мокрая пыль и ягоды смородины

      Полевая прачечная пустует ещё с вечера, только вода в железных тазах давно остыла, да ветер иногда хлопает натянутыми простынями где-то у входа. Лагерь затихает медленно — слишком много людей, слишком много оружия, слишком много усталости и боли для нормальной тишины.       Люси сидит прямо на деревянном столе у стены, подтянув одну ногу к груди. Бинты валяются рядом беспорядочным клубком, пальцы дрожат от напряжения, пока она пытается заново затянуть ткань на предплечье. Метка под ним всё ещё пульсирует после драки — тупо, глубоко, будто под кожу засунули раскалённый гвоздь и медленно проворачивают. За окном давно темно; всё затихло ещё с час назад, только где-то вдалеке топают ногами дозорные. Она лишь морщится, сильнее затягивая бинт зубами.       Стены палатки открываются от резкого потока ветра — вздрагивает почти автоматически, роняя бинт себе на колени.       Она весь день избегала людей. Гэзил пару раз что-то спрашивал — даже не помнит что именно. Нацу притащил ей яблоко после ужина, но оно так и осталось лежать в кармане куртки. Вокруг слишком много голосов, слишком много взглядов — потому и прячется сейчас меж тканей и этого металического запаха, что заседает в ноздрях насовсем. — Я знала, что найду тебя здесь.       Леви буквально вваливается внутрь раньше, чем Люси успевает отозваться; волосы растрёпаны, подмышкой снова папки и какие-то свёрнутые листы, а глаза — Великий, глаза у неё горят так, будто она только что откопала ответы на все вопросы мира.       Жалостливо отводит взгляд: только не здесь, только не сейчас. Блондинка автоматически тянется за бинтом, будто занятые руки способны спасти от разговоров. Не помогает. — Ты сама? — Да. — Отлично.       И только сейчас наконец поднимает на неё глаза полностью, замирает. Потому что Люси выглядит откровенно плохо: под глазами синяки, рука перебинтована заново, но кровь всё равно проступает сквозь ткань. Да и сама она сидит как-то криво — будто тело до сих пор не решило, хочет жить или уже достаточно натерпелось. — Ты вообще спала? — вопрос вырывается раньше остальных и тут же исчезает, потому что глаза снова цепляются за тени на лице блондинки. Леви хмурится всего на секунду. А потом снова вспыхивает тысячами огней, этим своим болезненным азартом: — Это правда?       Она лишь возвращается к марлии и монотонно продолжает крутить вокруг руки — совсем привычно для неё. Реальность кажется лихорадочным сном в дни болезни. — Что именно? — и сама едва узнаёт собственный голос: сухой, уставший. Будто разговаривает не с человеком напротив, а просто пытается дотянуть разговор до конца, не развалившись раньше. — Благословение.       Сердце пропускает удар. Вот и всё. Она почему-то знала, что этим всё и закончится. И сама слышала пару нервных слухов, что поползли слишком быстро — «Хартфилия сожгла архонта», «Грей Фуллбастер её прикрывал». Люди любят болтать, особенно когда страшно. Она ведь и сама раньше слушала небылицы сослуживцев, перешёптываясь с Гэзилом ночами. Тогда всё это казалось далёким, теперь — пахнет её собственной кровью.       МакГарден подходит ближе, почти безумно хватая рукава Хартфилии. — Это же оно, да? Поэтому твой поток изменился?       Отворачивается к простыням, молчит, втягивает носом запах этого дешёвого мыла, от которого все руки трескаются. Подруге хватает и этого, чтобы протянуть: — О, Великие… — не ужас, нет, восторг. Внутри всё сжимается, так, что Люси лишь дёргает щекой от обиды.       Свеча дёргается от сквозняка.       Тени на ткани палатки ломаются и плывут, будто сама комната начинает дышать чаще.       В палатке вдруг становится холодно, хотя метка под бинтами горит так, словно ей выжигают руку изнутри. Леви же бросает папки на стол, тут же принимаясь рыться в них дрожащими пальцами. — Я знала, что там что-то не так. Знала! Эти архивы про Резерв Печати — они вообще не про резерв. Это фильтрация.       Блондинка только поднимает глаза, не веря. — Что?       Леви вытаскивает листы, исписанные пометками вдоль и поперёк, пробегается по ним глазами с такой скоростью, что вторая и не успевает считать их количество, а потом бросает их на землю; и так по кругу. Всё мельтешит перед глазами, заставляет голову кружится, а живот сжиматься от подкатившей тошноты. — Они отбирают магов с высокой проводимостью потока. Тех, кто может выдержать перегрузку эфира, — Леви говорит быстро, тараторит, будто боится, что мысли убегут раньше слов, — Смотри. После Раскола магии стало меньше, потоки нестабильны, мир постоянно теряет эфир. И тогда Великие начали создавать систему возврата.       Люси чувствует, как холодеют пальцы, как сердце начинает стучать где-то в горле, а Леви этого даже не замечает. Только светится этим азартом и прыгает со слова на другое.       Метка под бинтами дёргается так резко, что девушка едва не сгибает пополам. Воздух застревает где-то в груди, а перед глазами на секунду всё плывёт — простыни, свеча, лицо напротив. Как же громко, как же быстро. Она больше не понимает, где заканчиваются чужие слова и начинается её собственный страх. — «Энергия должна возвращаться в систему», помнишь? Это не метафора, — она наступает на собственные бумаги, не замечая. Свеча дрожит от её шагов. Палатка становится теснее с каждым новым выводом, — Людей буквально используют как сосуды-проводники. Благословения — не награда. Это метки перераспределения.       Тишина. Только свеча потрескивает где-то у стены.       Леви начинает ходить по комнате кругами. Палатка вдруг кажется слишком маленькой. Ткань стен колышется от ветра, та самая свеча чадит, бумаги шуршат под ногами — всё давит, давит, давит.       Люси кажется, будто ещё немного — и её вывернет прямо здесь. — Сначала я не понимала, почему в документах так много про совместимость потоков, про устойчивость ядра… а потом услышала про тебя. — Про меня? — лишь резко поднимает голову. — Да послушай же! — и снова этот огонь в глазах, горит дьявольским базальтом, — Ты невозможна с точки зрения магической теории.       