мокрая пыль и ягоды смородины

      Война всегда чувствуется одинаково, этой тяжелой примесью сахара и копоти на губах, жжётся.       Сначала ощущается нехваткой сна.       Потом — нехваткой людей.       Последнюю неделю штаб почти не закрывался даже ночью; разведчики возвращались под утро, грязные и молчаливые, заполняли коридоры своими тенями, будто быть их здесь не должно. Посыльные бегали между корпусами с такой частотой, словно война внезапно вспомнила о них снова — и не находились в этом состоянии уже не первый месяц, карты не исчезали со столов уже третьи сутки подряд. Люси дважды видела Гилдартса ночью, когда тайком вылезала в архив под молчаливые недовольства Гэзила — и оба раза тот курил возле конюшни так долго, словно пытался пережечь вместе с табаком собственные мысли.       А потом утром по казармам поползло: — Из столицы приехали.       Живот стягивает в один сплошной узел, а Люси с острахом шатается по коридорам, боясь услышать тот самый топот ботинков Фуллбастера Старшего или лязг доспехов Великой Скарлетт, но Джерар её успокаивает: всего лишь сын одного из Пятёрки. Волнение сходит на нет, позволяя выдохнуть впервые за утро, а потом осознание накатывает новой волной: сыновей Великих не отправляли в пограничные корпуса просто так. Особенно — в такие.       Их берегут слишком тщательно, почти болезненно: держат ближе к столице, к тем местам, где война выглядит красивыми линиями на картах, а не кровью под ногтями после боя.       Очередная карта на столе прижата десятками томов о теории боя. Свечи коптят прямо над линиями рек, выжигая тени на лицах командоров. Голоса идут вполголоса — никто не говорит, но от этого становится только тяжелее; отсутствие криков режет лишь сильнее, оставляя шрамы где-то внутри.       И всё равно, штаб гудит слишком тихо; аж до звона в ушах. — Если они пойдут через север, встретим у переправы, — Гилдартс проводит пальцем вдоль пары деревушек, даже не считая людские жизни оттуда. Он стоит над столом огромной тучей, глаза его сверкают злобно в тёплых оттенках огня, а Люси на секунду и сама вспоминает почему именно он стал архонтом.       Вакаба привычно хмурит брови, расправляясь с уже третьей сигаретой по счёту. Бросает спокойно: — И потеряем половину людей ещё до подхода подкрепления. — Зато остановим. — Не факт.       Тишина между ними натягивается тяжело, как струна. Она же почти не слушает. Чувсвует, как Нацу время от времени пытается перетянуть на себя девичье внимание, пытается выпутать из мрака собственных мыслей, краем глаза замечает как Джерар снова начинает читать молитвы Великой Джувии — безмолвно возвращается к истокам со страху. Но всё равно не может отвернуться от него, таращась безманерно.       Лаксас сидит чуть в стороне от остальных, развалившись в кресле так, будто это не военный совет вовсе, а скучная пьянка после задания. Серые глаза лениво скользят по карте, пальцы отбивают медленный ритм по подлокотнику.       И всё равно от него в комнате больше давления, чем от всех командоров вместе.       Люси узнаёт его сразу. Не по голосу даже — по ощущению. По странному чувству грозы перед дождём.       В детстве она всегда понимала, что Лаксас рядом, ещё до того как он заходил в комнату: воздух будто становился тяжелее, искры начинали трещать в лампах, а слуги в Крокусе замолкали слишком резко. Он почти не разговаривал с ней тогда. Только иногда смотрел этим своим невозможным взглядом — слишком взрослым даже тогда; будто видел насквозь.       И почему-то именно сейчас, спустя столько лет, Люси снова чувствует себя маленькой девочкой с разбитыми коленями где-то на лестнице дворца; пожирает это воспоминание глазами, теряясь в догадках.       