Воздушник тут же перекатывается, и, сдерживая стоны боли, пытается скрыться куда-то в сторону.       Мужчина напротив лениво поправляет свою форму и одним движением выдвигает перед парнем булыжник, ловя очередной крик. Ну и пусть. Она не сильно и расстраивается, что тот получил по голове. — Девчонка. Как же ты сюда попала? — тот смачно харкает на землю и разминает шею, прекрасно замечая эти нотки во взгляде Хартфилии: она смотрит остервенело, с этой резкостью и чётким желанием убить, не ранить. — Сейчас покажу.       Они ожидали битвы, когда сюда шли. Думали, прийдётся погонять пару-тройку разведчиков, пока те не иссохнутся, и смогут вернуться в Харгеон ещё в полдень, весело тратя деньги казны на пару бочек хорошего пива.       Да вот только ситуация с каждой минутой казалась хуже и хуже: вначале Люси пристроили в один отряд с Греем, и, не успев они друг с другом поцапаться даже словесно, как попали в настоящее месиво.       Мужчина хочет бросить ещё что-то, унизительное и мерзкое, но Люси не даёт и рта открыть: резкий залп пламенных шаров летит ему прямо в лицо.       Тот уклоняется через низ, немного замедляется от подобного напора и чуть было не пропускает её выпад ногой — полоса огня прямо в шею, — снова приходится скрываться под напором, уходя ей куда-то за спину. Ещё один удар ногой, струя огня теперь уже в лицо, она знает, что сожгла пару локонов, чувствуя этот запах, но он поднимает прямо перед девичьим носом острый камень, словно сталагмит.       Она делает шаг назад — чисто инстинктивно — и поднимает ввысь руку для удара, как он тут же целит в ладонь, облапливает ведущую аж до локтя и поднимает её вверх, беспощадно кидая на землю. Люси лежит с немым шоком, она двигает аккуратно пальцами правой и не может понять каким образом это вообще произошло — что это за чёртов приём? Тело болит, она и до этого нехило получила, а теперь и вообще весь правый бок печёт от удара плашмя.       Здесь была не группа разведки, нет, настоящий отряд из пятидесяти опытных бойцов, если не больше. И они точно знали, что за их головами прийдут сегодня.       Хартфилия встаёт резко, она сужает глаза в напряжении и становится в стойку, выравнивая дыхание: вокруг пахнет плавленным металом-кожей и землёй, в ноздри вбиваются оттенки нагармота и смолы. Всё в ней бурлит.       Она бьёт первой. Резкий взмах рукой сверху вниз — огонь вытягивается узкой вертикальной дугой, вспарывая землю перед мужчиной. Тот едва успевает поднять каменную плиту, как вторая волна приходит сбоку.       Пламя с треском разбивается о камень, осыпая его искрами, и Люси уже в прыжке — разворачивается корпусом, впечатывая удар ногой ему в шею.       Он уходит вниз.       Слишком быстро.       Почва под её опорной ногой проваливается, и девушка едва успевает оттолкнуться, прежде чем из земли вырастает острый каменный шип прямо перед её лицом. Рванный выдох.       Приземление выходит кривым.       Мужчина ловит момент мгновенно — хватает её за предплечье, выкручивает руку вверх и через бедро швыряет на землю. Воздух выбивает из лёгких. Пыль застилает глаза, жжётся.       Внутри всё горит, и от пламени, и от боли. Чёрт, что это за маг-то такой?       Они с Греем, кажется, перебили троих, перед тем как отправить Джерара к соседней группировке — проверить не ранен ли кто из своих.       Как тут на их головы свалился этот упырь.       Люси встаёт, она пытается увидеть слабость, но только теряется в мыслях как выжить, теперь понимая, что её ждёт судьба похлеще, чем Грея. Её хватают за ноги, камень обхватывает лодыжку и тащит в неизвестном ей направлении, потом ещё один удар в живот — уже знакомый — и на её попытки контратаковать она снова оказывается в воздухе, плашмя ударяясь и мысленно ругаясь на гравитацию. Во рту смешивается вкус крови и грязи. — Ты ничего такая. Только бойкая. Тебе никогда не говорили, что мужчины не любят таких? — у неё сердце сжимается от осознания куда же она вляпалась. И за неё ведь никто не заступится. Она вскакивает. — А ты, я смотрю, впервые с женщиной говоришь? — её слова с ударом на выдохе, он рычит, прикрывая лицо рукой до локтя. — Ну ничего, займусь твоим воспитанием, раз папочка не справился.       Мимо лица летят пластины, тонкие, но достаточно острые, чтобы оставить пару серьёзных ранений, одна всё же режет плечо. Люси шипит сквозь зубы и резко бьёт ладонью в землю, пытаясь сбить его напор — тот недовольно сжимает кулаки. Стена огня вырастает между ними раньше, чем в неё врезается новый каменный снаряд. Она дышит громко, устало, но впервые видит как он зажимает предплечье, скрывая ожог.       Приходится резко подхватывать темп атаки, рука горит и ноет, но азарт застилает всё перед глазами, пока она шлёт в его сторону струи огня. Он сбивает её с ног точечным ударом в бедро, заставляя крикнуть от боли. Она не медлит, лишь стискивает зубы и уходит в перекат почти так же, как до этого двигался Грей. Низко. Рвано. С переносом веса на локоть.       Для огненного мага — нелепо.       Для воздушного — идеально.       Мужчина замирает всего на секунду, дыша громко, но ей этого хватает.       В ответ на её продвижение он чуть ли не засыпает её мелкими камушками — Люси выбрасывает руку вперёд, и огонь не взрывается — течёт. Мужчину снова охватывает ступор, теряется в том как же она это сделала. Девушка лишь довольно ухмыляется, разминая плечи. Что ж, если так и дальше пойдёт, она научиться кидаться молниями, пока он будет в шоке от того, что у неё наконец получилось.       