Хартфилия понимает, что сейчас почти усмехается. Смешно даже. Сколько раз за жизнь она уже слышала это слово: "Невозможна". Слово оседает где-то под рёбрами слишком привычно, словно она слышит его не впервые, словно вся её жизнь всегда сводилась к чему-то: неправильному, неудобному, лишнему. — У тебя два источника, Люси. Два полноценных потока. Такое не должно формироваться вообще.       Каждая фраза вбивается под рёбра гадким чувством того, что и сейчас её не существует. Она — просто эксперимент, который удался, даже в глазах Леви. Медленно, тщательно трещит всё в ней и сыпется на пол осколками. — Обычно один источник подавляет второй ещё в детстве. Или сосуд разрушается раньше, чем ребёнок начинает использовать магию. Но ты выжила.       Леви подходит ближе, снова хватает её за руки и сжимает холодные пальцы. Люси даже и не вырывается сразу, будто тело на секунду перестаёт принадлежать ей. Её слова звучат почти восхищённо, и от этого на душе так противно-липко.       Хартфилия ловит себя на мысли, что этот самый блеск базальта не жалость, не ужас, а банальный человеческий интерес. Тот же взгляд. Девушка уже видела его прежде — у Сильвестра, у архивистов центрального корпуса, у лекарей возле кроватей тяжело раненных. Так смотрят не на людей, скорее на явление, на редкость. На то, что хочется вскрыть и понять. — А если Великий понял это раньше остальных…       Люси чувствует, как тошнота подходит к пределу. Резко вырывает руки и только хмурит брови. — Нет, — чётко.       Та будто и не слышит: — Тогда благословение — это проверка. Он хотел посмотреть, разовьётся ли второй поток полностью.       Пауза. — Потому что если да…       Она не договаривает, и так понятно. Блондинка вдруг вспоминает слова Дреяра: «Пока он не знает — у тебя ещё есть время». Только теперь начинает понимать, что именно он имел в виду. Воздуха вдруг становится мало, сгибает пальцы сильнее, будто это поможет удержать собственное тело целым; не знает куда себя деть и что с собой вообще делать.       Леви же хватает бумаги с полу и только радостно вскидывает руки. — Люси, ты понимаешь вообще? Это же огром… — Перестань, — тихо, одними губами. Та её даже не слышит.       Она говорит и говорит. Люси вдруг понимает страшную вещь: ведь Леви сейчас счастлива — не жестоко, не специально, просто наконец нашла ответ.       Слова сталкиваются друг с другом, сыплются на Люси как камни, а та уже не успевает их ловить. Архивы. Списки. Резерв. Фильтрация. Будто речь идёт не о ней. Будто она уже давно превратилась в очередную папку под чужими пальцами.       А потом Люси больше не слышит и половину сказанного, только обрывки. А между ними — Нацу, который смеётся с набитым ртом. Гэзил, сонно ругающийся по утрам. Мира с её дурацкими попытками зашить чужую форму прямо на людях. Слишком живые. Слишком настоящие для всех этих бумаг. — …если доказать связь между Резервом и исчезновениями, если поднять архивы центрального корпуса, если найти списки посвящённых после благословений… — Леви. — Это же буквально система жертвоприношения! Они используют людей как… — Замолчи, — резче.       В комнате становится тихо. Снаружи кто-то резко орёт команду, на секунду гремит железо.       Потом снова тишина.       Та самая лагерная тишина, в которой никто уже по-настоящему не отдыхает. Знакомая встречает её взгляд хмурыми бровями и этим жестоким непониманием что говорит не так. А только потом замечает как Люси выглядит на самом деле: не злой, нет, сломанной. Она сидит на этом шатком столе, вцепившись пальцами в бинты так сильно, будто боится развалиться прямо здесь. Лицо белое. Губы дрожат. — Люси… — Ты вообще слышишь себя? — её голос хрипит, ломается. Она не поднимает взгляда, боясь, что сразу же сорвётся и наговорит лишнего, — Для тебя это расследование.       Ветер поднимает края палатки совсем чуть-чуть, но МакГарден дёргается и так. Ей впервые становится по-настоящему не по себе. — Бумажки. Теории. Архивы.       Самими кончиками пальцев ощущает это напряжение, что витает в воздухе лёгким дымом. — А для меня это моя жизнь.       Леви открывает рот. Тут же закрывает обратно. — Я просто хочу помочь… — разводит руками. Блондинка чувствует почти физически — как трескается тонкая нитка, державшая её весь вечер. — Нет, — чётко.       ножки стола обидно скрипят от того как быстро поднимается Хартфилия, в два шага оказывается рядом и хватает ту за плечи. Сильно. Почти больно. — Ты сейчас возьмёшь все свои записи и забудешь об этом. — Но… — Забудешь! — Леви вздрагивает, потому что Люси почти кричит, молит, так, как не делала этого никогда при ней.       Дрожит ресницами, всё ещё глотая слова и оправдания. — Ты не понимаешь! Если хоть кто-то узнает, что ты копаешь под Великих — умрёшь не только ты! — голос срывается. — Они убьют всех, кто рядом! Всех, Леви!       Пальцы дрожат у неё на чужих плечах. — Гэзила. Нацу.       Перед глазами вдруг вспыхивает чужой смех: Гэзил с вечной грязью под ногтями и табаком в карманах.       Нацу, который всё ещё таскает ей всякую ерунду, будто это способ спасти мир.       Они ведь даже не поймут, за что умрут. — Тебя. Меня. Всех.       Леви смотрит ошарашенно. Она понимает, поняла уже давно, но лишь жалко поджимает губы, глядя на Хартфилию исподлобья так: — Но тебе же не всё равно, что они делают?       Трещины наконец дают свои следы — что-то внутри Люси окончательно ломается. Потому что всё равно. Великий, как же ей всё равно. Всё равно на систему, на Пятёрку, на эти чёртовы архивы! Она не хочет быть героем. Не хочет разоблачений, революций, справедливости ценой чужих жизней, она просто хочет, чтобы люди, которых любит, дожили до утра.       Только вот Леви этого не хочет.       Она медленно отпускает её плечи, отходит на шаг назад. И говорит совсем тихо: — Забудь обо всём этом, Леви. Я тебе не помогу. Ведь мне впервые в жизни страшно что-то потерять.