Она и сама не понимает, когда поднимает руку; делает это почти раньше, чем успевает подумать. Нацу тогда тихо хватает её за край кофты, не понимая что на ту нашло, а Гэзил наконец поднимает глаза с ботинок на неё, одними губами спрашивая: «Что ты творишь?».       Наверное, она просто хочет, чтобы он посмотрел.       И Лаксас смотрит.       Макао чуть поворачивает голову, скрещивая руки на груди: — Люси.       Она делает шаг вперёд, но не к столу — к нему. Кланяется на четыре пальца и только сейчас понимает, что до этого не дышала. — Если позволите.       Несколько человек удивлённо косятся в её сторону: Люси редко лезет вперёд на советах. Точнее сказать Люси обычно стоит где-то за спиной Нацу и молчаливо впитывает всё вокруг, а не бросает себя на растерзания командования. Лаксас же только чуть склоняет голову набок, будто этого и ждал. — Они уже разбивались на малые группы, — говорит тихо, — Под Харгеоном. И это сработало.       Кто-то хмыкает. Тишина наполняется шорохом одежды и ленивым топотом сапог от долгого стояния. — Мы не успеем перекрыть всё. — Не нужно всё, — отвечает слишком быстро, тут же кусая губы. Люси качает головой, — Только переходы и равнину возле воды. Они тяжёлые. Им придётся растянуть строй.       Трещат свечи. Ей кажется, что стоит на суде перед богами, ловя кучу взглядов вокруг и застревая в этом моменте, ведь подобные выходки адептов наказуемы, она даже не префект, так, чуть выше посвященного. Гилдартс кивает первым, заставляя напряжённые плечи тут же упасть: — Есть смысл.       И только после него — Лаксас. Серая буря. Он не смотрит на карту — только на неё одну. Дольше, чем нужно. Страшнее, чем раньше. Она не выдерживает, лишь опуская взгляд: будь что будет.       Наследник Великого едва заметно кивает. — Делайте.       Далее для неё всё словно в тумане. Совет заканчивается далеко за полночь.       Кто-то спорит уже у дверей, кто-то молча сгребает бумаги и карты, пытаясь исчезнуть быстрее, чем начальство начнёт раздавать новые поручения — а кто хочет всю ночь просидеть за чисткой доспехов или за разносом указов по всему корпусу? Драгнил исчезает с беспокойством в глазах, только аккуратно трогает плечо на прощанье, всё ещё надеясь, что она уйдёт с ним. Люси всё также прячется у стены, кусая губы. Тогда мимо неё проходит Макао, устало потирая шею: — Пошли. Нужна твоя помощь с отчётом.       Надежда сыпется медленно, Люси уже делает шаг следом, когда впервые за весь вечер раздаётся голос Лаксаса; спокойный, уверенный: — Хартфилия.       Она замирает. В комнате становится слишком душно; ей кажется, что каменные стены вокруг нагреваются от одного его звука. Дреяр продолжает сворачивать карту так спокойно, будто не сказал ничего особенного. — Останься.       Макао переводит глаза между ними, хмурится едва заметно, но в итоге только хлопает её по плечу, бросая одними губами: «Удачи». Дверь закрывается. Гэзил остаётся снаружи — конечно остаётся. Люси слышит, как он лениво подпирает стену плечом. На всякий случай. Как будто он имеет хоть какой-то авторитет перед сыном Великого.       В комнате теперь только свечи, карты и это странное ощущение чужого детства между ними. Лаксас заканчивает складывать бумаги и наконец смотрит прямо; долго, внимательно, до дрожи в коленях. — Выросла, — будто гора с плеч.       Люси нервно усмехается: — Обычно людям хватает глаз, чтобы это заметить, — и тут же хочется укусить себя, понимая что и кому она только что сказала. Но уголок его губ едва заметно дёргается вверх — почти улыбка. — А язык у тебя всё такой же.       Осознание накрывает с головой: он помнит — не имя, не лицо, её. От этого внутри почему-то становится неожиданно тепло и страшно одновременно.       