Где-то на фоне уставших мышц и царапин её окатывает боль ещё одна: её личная. Ведущую руку крутит и жжёт, да так, что она кусает щеку до крови. Метка. Мужчина напротив тоже замечает, смотрит гадко — настороженно, почти жадно — и этого хватает, чтобы Люси поняла: сейчас.       Она выбрасывает руку вперёд резко, почти хлёстко, и огонь не взрывается — течёт. Узкой дугой, скользя вдоль земли, совсем как вода у ног водников. Не прямой удар — поток, мягкий, текучий, обманчиво медленный.       Землянник замирает на долю секунды, пытается перестроиться с этим чётким страхом напротив — слишком поздно.       Пламя резко взвивается вверх, обхватывая его сбоку жарким кольцом, заставляя отшатнуться прямо навстречу новому удару. Кричит остервенело, так, что камень под ногами трещит, поднимаясь перед ним надёжной стеной защиты, но с другой стороны уже летит лёд. Острые когти впиваются ему в плечо и спину, с хрустом проходясь по броне. Он отбивается почти яростно — каменные пики вырастают вокруг него рваными всплесками, одна царапает Люси бедро, вторая разбивается о ледяную стену Джерара. — Назад! — рявкает Фернандес, но она и не думает.       Пламя снова стелется низко по земле. Мужчина дёргается в сторону, пытаясь уйти от огня, на лице Джерара остаётся довольная ухмылка.       Лёд вырастает резко. Снизу вверх.       Глыба с треском врезается земляннику прямо в висок, ломая стойку. Его ведёт в сторону, каменная защита рассыпается кусками, а Люси уже рядом — удар ногой в грудь, огонь по рёбрам, ещё один, почти вслепую. Он пытается подняться — не выходит.       Джерар добивает молча — коротким движением ладони ледяная плита врезается мужчине в спину, впечатывая того в землю так сильно, что воздух вокруг будто вздрагивает.       Тишина приходит не сразу. Сначала — треск тающего льда. Потом — тяжёлое дыхание. И только после Люси понимает, что всё закончилось. Она наконец выдыхает. — Сильный парень. Тебе досталось? — лишь кривится, кивая пару раз: конечно ей досталось. Вместо нормального ответа лениво облокачивается плечом о булыжник, удачно появившийся здесь во время битвы, и выдыхает, прижимая саднящий бок. — Там Грей валяется полумёртвый, ему точно нормально досталось. Думаю вот: говорить тебе где он или пусть сдыхает себе?       На губах Фернандеса проскальзывает быстрая ухмылка в ответ на её колкость, и она и сама начинает улыбаться, понимая, что теперь в безопасности. Да ладно, и такие дни бывают. — Что это ты делала? — Попробуй, — в её глазах хитрые огоньки.       Он проводит руками по воздуху, словно направляя воду, и удивлённо вытягивает лицо, пытаясь вернуть себе самообладание. В ответ только задумчивое «Хм-м».       Точно натолкнула его на пару неординарных мыслей.       Из-за кустов высовывается недовольная морда Фуллбастера, поэтому девушка только фыркает и машет рукой, мол, мне помощь не нужна, прежде чем скрыться где-то за деревьями. Она устала. Да и с этим мужчиной больше ничего общего иметь не хочется, пусть парни сами разбираются с ним. Всё болит. Рука неистово печёт.       Приходит в себя лишь в лагере, заваливается прямо на землю и кривится от боли физической, потом ещё немного от боли в метке, заматывая её бинтами посильнее, затягивая то место, чтобы кровь не пульсировала с такой отравой. День необычный. Тем более после того, как она решилась спасти Фуллбастера, учитывая, что между ними не сильно заладилось в последнюю неделю. И на кой чёрт вообще полезла? Чтобы что? Доказать, что она сильнее его? Или чтобы оставить в должниках?       В итоге её спас Джерар. Какая же она глупая, глупая дура. Повелась на поводу собственных убеждений.       Хочется упасть в спячку где-то в медвежьей берлоге и не просыпаться аж до следующей весны. Ужасно хочется есть, а вместе с тем нет и аппетита. Как же это всё странно. Непонятно. Люси теряется в какой-то странной усталости, что идёт глубоко изнутри, и совсем не знает что ей делать. Благословение ноет тусклой вспышкой, не давая покоя, ещё и щеку саднит — может будет шрам. А жаль.       Почему-то накрывает с головой это ощущение равнодушия: перед глазами всё ещё мельтешит бойня, как она своими же руками сжигает заживо таких же адептов, как они сами, как хрустят кости и плавится метал от её же силы, пусть и такой малой, а ей будто всё равно; как её выворачивает от милости Великого, как раздирает плоть от неистового жара, как немеет тело от боли, а ей… будто всё равно.       Нет, ей есть до этого дело, просто… чувствует в себе слишком многое одновременно.       И от этого никак не легче.       Столько вопросов — нисколько ответов.       Она понимает, что что-то в ней сломалось в тот день, ощущает это всем своим нутром, но не может подобрать слов конкретных, осязаемых, чтобы выразить всё это. Что же ей делать?       Страх парализует и тело, и голову, кидая от одной мысли к другой. Почему-то хуже всего тогда было не от крови, не от криков, даже не от запаха палёной кожи. А от того, что где-то глубоко внутри неё всё это отзывалось… правильно.       Словно тело наконец поняло, для чего создано.       Перед глазами пролетают новые картинки: как плавится металл под её пламенем, как огонь ложится в ладони, послушно-желанно, как легко становится дышать в момент удара, высвобождая из себя всё ненужное. Слишком легко. Будто внутри что-то раскрылось.       Сдвинулось.       Проснулось.       Метка под бинтами ноет тупо и горячо, почти довольно, а вместе с болью приходит то самое отвратительное чувство — ей нравится быть сильнее, пусть даже совсем немного и пусть даже ценой собственной кожи. Люси жмурится, стискивает глаза сильно-сильно, отгоняя свои желания куда подальше, потому что знает: ничего не даётся просто так, особенно таким, как она.       