***

      Лагерь не спит уже которую ночь подряд.       Даже когда голоса затихают, в пространстве всё равно витают скрипы телег, хриплые приказы у дальних костров, звон оружия, чужой кашель за тонкими стенками палаток. Война больше не ощущается походом — она уже внутри них.       Юг встречает их сыростью, грязью и бесконечными полями, по которым неделями тащат обозы, раненых и остатки чужих жизней. Люси иногда ловит себя на мысли, что перестала замечать кровь на сапогах. Тогда, обмывая руки после северной атаки, ей казалось, что всё произошедшее снова забудется во сне, что проснётся в своей кровати и выключит голову в рутинных делах.       Только вот назад их не отправили. Север оказался только началом. После победы их отряд почти сразу перебросили на юг — туда, где не хватает сильных магов и где сводки смертей уже давно перестали помещаться на одном листе. Теперь дни тянутся шеренгами, ночи — сырыми палатками, а люди вокруг всё чаще засыпают прямо в форме, не снимая оружия. Люси иногда просыпается и не сразу понимает, где находится: в какой палатке, в каком поле, возле какого костра. Всё смешивается в одну длинную дорогу из грязи, недосыпа и бесконечного ожидания нового приказа.       И её прежний восторг от первого настоящего боя теперь кажется почти постыдным. Люси раньше думала, что война — это вспышка. Один бой. Один подвиг. Шум адреналина и возвращение обратно в казармы под глупые шутки Гэзила.       Теперь же становится ясно: война — это когда обратно возвращаются не все, у тебя просто медленно забирают всё до остатка. Ей жаль, что не успела попрощаться с Мирой перед отъездом тогда. Думала ведь, что свидаются уже через пару дней.       Сегодняшний вечер тихий, когда единственные звуки вокруг помимо них самих — природа, и от этого почти тревожно. Она сидит чуть дальше лагеря, прямо в высокой траве, подтянув колени к груди. Ветер цепляет волосы, холодит шею, а где-то далеко мигают костры других отрядов — словно отдельные города посреди темноты. Люси крутит в пальцах косточку вишни. Нашла её днём в кармане формы и теперь сама не понимает, почему не выбросила. Наверное потому, что это что-то нормальное, что-то не про смерть.       Шаги она узнаёт раньше, чем Нацу садится рядом. Тяжело. Усталый. От него пахнет дымом, железом и костром; не так, как всегда. Несколько секунд они просто молчат, вглядываясь в непроглядную тьму неизвестных деревьев. Потом он вдруг тычет пальцем ей в бок: — Ты опять думаешь. — Ужасная привычка, знаю. — Ага, — выдавливает улыбку уголками губ. Нацу лишь вытягивает ноги вперёд и валится спиной прямо в траву, закидывая руки за голову, — Гэзил сказал, что ты сегодня опять ничего не ела. — Гэзил слишком много болтает. — Потому что переживает, — тихо, без насмешки.       Люси смотрит на него долго, изучая: на шее теперь красуется шрам, костяшки пальцев всё ещё сгорают красными следами, а на жилетке не хватает двух пуговиц, которые они не найдут уже никогда. Потом всё же ложится рядом, плечом к плечу. Небо над ними тёмное-тёмное, почти без звёзд. — Ты боишься? — спрашивает она вдруг.       Нацу отвечает не сразу. Думает. — Да, — честно. Внутри становится теплее. Он поворачивает голову к ней, тонет в карих глазах и потом также честно спрашивает в ответ: — А ты?       Люси хочет соврать, по привычке, но и сама не замечает как вместо этого только тихо выдыхает: — Очень.       Трава шуршит где-то рядом, в небе пролетает сова. Ночь вокруг живёт спокойно и размеренно: дышит сырой землёй, качает ветви, гоняет ветер между деревьев. Будто природе совершенно всё равно, сколько людей сегодня умерло и сколько ещё умрёт завтра. Нацу вдруг находит её ладонь своей, сжимает крепко, будто напоминает, что она всё ещё здесь, с ним. — Мы всё равно справимся. — Ты же понятия не имеешь как. — А мне и не надо, — она лишь тихо смеётся.       И Нацу целует её — совсем коротко, будто между делом, будто это уже давно что-то естественное между ними. Так просто: ты живая, я живой, давай побудем рядом ещё немного. Люси и сама растворяется в тепле его рук, пряча лицо в ткани жилетки. Пахнет домом. — О, Великие, — Гэзил появляется из темноты так внезапно, что она дёргается, — Вы хоть иногда можете не облизываться как два бездомных кота? — Завались, — лениво бросает Нацу. На деле улыбка не сходит с загорелого лица. — Нет, серьёзно, — друг падает рядом прямо в траву, — у нас тут война вообще-то.       Следом появляется Джерар, потом — неожиданно — Грей. И Люси вдруг понимает, что никто из них даже не спрашивал, можно ли сесть рядом. Будто это само собой разумеется. Словно они уже давно привыкли искать друг друга после тяжёлых дней. Некоторое время все молчат, слушают ветер, лагерь, далёкие голоса.       Потом Гэзил вдруг бурчит: — После войны я неделю спать буду. — Ты и сейчас спишь половину суток, — замечает Люси. — Это подготовка.       Нацу фыркает, ловя аккуратный толчок в плечо. Джерар неожиданно тихо говорит: — А бы хотел увидеть море со стороны столицы, — все смотрят на него так, будто он только что ударился головой; блондинка и сама пускает нелепый смешок. — Море у нас и здесь есть, придурок, — Джерар одаривает соседа недовольным взглядом, а Грей усмехается себе под нос. — Не такое, — Редфокс только вскидывает руки, кривя лицом. — А ты чего хочешь? — Хартфилия смотрит на брюнета долго, протяжно.       Грей замирает. Будто вопрос слишком личный. Потом тихо отвечает: — Не просыпаться от криков.       Тишина становится мягче, не тяжёлой, нет, просто… живой. Будто между ними наконец исчезает необходимость всё время казаться сильнее, чем есть на самом деле. Почему-то именно здесь, среди сырой земли, чужих сапог и войны за спиной, говорить о сокровенном оказывается легче, чем когда-либо прежде. — А ты? — Нацу поворачивается к Люси и она вдруг понимает, что впервые не знает что ответить. Раньше всё казалось так просто: стать сильнее, доказать, выжить.       