Будто они пропустили слишком много лет, чтобы теперь вот так спокойно стоять друг напротив друга. Она помнит его подростком — угрюмым, молчаливым, вечно сидящим где-то отдельно от остальных детей во дворце. А теперь перед ней взрослый мужчина, который знает о ней больше, чем должен, и при этом совершенно не знает её саму.       Вся эта затея кажется глупым причудом ребёнка, что прячется в ней уже столько лет. — Ты тоже не особо изменился. — Не ври. — Разве совсем немного.       На секунду уголок его губ снова дёргается вверх. Почти улыбка. Почти.       Люси наконец отходит от стены, молча берёт стопку карт со стола и убирает в шкаф, оставляя лишь шорохи после себя. Лаксас и сам молчит, безбожно растягивая время, напряжение между ними. — Я думал ты помрешь после битвы в Клевере.       И тут же замолкает, возвращая глаза к пустой столешнице. Будто сказал лишнее. — После распределения твоё имя слишком часто мелькало в отчётах, — пустые оправдания.       У неё внутри всё сжимается, заставляя кончики пальцев совсем немного дрожать. Да, не искал, да, не писал, но знал… проверял: жива ли. Она закрывает стеклянную дверцу слишком сильно, так, что скрежет петлей на секунду застряёт в воздухе и еще долго играет эхом у них в головах.       Взгляд Лаксаса медленно проходится по ней: по идентичному цвету волос, по аккуратным женским плечам, что несут на себе так много, а потом опускается ниже, на руку. Туда, где под рукавом прячется метка. Ей хочется сделать вид, что не заметила, хочется прикрыться и спастись от тяжести этого взгляда, но всё спокойствие рушит его ровное: — Что у тебя там?       Люси вздрагивает от того как мышцы напрягаются по всему телу, невольно хватается за рукав, чувствуя бинты даже сквозь ткань. — Ранение… Харгеон. — Люси, — очень спокойно. Очень устало. Ей кажется, что их и не разделяет длинна комнаты, что он стоит прям перед ней, как тогда, в детстве, и только смотрит этим своим дурным взглядом, — Не начинай.       Она отворачивается первой. Подходит к столу, проводит пальцами по краю карты, теряясь в бессмысленных точках и линиях, но не пытается за неё ухватиться. Просто делает хоть что-то, лишь бы не смотреть ему сейчас в глаза. Слова даются тяжело. — Благословение, — самими губами.       Свеча рядом трещит слишком громко. — Кто? — Фуллбастер Старший, — Лаксас поднимает взгляд резко, слишком даже для него. Устало хватается за край этого самого стола, горбатя спину. — Великие… — Что?       Он долго молчит. Так, что ей хочется забрать слова обратно, лишь бы не млеть сейчас от тяжести, что витает в воздухе. — Это не благословение. — Я догадывалась. — Нет, Люси, ты не понимаешь, — ещё: тише, жёстче, — Благословения не ставят таким, как ты.       Метка под бинтами начинает неприятно жечь, словно слышит разговор. Снова. Люси лишь складывает руки на груди: — Тогда что это?       Его взгляд снова растворяется в никуда, смотрит будто мимо неё: на карты, свечи, куда угодно — только не прямо. Она давно научилась не задавать лишних вопросов — особенно тем, кто способен уничтожить её одним словом, но всё вокруг слишком долго говорило намёками, полуправдами, недоговорённостями. Почему-то крупицы складываются воедино, она будто знает что именно он ей сейчас скажет, вспоминает все часы в пыльных комнатах архива и искрящиеся глаза Леви, но сейчас всю её переполняют молитвы. Повторяет про себя: «Великий, прошу, сжалься…», надеясь услышать что-то совсем другое; только не правду. — Проверка.       Люси смотрит прямо на него и чувствует, как внутри медленно ломается что-то очень упрямое — та часть неё, что всё это время цеплялась за мысль, будто происходящее имеет смысл. Будто благословение дали не просто так. Будто за всей этой болью есть хоть что-то кроме чужого любопытства.       