В этом мире сила всегда что-то забирает.       Кровь.       Тело.       Имя.       Жизнь?       И хуже всего ей оттого, что она даже не понимает что именно заберут у неё.       Столько вопросов — нисколько ответов.       Почему благословение жжётся сильнее с каждым днём? Почему её магия вдруг начала вести себя иначе? И почему… почему ей хочется почувствовать это снова?       Почему-то начинает тошнить, да так сильно, что она не может и пошевелиться, вглядываясь в небо и зарываясь пальцами в землю. Потому что найдя она ответы, получив всю правду о самой себе, будет ли проблема в метке или Великом? В войне? Или же… в ней самой?       На плечо ей падает крепкая, тёплая ладонь — Гэзил. Им хватает одного взгляда, чтобы понять всё друг о друге; ему — что ей страшно, а ей — что он заметил слишком многое в этот момент. Всё равно остаётся рядом. — Порядок? — Да, — он вяло пожимает плечами, падая рядом с ней — огромная неваляшка.       Она поджимает губы, невольно отворачиваясь. Тепло рядом греет душу, и отчего-то сразу же становится спокойней; живей.       Редфокс выкидывает сигарету куда-то в песок и говорит на выдохе-рвано: — Ты дрожишь. — Нет, — слишком быстро, слишком нечестно.       Их снова окутывает тишина. Вдалеке кто-то орёт на лекарей, а может просто кричит от того, что не в силе пережить то, что произошло сегодня, где-то трещит костёр. Пахнет кровью и мокрой землёй. Она снова отворачивается, то ли от друга, то ли от себя, и смотрит — смотрит на палатки, на стоящих вдалеке людей с красными пятнами на одежде, на грустные лица и этот тихий хаос вокруг. Пытается впитать в себя это чувство полностью, чтобы никогда больше не забыть.       Он протягивает ей свою флягу. — Пей. — Не хочу.       Руку не убирает. Люси молчит еще с пару секунд и всё же выхватывает метал, жадно глотая воду. Капли, стекающие по подбородку, приводят в чувство получше пощечины, и на секунду становится хорошо и спокойно.       И правда дрожит.       Она наконец стягивает бинты и смотрит на руку, на этот уродливый синевато-фиолетовый узор, на живую гниль. Редфокс не отворачивается, лишь хмурит брови и впитывает всё это в себя, пытаясь запомнить как можно больше; ровно также, как делала она сама с мгновение назад. — Расскажешь? — она не отвечает, только перетягивает бинт заново, посильнее. Кажется, затяни она как можно туже, так всё исчезнет, оставаясь лишь ночными кошмарами в памяти. — Я нормально. — Знаю.       Резкий выдох. Люси двигает ботинком по земле, перебрасывая кучки с места на место, и снова прикрывает глаза, пытаясь прийти в себя. Что же ей делать? — Я сегодня… — Гэзил не торопит, молчит вместе с ней в эти нужные секунды, давая собраться с мыслями, — Я почувствовала силу. Но вместе с тем… всё еще ощущала себя беспомощной.       Её голос дрожит, сливается с треском дров на фоне и лязгом доспехов, мечей. Парень сидит неподвижно, также разглядывает носки её ботинок и также пытается найти какие-то сакральные смыслы в следах, что остаются перед ними. — Мне показалось, что я сегодня умру. —Нет, — твёрдо, — Не умрёшь.       Дрожать она не перестаёт. Она усмехается, нервозно, почти зло, ведь не привыкла лгать хотя бы себе. Его рука снова падает на плечо, мягко сжимая, скорее чтобы сказать: «Я рядом», не оттолкнуть. Он смотрит ей в глаза, а вместе с тем куда-то дальше, и Люси впервые за эти дни позволяет прочесть всю себя. Её недоговорки откровенно бесят, хочется схватить эту девчонку за плечи и хорошенько вразумить, но на то он и Гэзил, чтобы знать — в этом и есть вся её несносность. — Откуда такая уверенность? — блондинка выдыхает с такой грустной насмешкой над самой собой.       Привык, а может и просто уже выучил молитвой, что она всегда такая: говорит вслух лишь треть от того, что зависает в голове, она — отражение него самого. Смотрит долго, больно, и наконец отпускает девичье плечо, зарываясь пальцами в волосы. — Потому что ты сейчас здесь.       Ей хватает этих слов, чтобы успокоить сердце, хотя бы ненадолго.       Редфокс не дурак, умеет сложить вещи простые вместе, оттого не понимает, знает: она сейчас не врёт. Что-то изменилось в тот день, когда Великий подарил это непонятное благословение, и это что-то не даёт ему покоя больше, чем ей.       Так они и сидят. Люси теряется в пустоте и гуле мыслей, Гэзил теряется в пустоте и гуле её мыслей. Достаёт табак, долго возится с бумагой, скручивая всё это во что-то приличное, ждёт, пока Хартфилия зажёт палец, давая подкурить. Потом встаёт, медленно, лениво, но так, что она вздрагивает, цепляясь за мужскую руку как за последнее спасение. — Ты куда? — словно утонет в ту же секунду, как он уйдёт. — За водой. — Так у тебя полная.       На его лице лишь застывает кривая ухмылка, пока он бросает спокойное: — Ага.       Только плотно сжимает губы вместо ответа. Нацу появляется ровно тогда, когда Гэзил исчезает за палатками.       И Люси почти уверена, что эти двое снова молча о чём-то договорились.       Редфокс вообще странно относится к Драгнилу: бывает специально его подкалывает, выставляя дураком перед командорами, бывает отдаёт последний кусок хлеба, громко вздыхая. Будто давно уже принял как что-то неизбежное — дождь или проблемы.       Нацу ступает неуверенно, немного хромает на правую ногу, но всё равно подходит почти впритык, замирая в паре метров от неё. Мнётся. — А мне казалось ты с Гэзилом.       Люси нервно смеётся, поглядывая на лежавшую рядом флягу. Он странно дёргает щекой.       