А теперь… чего она хочет теперь?       Она смотрит на них, таких разных: на Гэзила, лениво пихающего Нацу локтем; на Джерара, ковыряющего траву; на Грея, впервые не выглядящего чужим.       Смешно даже вспоминать, что с Гэзилом они познакомились почти дракой. Он тогда окинул её взглядом с ног до головы и фыркнул что-то вроде: «Не знал, что женщин теперь тоже в армию берут. Думал, вас только на кухни пускают». Люси врезала ему раньше, чем успела подумать.       И он потом ещё минуты две ржал, даже с разбитой губой. Джерар полез их разнимать — в итоге получил локтем куда-то под рёбра, а потом уже всех троих Макао полчаса отчитывал посреди плаца так громко, что мимо даже командиры не проходили спокойно. Вечером уже втроём толпились в конюшне, разгребая навоз и чертыхаясь между собой. Тогда всё и началось.       С тех пор они как-то незаметно всегда оказывались рядом: в нарядах, вылазках, наказаниях, дурацких разговорах посреди ночи. Совсем разные — Гэзил с его вечным рычанием и железом под кожей, Джерар слишком тихий для всего этого мира, сама Люси с её болезненной гордостью и попытками доказать хоть что-то хоть кому-то.       И всё равно каким-то образом именно здесь, посреди войны, грязи и чужих смертей, они сидят плечом к плечу, делятся самым страшным так спокойно, будто имеют на это право. Будто давно стали друг другу чем-то большим, чем просто сослуживцами. Люси чувствует, как внутри вдруг становится слишком тесно от этой мысли. И вдруг очень тихо говорит: — Я хочу, чтобы это не заканчивалось.       Никто не смеётся. Все понимают, о чём она на самом деле.       Люси опускает взгляд на переплетённые пальцы — свои и Нацу. Чувствует чужое плечо рядом, слышит тихое ворчание Гэзила, смешки Джерара, редкое хмыканье Грея. И вдруг понимает страшную, почти невозможную вещь: её жизнь не такая уж плохая. Не идеальная, нет. Всё ещё болезненная, рваная, переполненная страхом, войной и этим проклятым благословением под кожей. Но почему-то именно сейчас всё это перестаёт казаться концом света. Ведь рядом есть люди, ради которых хочется просыпаться снова.       Люси раньше думала, что сила нужна ей для того, чтобы наконец стать достойной. Теперь же впервые хочет стать сильной просто для того, чтобы выжить.       Остаться здесь.       С ними.       И, может быть, этого уже достаточно, чтобы продолжать бороться.       Назад они возвращаются тише обычного, впитывая в себя лёгкую дымку ночного разговора. Идут медленно; каждый уносит с собой что-то слишком хрупкое для громких слов. Лагерь постепенно выползает навстречу огнями, кашлем, лязгом оружия и чужими голосами. Война терпеливо ждёт их обратно. Люси отстаёт ненарочно. Просто не хочет приходить первой.       Грей равняется с её плечом слишком буднично, будто они и правда всегда возвращались вот так вместе после тяжёлых дней. Некоторое время молчит, только перебирая ногами; ловит глазами силуэти их реальности. А потом вдруг говорит: — Я не хочу, чтобы всё закончилось так же, — Люси чувствует, как что-то неприятно сжимается под рёбрами. Он не произносит имени, и всё равно между ними сразу становится слишком тесно от чужого прошлого. Устало ведёт ладонью по лицу, — Я попробую поговорить с ним.       Пауза. Потом тише: — Не как сын.

***

       Они не договариваются встретиться, просто оказываются рядом, как делали это тысячи раз до этого. Поле ещё не шумит, но уже дышит войной — где-то вдалеке скрипят доспехи, перекликаются отряды, ветер гоняет пыль по утоптанной земле.        Люси сидит на краю низкой каменной гряды, болтает ногами, будто это очередная вылазка, а не что-то, после чего не все возвращаются.       Настойчивая правда приходит слишком спокойно. Всё это время они будто шли именно сюда: к этим полям, к этому небу, к этому дню, где даже воздух ощущается тяжелее обычного. Север теперь кажется чем-то почти далёким — первой победой, глупой гордостью, разговорами у костров после удачных вылазок. Тогда Люси ещё думала, что война состоит из отдельных битв. Теперь же война живёт в них постоянно.        В грязи под ногтями. В привычке спать вполглаза. В людях, которых уже перестали ждать обратно.        Сознание упрямо отталкивает эти мысли куда-то дальше, повторяя одно и то же: «всё будет хорошо». Будто от этого что-то действительно изменится.        Гэзил подходит без слов. Становится рядом. Не садится. Пару секунд — тишина. Потом всё же опускается рядом, тяжело, как всегда. А всё равно в этот раз ощущается по-другому, до неприятного неправильно. — Ты сегодня странная, — бросает он, не глядя. — Я всегда странная. — Сегодня — сильнее.       Она хмыкает, но не спорит. Ветер треплет волосы, лезет в лицо, Люси не убирает — щурится, смотрит куда-то вперёд, туда, где скоро начнётся бой. Гэзил достаёт из кармана что-то маленькое — свёрток. Разворачивает. — На, — она косится. — Ты серьёзно? — Жри.       Смородина.       Чёрные бусины на фоне грязного платка.       Люси усмехается, берёт пару ягод, перекатывает их в пальцах, прежде чем съесть. — С каких это пор таскаешь с собой ягоды на бой? — А ты таскаешь с собой глупости. Баланс, — она тихо смеётся, совсем немного. Потом снова замолкает.       Он не смотрит на неё. Она — на него тоже. И всё равно им хватает даже этого, чтобы прочесть друг друга. Люси иногда думает, что люди становятся семьёй не в момент любви или клятв.       А вот так.       