И потому она всё же спрашивает: не из смелости, из отчаяния. — Чего?       Снова пауза. — Выдержишь ли ты собственное тело.       Внутри что-то неприятно холодеет. С губ тут же слетают колкие слова: — Звучит обнадёживающе.       Лаксас не реагирует, только дёргает щекой — также, как любит делать она. — Кто научил тебя управлять второй стихией? — Люси медленно поднимает взгляд, снова хватаясь за рукав кофты.       Метка дёргается болью так резко, будто отвечает вместо неё. Люси лишь нервно ведёт плечом, пытаясь сбить наваждение: — Я и с одной еле справляюсь.       Лаксас резко выдыхает, будто этого и боялся. События проносятся перед глазами осенним ветром, не давая ей возможности собраться воедино; она хватается за нити судьбы пальцами, пытается унять дрожь, но всё будто утекает, оставляя ни с чем. Голова гудит. — Тебя уже ломает? — Бывало и хуже. — Не ври мне хотя бы ты, — почему-то от его тона становится тоскливо. Ей кажется, будто они сейчас теряют друг друга, так и не являясь хоть кем-то; кто-то перерезал нить, что связывала хрупкие воспоминания между собой.       Он молчит долго. Люси и сама больше ничего не говорит: а что ей сказать сейчас? Выпотрошенная наружу правда-душа болит, ноет, терзает.       Потом Лаксас снова разрезает тишину между ними: — Ты черпаешь силу не из огня, — не спрашивает, констатирует. Люси снова дёргает щекой, потому что он прав.       Она сама не понимала этого до конца — только чувствовала, как внутри неё иногда будто просыпается море. Как огонь становится тяжелее, плотнее, горячее обычного. Как после этого её выворачивает болью.       А он всё ещё смотрит прямо, давя тяжестью своих мыслей. — Твои потоки больше не разделяются нормально.       Так странно. Всё вокруг слишком личное для двух людей, которые почти чужие друг другу. Люси вдруг хмурит брови, встречается с грозовым небом в его глазах и уверенно спрашивает: — Ты можешь с этим помочь? — и сама пугается того, как тихо это звучит. Он смотрит долго, отчаянно. Так, будто ответ ему самому не нравится. — Нет, — у неё внутри снова что-то падает вниз, но он продолжает раньше, чем она успевает отвернуться: — Я не могу.       Люси почему-то кивает сразу, будто и не ждала другого ответа. Только вот внутри всё равно становится пусто — тихо, без истерики, без слёз. Сквозь пальцы словно рассыпается эта последняя глупая надежда, что найдётся кто-то, кто посмотрит на неё и скажет: «Это можно исправить».       Не нашёлся.       Лаксас замечает это мгновенно. Она видит, как меняется его взгляд — становится тяжелее, напряжённее, будто он вдруг начинает бояться не за неё даже, а того, что она сделает дальше в попытке спастись. — Ты говорила с ним? — его голос надломлен, пусть и стоит над ней огромной скалой.       Она сразу понимает о ком речь. Хочется съязвить, бросить что-то вслух, сжимая сердце от обиды на собственного отца. Она лишь сжимает в пальцах края стола, мотая головой: — Нет. — И не стоит, — жёстче, — Пока он не знает — у тебя ещё есть время.       Пальцы леденеют. Тени на стенах пляшут в дьяволических танцах. — Время до чего?       Лаксас закрывает глаза на секунду: жалеет. Может о том, что узнал, может о её судьбе, а может о своих словах. Сколько не вглядывайся, она эту загадку разгадать не может. — До того, как тебя перестанут считать человеком. Потому что пока ты для них только интересный результат.       Снова тишина. Люси чувствует, как сердце начинает биться где-то в горле. Она перестаёт понимать всё, что сейчас происходит, и, кажется, Лаксас тоже.       Свеча догорает с тихим треском. Они так и стоят, играя в бессмысленные гляделки: она замечает как похож разрез их глаз, как он также хмурит нос. На секунду видит в нём себя, а потом он вдруг устало проводит ладонью по лицу — просто человек.       