Наверное, именно это ей и нравится в нём больше всего: Нацу честен, с собой в первую очередь. Если нервничает — это видно сразу. Если радуется — тоже. Живой. Слишком живой для этого мира, для них всех. — Он ушёл набрать воды. — А-а, — девушка всё-таки улыбается шире: ну точно договорились.       Он колеблется, мнётся с ноги на ногу, боясь занять место Редфокса и не зная, куда деть руки. Она же чувствует, как на щеках загорается предательский румянец. Решает его спасти, хлопая по земле рядом с собой и приглашая присесть. Он падает почти сразу; слишком близко, так, что по телу проходит жар то ли от его магии, то ли от него самого. А может ей просто хочется, чтобы близко. — Ты как? В порядке? — Да, я в порядке. А ты? Сильно досталось? — Пустяки, — с улыбкой, — Скорее проголодался.       Между ними никогда не было чего-то официального: ни признаний, ни даже случайных поцелуев, но одновременно с этим было слишком много всего. Просто однажды после перераспределения их поставили в один отряд, а потом как-то само получилось, что Нацу… просто стал её Нацу.       Ей нравится его эта робость время от времени. Ей иногда кажется, что он идёт по скалистому хребту горы, боясь накренится в одну из сторон и упасть. Он в том, когда она ищет его глазами после тренировки, ведь всегда ждёт её где-то рядом, в том, что таскает ей еду из столовой, зная, как сильно ворчат на это повара, в том, что она начинает оставлять ему место возле себя, не задумываясь.       И Люси… её эта игра меж ними забавляет, ровно как и то как много его стало вокруг неё.       Потому что пока он ничего не скажет — эта недосказанность кажется безопасной. Можно смеяться, дразнить. Случайно касаться его руки, чувствуя, как напрягается всё его тело. Ловить взгляды и делать вид, что ничего не происходит. Потому что пока она не может его потерять; пока всё это не станет чем-то настоящим.       Слишком настоящим для их мира, где люди умирают быстрее, чем успевают привыкнуть друг к другу.       Нацу колеблется, словно хочет спросить ещё что-то, но больше ждёт. Глаза у Хартфилии так и искрятся этой странной радостью вперемешку с чем-то непонятным, ярким. — Ты сегодня жуткая была, — вдруг говорит он, ковыряя землю носком ботинка.       Люси вскидывает бровь. — Это комплимент? — Не знаю пока, — честно; так, как умеет только он.       Блондинка тихо хихикает, вытягивая ноги и случайно касаясь его своим плечом — а может и не случайно вовсе. Нацу косится на неё, и на секунду ей становится неловко от того, насколько внимательно он смотрит. Будто пытается убедиться, что она действительно здесь. Живая. — Грей сказал, ты ему жизнь спасла. — Так и сказал? — он чешет бровь, тихонько думая над ответом. Она непроизвольно начинает улыбаться шире и шире, снова ловит себя на мысли, что рядом с ним удивительно легко забыть вообще обо всём: словно нет ничего в этом мире кроме них двоих. — Почти. — Просто хотела оставить за собой ещё пару шансов выбесить его хорошенько. — Бедный Грей, — она лишь легонько стукает его в плечо, Драгнил же поднимает руки вверх: «Сдаюсь».       А потом лезет рукой в карман формы, достаёт оттуда платок, кое-где пропитанный глубокими пятнами и разворачивает его так аккуратно, словно там — артефакт со времен самой неизвестности. Говорит мягко: — Вот, держи.       Люси моргает. — Малина?       Яркая. Свежая. По-нелепому красная на фоне крови, грязи и копоти вокруг них. — Мне казалось, тебе нравится, — он добавляет тихо, с этой нежной хрипотцой в горле.       Вместо ответа лишь лёгкий кивок, скрывающий этот трепет волнения внутри. — Собрал возле лагеря, — улыбку сдержать не выходит: по другому и быть не могло. Разумеется, он после бойни полез не в лазарет, а искать ей ягоды, — Она вкусная, не переживай, я попробовал. Вдруг ядовитая. — Малина-то? — девушка прячет губы за красной ягодой: и вправду вкусная. — А я на Грее испробовал.       И смотрит так серьёзно, будто это полностью решает проблему.       Её смех тихий. Впервые за весь этот долгий день настоящий, и Нацу тоже наконец заметно расслабляется.       Наверное, так у них всё и работало: не словами, нет, никогда словами, он ведь не умеет говорить красиво. Просто в редких ягодах, в том, когда берёт на себя удары в драке, как чинит её сломанные пряжки на форме, просто пожимая плечами потом.       Признаться, иногда она ловит себя на мысли, что Гэзил делает также; только если забота Гэзила всегда тяжёлая, как камень — то забота Нацу напоминает огонь у костра. Тёплый. Живой. Немного опасный. — Знаешь, — он мнётся, — раз уж нас сегодня больше не тронут…       Люси уже знает этот тон, может угадать даже по искринкам в глазах, оттого и тянет паузу, наблюдает, как он начинает нервничать. — М-м? — Не хочешь потом пройтись по городу?       Терзает. Медленно закидывает ещё одну ягоду в рот. — Это приглашение? — Нацу лишь страдальчески выдыхает, снова хватаясь чесать бровь. — Люси.       Великие, какой же он всё-таки прозрачный. И как же он ей из-за этого нравится. — Хорошо, — наконец говорит мягче, теплее, — Хочу.       Драгнил поворачивается к ней слишком быстро, замирая в паре сантиметрах от девичьего лица, будто не ожидал, что она согласится. Хотя соглашается она почти всегда.       И в этом тоже была их маленькая негласная правда.       Так они и сидят где-то в лесу недалёк Харгеона, утопая в отдалённых мотивах песен-легенд и шуме деревьев; ей хочется запомнить и оранжево-красное небо, краплак во всей красе, и яркие капли малины, и дым глаз Драгнила.       Хочется сказать…       Рука снова ноет. Она чувствует, как кожу раздирает от кисти и аж до локтя; игнорирует.       Хочется почувствовать себя нормальной хотя бы на один час.