Не по крови — по привычке искать друг друга глазами в толпе, по вечным перепалкам, по чужому плечу рядом в самые паршивые дни. Гэзил давно врос в её жизнь так крепко, что Люси уже не помнит, как вообще существовала без этого ворчания над ухом, без язвительных комментариев и дурацкой заботы, спрятанной под вечным рычанием. Самый шумный, грубый и невозможный из всех возможных. Невидимая половинка её души — брат. — Если станет хреново — отходи, — говорит он, будто между делом. — Угу. — Я серьёзно. — Я тоже, — он цокает языком. Всё сейчас кажется забытым детским сном; снова сидят где-нибудь у казарм после наказания, а утром придётся только выслушивать очередной ор Макао. — Не беси. — Ты сам начал.       Пальцы вдруг сжимаются чуть сильнее чем нужно, оставляя фиолетовые следы на своих концах, будто что-то кольнуло изнутри. Быстро. Почти незаметно. Но Гэзил замечает, сдвигается ближе. — Если что — я рядом, — бросает он глухо. — Я знаю, — не ответ — факт. Судьба, давно завязавшая нить между ними двумя в один крепкий узел.       Они сидят ещё немного, впитывая в себя последние секунды перед неизбежностью. Потом он встаёт первым, протягивает ей руку. Она смотрит всего секунду — и берёт. Гэзил тянет её вверх слишком резко, как всегда, и Люси едва не спотыкается, толкая его плечом. — Аккуратней, — дёргает щекой. — Сама стой нормально, — она лишь закатывает глаза, но в ответ так ничего и не говорит.       К отряду они идет не вместе, но и не раздельно.       А потом мир взрывается.       Рёв рога режет поле так резко, что Люси вздрагивает всем телом. И всё происходит сразу.       Крики. Железо. Чужие сапоги по грязи. Кто-то бежит мимо, задевая плечом. Вдалеке уже вспыхивает первое пламя.       Воздух за секунду становится другим — тяжёлым, раскалённым, пропахшим страхом. — По местам! — голос Вакабы тонет в общем гуле.       Гэзил что-то рявкает ей вслед, но Люси уже не разбирает слов.       И всё.       Больше нет ни смородины, ни ветра, ни этих нескольких тихих минут между ними.       Только война.       Люси отбивает резкий выпад мечом, почти не глядя. Огонь вспыхивает вокруг них рваным кольцом, заставляя противника отшатнуться назад. Рука тут же простреливает болью так сильно, что магия дёргается вместе с пальцами. Всё равно не отступает.       Кидает быстрый взгляд вокруг: поле, грязь, дождь. Каменный выступ, который Гэзил поднял ещё минут десять назад, пытаясь хоть как-то прикрыть им спину да пару трупов, не сильно спасающих ситуацию. Сам он сидит чуть дальше, тяжело опираясь ладонью о землю. Дышит рвано. Кровь с разорванного бока уже течёт не струёй — льётся. И всё ещё огрызается на каждого, кто подходит слишком близко.       Упрямый идиот.       Мужчина перед ней снова бросается вперёд, теперь целясь ниже — во вторую руку. Люси резко перехватывает лезвие голой ладонью. Кожа вспыхивает раньше боли. Металл раскаляется мгновенно. Запах палёной плоти ударяет в нос так резко, что внутри всё скручивает. Мужчина орёт, роняя меч, а она уже хватает его за шею, впечатывая в землю. Пальцы дрожат. Ей даже противно не становится от того, насколько легко всё это теперь получается.       Он что-то хрипит про матушку, про дом, про своих богов, но Люси уже почти не слышит слов. Только чувствует, как плавится кожа под ладонью. Капли дождя не особо помогают её огню потухнуть.       Где-то справа снова лязгает железо. Она оборачивается слишком резко — и сразу замечает ещё двоих. Первого сжигает почти инстинктивно: пламя проскальзывает под доспехи раньше, чем тот успевает закричать. Волосы неприятно прилипают к щеке от влаги. Второй замирает — слишком молодой. Видно по дёрганым движениям, по тому, как трясёт копьё в руках, по глазам, в которых страха больше, чем ненависти; новобранец. Люси знает таких. Когда-то сама смотрела на поле боя точно так же — с идиотской уверенностью, что война обязана сделать тебя героем.       Парень швыряет в неё камни почти хаотично. Магия рвётся неровно, будто он и сам не до конца понимает, что делает. Люси ломает первый булыжник ладонью. Второй — ударом ноги. Третий даже не долетает. Когда парень падает, он ещё пару секунд пытается отползти назад, будто не понимает, что уже проиграл.       Люси отворачивается первой. Сил злиться не осталось.       Они дерутся почти без остановки уже пятый час. Всё тело ноет так, словно под кожу забили раскалённые гвозди. Хочется пить. Спать. Просто сесть куда-нибудь в грязь и перестать двигаться хотя бы на минуту.       Позади вдруг слышится тяжёлый удар: Гэзил всё-таки не удерживается на ногах. Она успевает подхватить его под руку прежде, чем тот рухнет коленями в размокшую землю. Железо под кожей трещит тихо, почти жалобно, а кровь всё никак не перестаёт течь сквозь разорванный бок. — Не смей сейчас вырубаться, — выдыхает она зло, закидывая его руку себе на плечи. — Не командуй… женщина, — голос хриплый, плохой. Слишком слабый для Гэзила. И всё равно даже сейчас пытается ухмыляться.       Поле вокруг давно превратилось в месиво из грязи, дождя и дыма. Где-то слева всё ещё рвутся заклинания, кричат люди, но здесь становится подозрительно пусто. Гул ветра перекрывает даже истошные мольбы о жизни.       Люси тащит его вперёд почти насильно, поскальзываясь сапогами в размокшей земле. Ей плевать уже на построения, на приказы, на ранги — если придётся, она сама дотащит этого идиота обратно в лагерь и потом хоть лично будет слушать вопли командования, лишь бы живой. Гэзил вдруг резко напрягается рядом. — Люси.       Она чувствует это почти сразу. Тишину странную, неправильную. Такую, после которой волосы встают где-то на затылке. Дождь вокруг начинает идти иначе.       Не сверху.       Сбоку.       