Не сын Великого. Не наследник. Просто кто-то очень уставший, брошенный в руки судьбы, как и она. А может ему и хуже под надзором Макарова.       Лаксас всё-таки смотрит на неё прямо как только глаза её таят в огне свечей, отпуская это постоянное чувство напряжение. Без привычного давления, просто смотрит. — О, Великие, как же ты похожа на него. — На кого? — лукаво. — Не беси меня, Люси, — и всё же улыбается, совсем слабо. Она и сама не может скрыть радости. Потом — тише: — Прости.       Произносит это так тихо, будто сам ненавидит собственное бессилие.       Люси лишь качает головой: — Это не твоя вина. — Но и не твоя тоже.       Ей хочется съязвить в ответ, сказать что-то привычное, лёгкое, сбить эту давящую серьёзность между ними; вернуть улыбку на его лицо.       Не выходит. — У тебя есть кто-то, кто всё равно останется? — делает шаг ближе к ней.       Она думает не о людях даже — о запахе железа, дыма и дешёвого табака, каким пахнет форма Гэзила. Думает о спокойном голосе Джерара среди чужого шума, об этом вечном ощущении, будто он знает больше, чем говорит.       Потом в нос ударяет тёплый аромат костра и дождя от одежды Нацу. Тело помнит обветренные ладони на её талии во время танца, его дыхание на своём лице от этой дурной привычки наклоняться слишком близко во время разговоров.       Думает о доме.       Внутри становится теплее. — Да, — уверенно. — Держись за это, — Дреяр серьёзнее обычного, — Потому что сила тебя не спасёт. Живи не ради того, чтобы стать достойной, Люси.       Ещё шаг. Наконец его силуэт останавливается рядом, она ощущает это могущество, исходящее от него и невольно сжимается то ли от страха, то ли от забытого чувства прямиком из детства. На секунду ей кажется, что он хочет сказать что-то ещё, но вместо этого брат только тяжело кладёт ладонь ей на макушку. Как когда-то давно.       Коротко. Неловко. Почти сердито. — Ты и так уже есть.       А потом сразу убирает руку, будто сам не должен был этого делать. Отворачивается к картам, закрывая эту теплоту своей спиной. Снова становится сыном Великого: чужим и далёким. — Иди, Люси.       А она не может. Стоит и дышит вопреки всему миру, пока он не добавляет тише: — Пока я не передумал делать вид, что ничего не заметил.       Дверь за её спиной закрывается тяжело.       Гэзил всё ещё здесь: сидит прямо на полу у стены, вытянув ноги в проход, и раздражённо крутит в пальцах кривой гвоздь вместо сигареты — курить внутри корпуса разрешалось только Старшим.       Скрип петель ещё долго отбивается в коридоре эхом: потерянный звук, потерянное чувство. Гэзил лениво поднимается на ноги, отталкивается от стены и прячет гвоздь в карман, кидая спокойное: — Долго.       Люси открывает рот. Хочет собрать все мысли воедино, найти какой-то простой ответ в этой запутанной истории, но только криво усмехается, нервно пожимая плечами. — Воспитывали, — и сама не верит в свои слова. — Врёшь.       От его взгляда совсем немного неловко. Люси снова дёргает щекой и прячет руки куда-то за спину. Теряется в прострации. Он понимает. Не знает точно что и почему, но считывает по трясущимся коленям что не время и место, поэтому только кивает в сторону лестниц. — Пошли.       Она не двигается. Пытается заставить себя сделать хоть шаг, но все словно обрушивается на неё только сейчас, одной сплошной волной. — Ты даже не спросишь? — Ты скажешь, если надо, — лишь пожимает плечами.       Между ними отголоски солдат в далёких коридорах и неровное дыхание на двоих.       Гэзил тяжело выдыхает через нос и уже тише добавляет: — А если не скажешь — значит, не надо.       Люси лишь кивает, медленно. Хочется научиться перестать ждать боли заранее.