***

      Всю оставшуюся неделю Люси не покидает чувство, что её заметили, и так ей от этого хорошо, что и вовсе голова разрывается от счастья. Метка беспокоила лишь однажды, и то, скорее косвенно.       Девушка устало подтягивает сумку и только стучится пару раз, понимая, что сама дверь не откроет. На пороге её комнаты — Гэзил, радостно разводит руками и забирает тяжёлую ношу, побыстрее прячась в общей комнате. — И чувствовало моё сердце, что день этот не так уж и плох. — Видело бы твоё сердце как мне удалось притащить это сюда, — она стаскивает ботинки и бежит к нему, пока тот ещё ничего не разбил или случайно поломал. — Я молился за тебя всем Великим.       Джерар сидит вдалеке, играясь с водой в вазе, Редфокс же заговорщически потирает ладони, напевая себе что-то под нос. Люси откручивает бутылку и довольно поднимает содержимое, ловя искринки в глазах обоих. Мужские комнаты проверяли так тщательно, будто там хранили не сапоги и грязное бельё, а карту к Горе Самоцветов.       Девушек трогали реже, но и на этом далеко не уедешь — тяжёлую сумку всё равно могли раскрыть, если у проверяющего было плохое настроение.       Поэтому блондинка давно договорилась с их поварихой: пару раз в месяц выходила за неё на рассветную чистку печей, таскала мешки с мукой и не задавала вопросов, когда в корзине с яблоками появлялась бутылка бренди. Та, в ответ, тоже не задавала вопросов. Схема стабильно держалась уже третий год. Гэзил называл это преступной сетью, натягивая улыбки, Джерар — нарушением устава, а Люси — взаимовыручкой.       Бренди идёт как вода, он пьянит и заставляет шугаться игриво от каждого шороха в коридоре, чтобы не попасться в случае чего; Хартфилия тянется к бутылке чаще и чаще, пытаясь заглушить боль и уныние. В какой-то из моментов её слабости алкоголь быстро перестаёт быть напитком и становится способом не слышать руку. Они шикают друг на друга после каждого шороха в коридоре, давятся смехом в ладони, спорят, кто из командоров хуже поёт гимны, и Люси почти верит, что вечер может остаться только этим: тёплым, запрещённым, своим.       Их пугает скрип входной двери, когда уже далеко за десять. — Ого, а что это тут у вас? — на пороге девушка, уставшая и расстрёпаная, но она чуть ли не кидает чемоданы, когда видит горящие глаза Хартфилии. — Мира! — её сносит с ног соседка, она спотыкается о ковёр, но чуть ли не летит к ней, крепко-крепко обнимая. — И я рада тебя видеть. — Плакали мои вечера, когда мы с Гэзилом травились тем кошмаром, который Джерар почему-то называет чаем. — Я думал вам нравилось, — тот даже не поднимает головы, — И вообще, это лечебный сбор.       Редфокс и сам встаёт с насиженного места, раскидывая руки в стороны. Потом всё же подходит к ним. — Конечно нравилось, дорогой мой сосед. Я всегда мечтал проверить насколько человеческий желудок устойчив к военным преступлениям. — Какой ты противный сегодня, Гэзил, — Люси отмахивается от него, всё ещё не отпуская соседку, — Мира приехала! Разве не праздник? — Непременно, — наконец наваливается на бедных девушек сверху, ловя тихие визги и радостные крики.       Ей и самой радостно непонятно отчего. Кажется, они не виделись всего месяца полтора, может два, но почему-то дышать становится легче, зная, что теперь она здесь не сама.       Через пару минут Миру уже сажают на подушки, как раненую после похода, хотя раненой из них, кажется, всё ещё должна быть Люси. Ей суют хлеб, сыр, яблочные дольки, чужой локоть в бок — и от этой тесноты становится легче. В тесноте сложнее развалиться. — Куда тебя закинули в этот раз? — Горы, пейзажи, и огромное количество мужчин, которые готовые были целовать мне пятки. У меня была лучшая комната и своя ванная, ах, горячие источники! Дорогие, я была в раю. — Послушаешь тебя и забудешь, что ты ездила работать. — Работа есть наслаждение, — она вскидывает палец, поучительно кивая, — И я умею им пользоваться.       Следующий час проходит в расспросах, чужих байках и новых порциях бренди. Мира смеётся громче всех, но каждый раз всё равно прикрывает рот ладонью, когда в коридоре скрипит доска. Гэзил изображает лиру на пустой бутылке, Джерар, уже смертельно серьёзный от выпитого, пытается дирижировать водой из вазы и чуть не заливает Мирины чулки.       И Люси тоже смеётся вместе со всеми. Почти честно. Также почти честно игнорирует острую боль под рукавом кофты.       Она ждёт удобного момента слишком долго — пока шутки сами не начинают рассыпаться, пока Гэзил не отвлекается на очередной спор с Джераром о том, может ли водный маг утонуть, пока Мира не тянется за яблочной долькой и на секунду оказывается рядом. — Слушай, — Люси говорит тихо, будто лениво, — Ты в столице часто возле Старших крутишься.       Мира косится на неё. Игриво поправляет чулок и подаёт лёгкий поток воздуха пальцами, стукая подругу по носу. — «Кручусь» звучит так, будто я там юбками торгую. — А разве нет? — Только если выгодно.       Люси улыбается, но улыбка выходит не до конца, нечестной. — Ты слышала что-нибудь про Резерв Печати?       Пальцы Штраус так и замирают где-то над тарелкой, всего на миг, но блондинке достаточно и этого, чтобы заметить. — Откуда ты это взяла? — слишком быстро, слишком ровно.       Гэзил на другом конце комнаты перестаёт спорить с Джераром; не полностью — просто замолкает на полуслове, потом теряясь в своих же доводах. Люси лишь пожимает плечом, пряча взгляд где-то меж половиц: — Леви нашла что-то в бумагах. Попросила спросить. — Леви стоит меньше читать чужие бумажки. — Так слышала?       Взгляд Миры задерживается на соседке дольше, чем нужно. Хмурит брови, моргает нечасто, да и вообще теряет весь свой радостный настрой — может обеспокоена за неё, а может и за что-то своё, личное. Наконец берёт яблочную дольку и откусывает. Пытается казаться обычной, простой. — В официальных разговорах — нет. — А в неофициальных? — В неофициальных много чего говорят. — Мира..       Та выдыхает, уже без улыбки. Врать себе и другим получается всё менее и мене убедительно, наконец говорит: — Иногда так называют тех, кого после миссий не возвращают в обычные списки.       Между ними проскакивает тишина, короткая, но неприятная. Так, что Люси снова прячет глаза подальше от соседки, собираясь вместе. — И куда их возвращают? — Люси.       