Лужи под ногами вздрагивают первыми. Потом поднимаются, медленно, вместе с табуном мурашек, что бегут с пяток аж до шеи. Ей кажется, что само поле начинает дышать вместе с водой. Люси замирает. В нескольких метрах от них стоит мужчина в тёмной форме Альбареса. Без доспехов. Без оружия. Только вода вокруг него движется плавно и спокойно, будто живая.       Архонт.       Нет, хуже. Потому что архонты обычно шумят, а этот — просто смотрит. Внутри становится по-мертвецки холодно. — Ну конечно, — Гэзил зло сплёвывает кровь себе под ноги, — Куда ж без этого.       Мужчина делает шаг вперёд, вода вокруг вздрагивает вместе с ним. Люси едва успевает оттолкнуть Гэзила в сторону, когда тонкая водяная нить вспарывает воздух ровно там, где секунду назад была его шея.       Бьёт огнём почти инстинктивно: пламя вырывается резко, жадно — и тут же гаснет с противным шипением, оставаясь густой белой стеной пара где-то между ними. Враг даже не двигается, лишь воды вокруг становится больше,       Люси чувствует, как внутри неприятно холодеет: они не выиграют так. Гэзил поднимается тяжело, с рычанием, снова наслаивая камень на руки. — Беги, — бросает он вдруг.       Слова кажутся глупостью. Она даже не отвечает, только становится впереди, пытаясь не думать о том что именно скажет ему уже после за подобный бред. Противник впервые хмурится.       И тогда вода бросается на них — живое существо. Тонкие потоки режут землю, вспарывают воздух, душат. Люси едва успевает уклоняться, чувствуя, как холод полосует кожу даже сквозь одежду. Один удар всё же цепляет плечо — руку моментально сводит болью.       Гэзил рычит где-то сбоку, ломая часть потока каменной стеной, но двигается уже слишком медленно.Он теряет кровь, много. Люси знает это, и маг напротив — тоже, потому и давит именно на неё.       Вода снова собирается вокруг чужих ладоней, спокойно, уверенно — смертный приговор. Всю её трясет от боли и понимания, что она в этой битве уже слишком долго. Люси давно потеряла счёт времени — минутам, ранениям, людям вокруг. Всё смешалось в сплошной рёв магии, крови и дождя.       Гэзил больше не держит строй. Она замечает это слишком поздно — как медленно опускается его каменная защита, как дрожат руки, как он перестаёт отвечать на собственные ранения даже матом, в какой-то момент он просто остаётся стоять на одном упрямстве. Она больше не может себе врать: ещё немного — и он умрёт прямо у неё на глазах.       И тогда Люси делает самую страшную вещь за всю свою жизнь — тянется глубже, туда, куда нельзя. Метка под бинтами вспыхивает мгновенно, мир плывёт перед глазами. Ей словно заливают раскалённый метал в грудь, но она всё равно хватается за второй поток — огромный, ледяной, чужой. Море под кожей вскипает сразу и она захлёбывается вдохом.       Огонь вокруг неё дрожит, ломается, и впервые вырывается огромной волной. Что-то внутри мага Альбареса меняется — он понимает, но не может ничего с этим сделать. Перед глазами застревает это безумное выражение страха и смерти, а потом его тело буквально сгорает, оставляя после себя чёрную горку среди пыльной дороги. Пар взрывается между ними с таким грохотом, что закладывает уши.       Люси не помнит, как падает на колени, только чувствует этот дурацкий металический привкус во рту, грязь под ладонями, чужие руки на плечах. Гэзил что-то орёт. Кажется. Или это уже просто шум в голове.       Мужчина Альбареса лежит неподвижно. Дождь снова становится обычным, неприятно липнет к волосам и лепит мокрую пыль к форме. Только Люси больше не может нормально вдохнуть, будто внутри неё всё затопило окончательно.       Теряется в попытках открыть лёгкие без этой разрывающей боли в груди. — Эй, — она резко поворачивается к Гэзилу — тот сидит в грязи слишком неподвижно, привалившись боком к камню. Кровь уже не течёт — остаётся пятном на одежде, целиком, — Эй, не смей сейчас…       Он что-то бормочет. Тихо. Невнятно. Люси вскакивает на ноги так резко, что колени вязнут в мокрой земле, а перед глазами начинают плясать чёрные круги. — Гэзил, — хватается за мужское плечо.       Тот даже не сразу узнаёт её. Что-то внутри разбивается на тысячу осколков.       Люси поднимается вверх так, что теряет ан секунду равновесие, чуть не утонув носом в грязи, остервенело бегает глазами по полю вокруг, моля всех богов, что знает.       Силуэт.       Неужели?.. — Джерар! — она пускает в воздух искры. — Джерар, мы здесь!       Парень находит их почти что сразу, пробираясь сквозь пыль и воду, его глаза испуганны, и это слишком непривычно видеть. Она обнимает его обессилено, гладит по волосам и говорит какие-то радостные бессмыслицы, чувствуя, что друг живой. Он же словно и мёртвый, всё глядит и глядит на окровавленное тело Гэзила, лежащее посреди этого ада. — Что с ним? — Ранили. Сильно. — Вижу. Давно? — Не знаю, я его перемотала, но это ведь совсем не то… — девушка снова падает наземь, хватает ладонь товарища и оставляет на ней короткий поцелуй, не найдя нужных слов. Ей на плечи падают ладони: холодные, они вовсе не отрезвляют, наоборот приводя в ужас. — Успокойся. Я здесь. Прикроешь?       Сказать что-то она не смогла, поэтому просто кивает, сжимая губы: Джерар понимает и так, всё же отпуская ладонь с девичьего плеча и вздыхая как-то странно; она видит, что он паникует не меньше неё. Не жалуется особо на вывих или перелом, потому что и не знает как отличить — болит адски, как бы не бурлил адреналин в крови.       Он поднимает Гэзила осторожно, но тот всё равно хрипит сквозь зубы от боли. Поле вокруг продолжает жить своей войной. Кто-то орёт команды. Где-то снова взрывается магия. Но всё это вдруг становится таким далёким, будто происходит уже не с ними. Люси поднимается следом на дрожащих ногах. — К чёрту строй, — выдыхает почти зло, — Мы уходим в лагерь.       