***

      Нацу едва успевает увернуться, когда огонь вместо резкого выброса вдруг стелится по земле, обжигая ему сапог. — Да твою ж… — отскакивает назад, стряхивая пламя, и смотрит на неё так, будто Люси только что лично оскорбила всех Великих разом, — Это что сейчас было?       Люси лишь раздражённо убирает прилипшую ко лбу чёлку и тут же становится обратно в стойку, хоть колени и подрагивают после прошлой попытки. Пыль тренировочного поля липнет к сапогам, солнце жарит в затылок, а метка под бинтами ноет так навязчиво, будто чувствует каждое движение раньше неё; будто насмехается над ней.       На краю поля валяется кулёк с вишней — тёмной, уже немного помятой от жары. Нацу притащил её с кухни ещё до тренировки и теперь время от времени закидывает ягоды в рот между попытками объяснить ей очевидное. Косточки он лениво выплёвывает куда-то в траву, даже не целясь. Одна из них уже валяется почти у самого её сапога.       Люси зачем-то отмечает это взглядом и тут же злится на себя; ужасно раздражает. — А что не так? — мягко скидывает напряжение с плеч. — Я попала. — Ты не должна «стелиться», — Нацу раздражённо проводит рукой по воздуху, показывая её же движение: медленно, текуче, заставляя кровь в жилах постепенно закипать от упрямства, — Ты опять тянешь поток через себя.       Она пропускает вдох, пытаясь выгнать слишком знакомые слова из головы: «черпаешь силу не из огня». Морозит. В груди неприятно холодеет, а она тут же дёргает плечом, будто может вытрясти чужие слова из головы вместе с болью. — Нормально я веду, — Люси говорит ровно и спокойно, пусть она и знает, что он сейчас злой и нервничает до жути.       Тяжёлый вздох в ответ. Будто это не тренировка, а персональное наказание Великих лично для него. Устало прикрывает глаза ладонью, пытаясь понять что с ней не так: нормально ж вроде объясняет, отрабатывают уже в сотый раз, а она сегодня как сама не своя, всё время перекручивая приёмы. — Нет, — Нацу только сильнее сжимает кулаки. Смотрит так внимательно, что от этого начинает бесить ещё больше.       Не сказать, что непривычно, нет, просто действительно он невозможный на фоне их отношений. Просто… слишком.       За все эти годы Драгнил либо смеялся ей в лицо, либо тащил за собой в драки, а теперь стоит напротив так, будто от её движений действительно что-то зависит. Будто она сама — что-то важное. Гэзил бы сейчас снова начал своё любимое про «женщин в бухгалтерии» и «ненормальную Хартфилию, полезшую в мужское болото». Люси от таких мыслей обычно только фыркала, но сегодня почему-то становится не смешно. Разве не так? Иногда ловит себя на мысли, закусывает губы до боли и понимает, что это так, и ни каплей иначе. А что в этом плохого?       Она ведь действительно полезла сюда сама. Сама рвала руки о магию. Сама выбивала себе место. Сама теперь рассыпается на части.       Нацу вдруг тяжело выдыхает и подпирает грудь рукой, становясь так возмущённо, будто это она лично портит ему жизнь. Солнце цепляется за загорелую кожу, скользит по напряжённым мышцам под чёрной жилеткой, и Люси на секунду зависает совершенно не на том.       Великий, и снова она о Драгниле! Достал уже, только и мешает мыслями о себе, у неё гордость и благословения под носом, ей не до этого. Он хмурится сильнее обычного. Подходит ближе, хватает её за запястье раньше, чем она успевает отшатнуться, и резко разворачивает ладонью вверх. — Ты дрожишь, — и правду. Ответы на его «Почему» скачут в её голове от мыслей правильных к совсем… неправильным. Поэтому она лишь нервно улыбается, подбирая слова. — Потому что ты меня уже час кидаешь на землю. — Люси, — глаза в глаза. — Нацу, — она видит как внутри заседает это липкое ощущение: он не понимает, что именно происходит, но чувствует самими кончиками пальцев — что-то неправильно. — И что? Работает же. — Нет, Люси, — Нацу качает головой уже раздражённее, — Огонь так не работает.       Его слова звучат так уверенно, словно сам Рарог когда-то лично пришёл и объяснил ему правила жизни. Хартфилия почти фыркает, но вместо этого снова становится в стойку, разминая плечи.       За магами других стихий девушка наблюдает часто, и даже слишком. Земля с лёгкостью останавливала огонь, воздух прекрасно ломал водные связки. Чужие приёмы въедаются в память почти болезненно; навязчивые идеи будоражат голову уже не первый день, только вот…       С каждым днём ей всё хуже. И хуже всего то, что она начинает привыкать. Привыкать к боли, к слабости, к этому мерзкому ощущению, будто внутри неё что-то медленно ломается и перестраивается заново.       