Этого ей хватает, чтобы стало ясно: дальше лучше не спрашивать. Метка под рукавом пульсирует, словно услышала разговор раньше неё. — А про благословения?       Мира медленно поворачивает голову, снова одаривая её серьёзным взглядом. — Это уже не Леви спросила, — Люси молчит долго, кривит губы и всё же закатывает злосчастный рукав.       Бинты разматываются плохо — цепляются за кожу, тянут засохшую кровь. Гэзил сзади тихо чертыхается, но не подходит. Даёт место. Джерар, кажется, резко трезвеет, озадаченно глядя на друга, Мира больше не смеётся.       Она берёт её руку осторожно, двумя пальцами, будто метка может обжечь даже её. — Кто?.. Кто сделал это с тобой? — Великий Сильвестр.       Пауза.       Поднимает взгляд, смотрит глаза в глаза. — Ты уверена? — Хартфилии хочется съязвить — конечно она уверена! Только больно сжимает пальцы, кивая. — Он назвал это благословением. — Конечно назвал.       Очень тихо. Слишком зло для Миры. Люси чувствует, как внутри что-то холодеет, будто её окунули с головой в Навь, спрятали меж мёртвых душ. На затылке встают волосы. — Что это значит?       Мира не отвечает сразу. Проводит большим пальцем рядом с узором, не касаясь самой тёмной линии. Боится. — Я не знаток в таких вещах… — Но? — Но раньше такие вещи ставили не просто так.       Снова пауза. Снова игра в гляделки и загадки. Пламя свечей в комнате пляшет неистовые танцы, призывая, зазывая переступь за черту, ступить на Калинов Мост и покинуть мир живых. Ей кажется, что все они пропускают по вдоху, все вместе. — Перед особыми миссиями. Перед назначениями, о которых потом не писали в общих приказах.       Люси вспоминает те самые листы, перед глазами проплывает нечётко выведенные «Перераспределено» и «Утверждено Печатью», затерявшиеся во времени и пыли архивов. Ей не нравится, как эти слова начинают ложиться рядом. — Некоторые после них… — Мира замолкает, подбирая выражение, — Возвращались другими. — Другими — это как? — Тише, — Мира смотрит на дверь, ненароком вдавливая её кожу сильнее, чем надо. Затем резко забирает пальцы, боясь то ли своих слов, то ли действий, — Иногда это называли включением в поток.       Метка пульсирует под бинтами — горячо, почти довольно. Слова Миры пугают, заставляют руки дрожать, но одновременно с этим дают это странное ощущение надежды — желания стать другой, сильнее. Гэзил резко поднимает голову. — Что за дрянь? — Не знаю, — Мира отвечает слишком быстро. — И не хочу знать. — Врёшь, — бросает он. — И вам не стоит, — резко, холодно, словно и не она вообще. И тут же, будто опомнившись, натягивает на лицо прежнюю лёгкость, — Вы, я смотрю, совсем без меня одичали. Одна с благословениями от чужих отцов, второй с лицом похоронного камня, третий спит в вазе.       Джерар не открывает глаз, но и лица не поднимает, утопая в каких-то своих догадках: — Я не сплю. — Тем хуже.       Люси смотрит на неё, всё ещё держа бинты в пальцах. Шершавые, немного режут кожу от прозрачных-красных пятен на них. — Мира. — Нет, — мягко, но уже окончательно. — Если хочешь знать больше — спрашивай Гилдартса. А лучше не спрашивай никого.       Снова молчит. Потом кидает осторожное: — Особенно при Леви.       Что-то заставляет Хартфилию на секунду замереть. Знает, что не стоит давить дальше, что не надо злить её еще больше своей дуростью, но упрямо решается. — Почему?       Мира поднимает бутылку с полу, делает глоток жадный, долгий, и наконец улыбается красиво; ненастояще. — Потому что у некоторых людей талант находить двери, которые должны оставаться закрытыми.       Между ними остаётся лишь звон стекла о дерево, когда Мира ставит бутылку назад да треск фитилей. Воздух становится тяжёлым, вязким. Люси ловит вдалеке натянутые мышцы на спине Джерара, он не дурак, и сам понимает ситуацию, пусть и не говорили ему ничего до этого; чувствует тяжёлый взгляд Гэзила, что так и сверлит её спину, разгораясь злостью и на то, что не уберёг, и на её неосторожность, на всё вместе. — А теперь давайте поговорим о чём-то менее похоронном. Например, о том, почему Нацу сейчас не здесь.       Редфокс фыркает, сладко растягивая губы в ухмылке. — Потому что мальчишек, которые боятся сказать очевидное вслух мы не зовем на личные встречи, — она чувствует эту дрожь в его голосе, но только кидает в него подушку: вообще-то, спрашивали у неё. — Он признается. Просто сейчас не время. — Конечно не время, подождём ещё чуть-чуть. У тебя ведь есть ещё пару свободных столетий в запасе?       Гэзил ответа не получает, поэтому лишь тянется за бутылкой, довольно чавкая губами; глушит боль также, как и Люси. Они уставшие, валяются на полу в этом дурацком хаосе и смотрят друг на друга иногда, в этом мягком огне свечи на столе — Люси и сама с полчаса назад игралась с пламенем, заставляя Миру смешно пугаться и хвататься за волосы, пусть и сидела тогда дальше всех. Парень заботливо поправляет накинутый на Джерара плед: тот лежит в какой-то непонятной фигуре и то и дело жмётся от холода, когда раскрывается. Совсем как ребёнок, и к чему его напускная серьёзность эта?       Тишина убаюкивает и Мира сдаётся первой. Уходит к себе, прикрывая дверь слишком осторожно, а щелчок замка всё равно звучит так громко, будто вечер окончательно переломили пополам. Они шепчутся, говорят о небылицах и чём-то слишком сокровенном, что не выходит за границы них двоих. Позже и его накрывает эта странная сонливость. Гэзил стелится на полу, пытаясь разложиться словно в походе. Люси понимает, что не заснёт, чувствуя эту тупую нарастающую боль в руке, поэтому также молча кивает ему в сторону своей комнаты, ловя благодарный взгляд куда-то ей в затылок.       Топот больших ног сменяется шорохом тканей, она уверена, что как всегда прижимается к краю, отодвигая одеяло для неё — не мерзнет совсем, но привыкли спать так ещё с первых вылазок вместе, когда она испугалась какой-то птицы и случайно перепутала палатки. Гэзил смеялся с этого ещё долго.       Она находит спокойствие в уборке, потом пытается допить алкоголь с бутылки, чтобы заглушить боль и мысли, но вместо этого только кружится голова в этой приятной-пугающей истоме. Люси никак не может прийти в себя, теряется в тяжести всего, что на неё навалилось и остервенело трёт тумбочку, пусть пятно с неё пропало ещё с минуты две назад. Её отвлекает странный стук. В свою комнату крадётся, удивлённо застывая у двери, когда видит знакомый силуэт: луна отсвечивает так, что лицо, повернутое боком, она видит плохо, но даже так, даже, когда всё немного плывёт от количества выпитого, но ей прекрасно заметно кто это.       