И впервые за всю войну ей действительно плевать, что будет потом.       Приходит в себя, когда дождь превращается в ливень, прикрывая их. Пыль вокруг намокает и неприятно липнет к телу, к одежде, оседая этими комками грязи, которую даже просушить нормально не получается. Мокрая. Проходит несколько часов, ей кажется, что одно мгновение.       Возле кровати Гэзила ей всё ещё неспокойно. Её уже дважды пытались согнать с травы, где она сидела, поглядывая на друга и сжимая его руку время от времени — за столько лет бок о бок они стали друг другу братом и сестрой, настолько невозможно представить порознь; иногда ей кажется: случись что с ним, и она сама умрёт от несчастья, а может просто судьба пошутит и не даст ей возможность горевать подолгу.       Сердце словно не на месте, да и Джерара буквально отодрали от них двоих, заставляя заниматься другими ранеными, которых, к сожалению, было слишком много. У них войско совершенно маленькое, большинство просто пушечное мясо, которых и не считали изначально, им ведь даже мечи не выдали — долбанная стратегия, или как они подобное зверство оправдывали — но каждый раз всё заканчивается примерно одинаково, оставаясь болью, кучами мёртвых тел и осознанием того, что магия слишком опасна, чтобы существовать вообще.       Маг идёт на мага, хороший или плохой, но результат всегда остаётся неизменным, сияя краплаком — они просто друг друга убивают. Водные перебивают земляных, земляные давят огненных, огненные спаливают воздушных, и до бесконечности. Меняй составляющие, переставляй слагаемые, а окончание одно.       Ей тошно немного: то ли от запаха плоти, которую сама же и жгла, то ли от вида крови на собственных руках, то ли от этой четкой мысли сколько же там трупов. Сотни? Тысячи? Может больше.       Их снова выжила лишь капля. Из ста пятидесяти элитных магов осталось меньше половины. Слабаков с мечами, которые не умеют особо двигаться, даже нет смысла считать. Господи, а скольких убила она в этот раз? Она ведь могла разрушить чью-то связь, прямо как-то, что почти что случилось с ними.       Хартфилия прижимает колени к животу и зарывается носом в порванные штаны, упираясь лбом в запершиеся ранки: сама ведь и прижгла, чтобы не заразиться чем. Плевать. Убила и убила, это не её проблемы. Она даже не считала, а разве есть разницы не считанными трупам? Командующие думают также.       Ну и пусть. Ей плохо. Она слышит тихое бормотание-стоны Гэзила и думает: он жив; сама же дышать боится, ведь сердце разрывает от этой боли на них двоих. — Люси. Это я, — она пугливо поднимает взгляд, теряясь в силуэте впереди, — Ты как?       Нацу. Гладит ладонью по голове и только присаживается прямо перед ней, оглядывая с опаской: то ли боялся после того как рвано она бросилась в самую гущу ещё в начале сражения, то ли переживал за неё саму. У девушки и настроения совсем нет, рядом с ним совсем немного спокойней и удаётся думать о чём-то другом помимо смерти и морали. — Лучше, чем он, — кивает головой в сторону парня на кровати.       Он прячет взгляд куда-то вниз, в грязные складки собственной формы, в серую пыль, прилипшую к сапогам, будто не может заставить себя снова посмотреть на её руку. Челюсть дёргается. Люси вдруг слишком отчётливо понимает, о чём именно он сейчас думает: не уберёг, не заметил раньше, не оказался рядом тогда, когда должен был. И от этого внутри становится ещё больнее. — Он крепкий парень, справится, — неуверенно хлопает глазами, переминая губы: хочется верить в эти слова, но так ей неспокойно, что и мерзко от этого, — Тем более ты ведь знаешь, на что способен Джерар, не так ли? Разве он когда-нибудь подводил вас?       Она не отвечает, поджимает губы и ластится под ладонями, наслаждаясь тёплыми касаниями. Редфокс о чём-то переживает, говорит бессвязно, но громко, поэтому Люси только сдерживает слёзы и обеспокоено хватает за ногу, пытаясь забрать частичку его боли.       Потом становится спокойней, она смотрит Драгнилу в глаза с этой немой грустью и ловит все его вопросы, не зная даже а сможет ли ответить. — Ты не видел Грея? — он хмурит брови, но не возмущается. — Он жив. Всё в порядке. — Мне нужна его помощь, — Нацу не понимает, но и не спрашивает лишнего, оставляет лёгкий поцелуй у неё на лбу и встаёт. — Подожди здесь, я позову его. Хорошо? — она не отвечает, снова пряча лицо в коленях, будто смогла бы отойти хоть на минуту.       Парень скрывается за тканью палатки, исчезая в море крови, мёртвых людей, и возвращает ей рой ненужного в голову. Потом очередное беспокойство за друга и всё сменяется пустотой: кажись, она смотрит на полы палатки и даже не моргает, только перебирая волосы. Она даже не замечает сколько проходит времени. Минута. Десять. Вечность.       Шаги громче, шаги тише, но шорох ткани она слышит отчётливо, испуганно поднимая глаза: пришли.       Грей хромает, он в такой страшной апатии, что даже поддержка друга — эфемерная и вполне реальная, где-то под локоть — не помогает. Да уж, и здесь они одинаковы. — Хартфилия?.. — он осекается, замечая её лицо. — Выглядишь дерьмово.       С губ чуть было не срывается: «Кто бы говорил», но она не смеет сказать нечто подобное. Хрипит: — Твой отец здесь? — Да, вроде. У них должен быть Совет.       Люси только дёргает зубами бинты на запястье и начинает разматывать их дрожащими пальцами; Нацу замечает первым, как меняется её дыхание, как тяжело ей даже просто держать руку поднятой. Ткань падает на землю мокрыми лентами. Их накрывает эта вязкая тишина. Почерневшая кожа вдруг вздрагивает вместе с венами неизменным ритмом биения сердца. Под ней будто что-то движется — тёмное, чужое, неправильное. Жёлтые и синие всполохи проходят под кожей короткими болезненными импульсами, абажур самой смерти.       