Окно она открывает, ловя зелёный блеск чужих глаза. — Нацу. — Люси? — оглядывает комнату. Аккуратный шлепок по лицу с бормотанием под нос. — Ты сюда? — Вообще нет, но походу уже да. — Залезай тогда, — парень и вправду перекидывает ногу через подоконник, ещё раз осматривается, проверяя, нет ли никого под ними, и только потом закрывает створки. — Спасибо. Я, кажется, перепутал этажи. Точнее без кажется, мне на один ниже. — Я догадалась. — Я ведь тебя не разбудил? — она мотает головой. — Нет, я ещё не собиралась ложиться. Тебе повезло, — она мягко кивает на сопящего Гэзила и тянет за собой в общую комнату, прикрывая двери в спальню.       На лавке Фернандес. У входа всё ещё валяются сумки. Драгнил явно не ожидал подобной компании, видимо, пытаясь застать Хартфилию в одиночестве. Девушка же не совсем это сейчас понимает, лишь улавливая намёки, что всё должно было быть не так. — Вы что тут, поминки устроили? — Почти, — получилось заставить её улыбнуться. — Ладно. Я не буду спрашивать каким образом вам удалось напоить Джерара… — Тайна Фиора, — они хихикают уже вместе и всё ещё неловко стоят прямо посреди комнаты, Люси с подхваченной бутылкой бренди в руках, он с этим немым шоком-недовольством на лице. — У тебя завтра есть дела? — Нет, зачем? — Меня припахали заполнять какие-то бумажки, но в итоге я спихнул всё на Грея и теперь думаю чем занять себя утром.       Она немного шатается, от того ловит чужую ладонь на плече и, под натиском, всё же облокачивается о стену, благодарно икая. — И что ты предлагаешь? — Немного покидать тебя на землю. Ты ведь хотела отработать пару рукопашных приёмов, разве нет? — Я хотела надрать задницу Фуллбастеру за его слова, — вытянутый кулак в воздух. Нацу уворачивается, чуть было не получив по носу. — И мотивация у тебя есть, — он смеётся, второй раз пытаясь удержать её на месте. И чего она так опьянела? — Хотя я всё ещё считаю, что могу с лёгкостью преподать ему урок и поднять тебе настроение. — Ты не представляешь насколько это приятно, когда я сделаю это сама. — Как пожелаешь. Моё дело предложить, — парень тут же поднимает ладони, прикрывая лицо, — В четвертый раз, да, но вдруг ты забыла, что у тебя всегда рядом есть сильное плечо, на которое можно положиться. — Сложно забыть, когда это самое плечо постоянно об этом напоминает.       Они снова тихо смеются. Люси опять пошатывается, в этот раз специально, прикрывает губы ладошкой и совсем невзначай облокачивается уже на парня, хватаясь за его бицепс руками; Драгнил краснеет совсем немного, но не отталкивает, тихо млея под странными движениями пальцев. — Бренди? — А тренировка? — Да ладно тебе. У нас же праздник. — Праздник? — Мира приехала. Её два месяца по горам таскали.       Между ними тихий шёпот и шорох ветра под тёплое пламя свечи. В подобной атмосфере спящий калачиком Фернандес кажется ещё смешнее, то и дело приковывая к себе взгляд. — Узнали что-то полезное? — Не признаётся. Но это и неважно. Зато она здесь и я снова не одна. — Тебе плохо одной? — Да, — она хмурится, отрешённо глядя куда-то в пол, — Не люблю одиночество. Тишина давит, скука, тоска. Я поэтому так часто у Гэзила с Джераром и ночую. — Я и не мог представить, что ты себя так чувствуешь. Ты никогда не рассказывала. — Просто я не напивалась прежде. А сегодня праздник — Мира приехала. — Чего ещё ты не любишь, мм, Люси? — его лицо чуть ближе. У неё радость в глазах; затуманенные. — Я не люблю, когда слишком холодно и не люблю, когда пытаются меня жалеть. Я не люблю засуху и не люблю, когда пахнет свежескошенной травой. А ещё пироги с вишней — какие же они противные, это ужас. Другое дело вот те с черникой, что ты мне передал в прошлом году…       Ей хочется укусить себя за язык, перестать нести эту чепуху и вот так вываливать на него первое, что приходит в голову. Он мягко улыбается и откидывает ей волосы с лица, пусть и дрожат пальцы. — Тебе нравится дождь. — Да, нравится. Как ты узнал? — она делает ещё один глоток, наконец вспоминая, что держит в руках бутылку. Парень ласково забирает её из пальцев и прячет за спину. — Заметил. А может ты как-то сказала. — Нет, я раньше не напивалась. Но сегодня исключение, у нас праздник. — Как отмечали? — Не помню. А разве это важно? Мне так хорошо сейчас! — Хартфилия снова смеётся. Она такая тактильная, что всё внутри замирает, а девушка словно и не чувствует, только обнимает покрепче. — Было грустно, а тут пришёл ты, и разговариваешь со мной, живой, настоящий. Теперь не грустно. — Правда? Ты рада меня видеть? — Да. Я счастлива. Хотя я всё ещё не могу понять как ты мог перепутать этаж. И что ты делал так поздно за корпусом без разрешения. — Сказать правду? — Люси сомневается с пару секунд, а потом грустно так выдыхает, понимая: не сможет. Метка всё ещё болит, она дерёт душу, да и она вряд ли поймёт то, что он попытается сказать. — Не стоит. Не хочу знать. В неведении лучше, так оставляешь себе время на подумать о чём-то, что не так сильно гложет душу. — Ты красивая, — пальцы на её лице. Нацу поправляет волосы и наклоняется ещё ближе. — Спасибо. Я слишком пьяна, чтобы связывать мысли. А по мне, наверное, и не скажешь, но я выпила слишком много. У нас ведь сегодня праздник… — Мира вернулась, — заканчивает за неё.       Между ними совсем немного, её шатает-трясёт, а его не меньше, настолько эмоции переполняют. За окном — темнота, только луна и звёзды, это странное желание и чувство того, что что-то не так. Люси мягкая и податливая, она таит в том, как парень обхватывает её где-то между спиной и талией, под лопатками, не давая упасть, у неё глаза сияют и щёки совсем немного розовеют, оставаясь чем-то таким трепетным, таким нереальным.       Драгнил отходит, помогая ей опереться о стену. Его ладонь на волосах — поглаживает по голове, словно боясь своего же решения. Он хочет. Она видит, что хочет. И именно поэтому становится ещё важнее, что он отходит. — Я зайду за тобой утром, чтобы ты не проспала. — Через окно? — она хихикает, смешливо прикрывая рот, чтобы не слишком громко. На его губах ответная ухмылка. — Как хочешь. Иди, я дверь закрою.       И Люси действительно уходит спать, забывая обо всём, что так гложет сердце. Этот день кажется одной сплошной небылицей.

***

      Люси ненавидит утро всем своим существом.       Голова трещит так, будто внутри кто-то методично бьёт кувалдой по вискам, а бренди во рту до сих пор отдаёт горечью. Она тащит коробку с бумагами через внутренний двор части, щурясь от солнца и проклиная Гэзила, Миру, алкоголь и собственное желание «отпраздновать совсем немного». А может то самое желание забыться.       Сзади кто-то орёт на новобранцев. На кухне гремят кастрюли. У конюшен ругаются из-за сбежавшей лошади. Мир живёт слишком громко. В такие утра даже чужое существование кажется личным оскорблением.       Леви она замечает не сразу, та буквально вырастает перед ней из ниоткуда, врезаясь плечом в коробки и чуть было не повалив её на землю. — Люси. — Великие, — та едва не роняет бумаги, — Ты умеешь появляться как нормальный человек или только как проклятие?       Подруга не смеётся. Утренняя истома накрывает сильнее, заставляя переступать с ноги на ногу и мысленно чертыхаться на командора и его желание разобрать документацию сразу после завтрака. У неё под глазами снова синяки, в руках покоится очередная стопка каких-то записей. Пальцы снова предательски дрожат. — Я нашла ещё кое-что, — Леви мнёт край своих записей так сильно, что бумага идёт волной; волосы снова выбились из хвоста, а глаза блестят этим знакомым опасным азартом — тем самым, после которого её уже невозможно остановить. — Нет. — Ты даже не услышала. — И не хочу.       Люси пытается обойти её, но МакГарден цепляется за локоть — слишком резко для себя самой. Рядом проходят двое магов снабжения, вяло обсуждая что будет на обед. Леви тут же отпускает её руку, выжидает. Говорит только после того, как их спины скрываются вдалеке, а блондинка успевает перестать думать о похлёбке. — Я нашла упоминание Печати как механизма перераспределения.       Слова накрывают Хартфилию липкой истомой — не сейчас, только не с утра. Хочется пойти чистить те самые кастрюли или даже таскаться по лесу в поисках лошадей, лишь бы найти причину отсюда уйти. — Леви… — Нет, послушай! — она говорит шёпотом, но слишком быстро, слишком взбудораженно даже для неё самой, — Не просто приказа или подразделения. Именно механизма.       Слово царапает слух. Механизм. Будто речь не о людях вовсе — о мельницах, водяных колёсах или сломанной детали, которую можно заменить другой.Она хмурит брови и недовольно поправляет коробку, надеясь на тактичность Леви. Хотя, зная её достаточно долго врать самой себе о тактичности кажется глупостью. Надежда умирает последней, как говорится. — В одном из архивов Печать упоминается рядом с потоками магии и… распределением ресурса. — Ресурса? — Люси морщится. Солнце слепит и давит на голову не хуже этого разговора. — Вот именно! Кто вообще так пишет о людях?       Ей снова суют какие-то бумаги под нос, Леви перебирает листы, пока не находит тот самый: чернила размазаны, половина текста выцвела. Девушка успевает выхватить только: «…включение в поток после перераспределения…» и «…нагрузка на источник…», когда метка под бинтами дёргается так резко, что она едва не роняет коробку.       МакГарден замечает. Конечно замечает. — Ты в порядке? — Да, — быстро, жёстко. Люси отворачивается раньше, чем та успевает всмотреться внимательнее. Леви не верит. Это видно сразу — по тому как замирают её пальцы над бумагами, но впервые за всё время она не спорит.       Во дворе кто-то смеётся. Стук сапог, чужие голоса — обычный день. Она вздыхает, понимая, что само нутро кричит ей о том, чтобы остановиться. — Это всё равно ничего не объясняет, — Леви снова начинает раскидываться руками перед глазами, заставляя голову кружится сильнее, — Даже если Печать — не место, а процесс… куда деваются люди? Блондинка чувствует, как что-то неприятно сжимается под рёбрами: не страх даже, это дурацкое чувство дежавю. — Не знаю. — Люси. — И не хочу знать.       Вот оно. Вырывается резко и неожиданно для них двоих. Ей, честно, даже немного стыдно за такое своё откровение, но Люси предательски молчит, уверенно смотря на Леви. Та лишь замирает в вывалившейся наружу правде, недовольно хмуря нос. Хартфилия понимает: она действительно не хочет копать глубже. Не из-за страха, не из-за отсутствия интереса, а просто потому что ответы начинают складываться рядом с её собственной судьбой слишком близко. — Я просила тебя узнать про благословения, — говорит она тише. — Только это.       Леви смотрит долго, так, что вскользь успевает пройтись ещё пару адептов, спеша куда-то по своим делам. Очень долго. — Ты думаешь, это связано? — хочется ударить себя по лбу, а может и хорошенько так прикусить себе язык за ненужные никому сейчас идеи.       Но Люси лишь бросает тихое «Мне пора» под нос и уходит, потому что некоторые вещи становятся правдой именно в тот момент, когда их произносят вслух.