Нацу резко втягивает воздух. Но Грей… Грей просто замирает. Люси видит этот взгляд сразу. Узнавание. Не удивление — хуже. Выглядит отвратительно, словно разводы синяков, странные-нереальные, они сияют жёлтым, фиолетовым, какими-то невиданными оттенками тёмно-синего, ближе к ультрамарину. Фуллбастера словно приморозили, настолько же он завис от увиденного. — Нет… — шепчет он почти неслышно. — Ты же знал, да? — голос ломается. — Знал, что так бывает.       Тишина, прерываемая шагами вдалеке. Они стоят без каких-либо движений, смотрят на то, как почерневшие вены дёргаются от каждого удара сердца и как мерзко всё это выглядит — она словно гниёт заживо. Люси не отворачивается, она смотрит глаза в глаза и вовсе не осуждает за это отрешение-брезгливость в пустоте серых. — Он поставил на мне проверку, — слова выходят рвано, — Проверял выдержу ли я, если укрепить второй поток.       Нацу переводит взгляд между ними резко, потерянно, смотрит на её руку так, будто впервые действительно понимает, насколько всё плохо, не на метку даже — на то, как почерневшая кожа дёргается с каждым биением сердца. Как дрожат пальцы. Как она едва удерживает себя. — О чём вы вообще?.. — слова парня приходится пропускать мимо ушей. Драгнил мягок, он садится рядом, как и до того, как пошёл за другом, он всё ещё рядом, пусть и злится — ох, она чувствует как нагревается воздух рядом с его силуэтом, она ощущает это каждой клеточкой своего тела.       Он и вправду держится из последних сил, отвлекаясь обеспокоенными взглядами на эту уверенность Люси: она знает, что делает. — Фуллбастер, очнись, — она щёлкает пальцами, водя рукой перед своим лицом, — Твой отец впарил в меня это. Как это контролировать я без понятия. Ты попросишь его?       Он наконец поднимает взгляд, дрожит самими зеницами и боится сделать и шага; столько жути, что и её саму пробирает до костей. Срывается, не в силах сдержать эту боль внутри неё: режет тонкими полосами, оставляя вечные следы в глубине сознания. Кричит громче, чем собиралась. Гэзил дёргается на соседней койке от её боли, что-то хрипло бормочет сквозь беспамятство. — Эй. Эй, спокойно, — Нацу не понимает. Он хочет прикоснуться к этому проклятию, ловя на закраинах сознания чёткую мысль, что это появилось не вчера. И всё равно оказывается рядом, хватая её за плечи, нежно, так по родному.       Это кричащий ужас, это страх того, что может быть… посмертно. Люси поджимает губы, она прекрасно понимает подобные реакции, видя их отражение в постоянном молчаливом осуждении со стороны Гэзила, но у них нет времени на подобное; смотрит только на Грея. — Ты говорил, что не хочешь повторения, — голос снова падает до шёпота, — Так не дай мне сдохнуть так же.       Нацу, кажется, готов его побить, если это поможет вразумить. Грей что-то мямлит, а потом проводит ладонью по лицу и выдыхает так рвано, остервенело кивая головой. Разворачивается. И уходит почти бегом.       Их прерывает странная волна страха в её груди, всхлипывает и прячет нос в его форме, грязной и противной, ну и пусть. Мысли в этот момент кажутся слишком громкими и понятными для них обеих, но их почему-то хватает разве что на размеренное дыхание не в такт и это обезумевшее волнение. Люси чувствует себя совсем немного неправильно, оспаривая собственные же решения. — Люси… — его голос пропитан болью, и у неё сердце сжимается, когда слышит нечто подобное. Он осторожно касается её запястья, будто боится сделать ещё больнее.       Больше не может выдавить из себя и слова, всё ещё прижимает к себе, но эти объятья пропитаны нестерпимой эмоцией — не может понять какой, но такой горячей, словно их стихия, одна на двоих. Выдыхает вместе с ней.       С неё ведь просто сделали резерв, сосуд. Проверку того, сколько магии способен выдержать человек прежде, чем перестанет быть человеком вовсе. Сильвестр знал про второй поток — теперь она в этом почти не сомневается. Может потому и выбрал именно её: нестабильную, упрямую, слишком живучую. Посмотреть, выдержит ли. Посмотреть, во что превратится.       Драгнил всё ещё рассказывает ей о чём-то, словно боится, что она заснёт, поэтому и говорит небылицы, не особо придавая им смысла какого. Горячий шёпот и вправду успокаивает, а её всё клонит и клонит в сон — перенервничала; сердце больше не пытается выпрыгнуть из груди, а ей действительно спокойней, как-то оно словно успокаивает, вот эти все попытки наладить ситуацию и чёткое осознание того, что всё и вправду хорошо.       Если Сильвестр действительно сможет это остановить — значит всё ещё не закончено, у неё ещё есть время. Нацу всё ещё держит её за руку, Гэзил всё ещё дышит за спиной, Джерар наверняка опять забыл поесть, бегая между ранеными. И вдруг это кажется важнее всего остального, кажется чем-то таким сокровенным, что сердце щемит от надежды, от возможности побыть рядом с близкими совсем чуть-чуть дольше, хотя бы ещё ненадолго. Ей словно открыли глаза на такую банальную вещь, что всё вокруг становится глупым до неимоверия; и вправду благословение — какая же дура, что не поняла этого сразу.       В этот раз внутри неё всё болит настолько, что перед глазами тёмные круги: точечно, они мигают и мигают, а она никак не может расцепить свои пальцы с ладони парня. Он шепчет ей что-то обеспокоено, гладит по волосам и пытается заглянуть в лицо, то и дело вытирая молчаливые слёзы. Всю её ломает изнутри, бросает то в жар, то в холод, она молит отца о спасении, но спасение её разве что в крепких руках, что пытаются приласкать, как-то прижать к себе, не более — в какой-то момент она перестаёт слышать и Гэзила.       Она кусает Драгнила за плечо, чтобы не закричать. А потом замолкает.