Думать об этом не хочется. Не сейчас, не рядом с ним, пусть эти мысли приходят ночами, когда сон не лезет на глаза, а сердце пропускает удары в темноте её комнаты. — Давай ещё раз, — бросает упрямо.       Нацу тяжело проводит ладонью по лицу. Чёрная жилетка распахнута на груди, верхняя пуговица снова болтается на честном слове, а загорелая кожа блестит от жары. Раньше Люси бы обязательно зацепилась за это взглядом дольше положенного, обязательно подумала бы какую-нибудь глупость, обязательно отвлеклась. Сейчас же внутри почему-то слишком шумно для подобных мыслей. — Ты вообще здесь? — А? — Люси, — раздражение в его голосе исчезает за секунды, сменяясь этим липким чувством тревоги. — Всё нормально, — она машинально перекатывает в пальцах вишнёвую косточку, найденную где-то возле сапога; неприятно впивается в ладонь, когда слишком сильно сжимает кулак.       Зелённые глаза смотрят на неё долго, протяжно — убедить не удалось. Она понимает по тому, как левая бровь дёргается вверх, почти незаметно для кого-то, кроме неё. Но всё же снова отходит назад, занимая позицию. Косточка летит куда-то в траву — словно это поможет вернуть себя к реальности. — Последний раз, — предупреждает, — И потом перерыв.       Люси только кивает, довольно пряча улыбку. Знает: никакой это не перерыв. Она всё равно потом пойдёт тренироваться ещё. И завтра тоже, и послезавтра. Потому что теперь страх сидит внутри неё постоянно. Липнет к ней листьями росянки, так и ожидая, чтобы захлопнуть внутри, раз — и всё. Даже не страх боли, выворачивающей всё наизнанку, нет, этот дурной страх не успеть.       Драгнил выдыхает медленно, опуская руки вдоль корпуса. Правая нога назад, разворот плеча — его она знает даже лучше, чем себя, наизусть может сказать как он ставит ноги при ударе и как он крутит корпусом при защите. Сколько лет они уже тренируются вместе? Сколько лет она смотрит, как он двигается?       Огонь срывается в её сторону резко, ярко, горячо. И в этот раз она не думает — тело реагирует раньше головы. Шаг в сторону: плавный, неправильный для огненного мага. Люси не отбивает поток — ведёт его, словно он внезапно становится водой. Пламя закручивается вокруг её руки длинной дугой, обтекает спину, тянется следом за ладонью, и мужчина напротив резко замирает прямо посреди движения.       Потому что на секунду это действительно работает.       Всё внутри обрывается от восторга — получилось. Да нет же, получилось! Эта дурацкая детская радость переполняет всё естество, заставляя вскидывать руки вверх от эйфории.       И именно тогда метка вспыхивает такой болью, словно ей в кости заливают раскалённое железо.       Крик разносится раньше, чем она успевает понять это сама, огонь срывается вниз, а мир перед глазами качается. Парень оказывается рядом почти мгновенно, сбивая остатки пламени голыми руками. — Твою мать, Хартфилия! — он зол, как же он зол. Может на её дурость, а может на себя, ведь снова повёлся.       Она падает на колени, хватаясь за плечо и пытаясь вдохнуть. Не выходит. В груди будто море плещется вместо воздуха — тяжёлое, кипящее, рвущееся наружу. Затекает в лёгкие и не даёт им открыться полностью, оставляя её где-то между вдохом и выдохом. Слышит, как он пытается ей что-то сказать, поднять на ноги, ухватиться за долю её сознания, но все слова смазываются одним глухим шумом где-то на периферии. Только чувствует его руки; тёплые, живые. — Люси, посмотри же на меня.       Её голова поднимается слишком медленно, уже не скрывая испуганного взгляда. Он сам испуган. Всё внутри ломается словно карточный домик от этого его взгляда. Люси тошно. Ведь Лаксас был прав, Грей был прав, все они смотрели на неё так, будто уже знали конец этой истории, а она только рьяно затыкала уши собственными домыслами, не желая услышать правды.       Хартфилия вдруг хватается за его предплечье так сильно, словно иначе действительно рассыплется. Она виснет на его руке, в пыли вокруг, в грязи лжи, что погрызла уже так давно. Щёки обжигает огнём. — Я не хочу умирать, — собственный голос пугает её сильнее боли: звучит так отчаянно, будто кричит болью всего живого в их мире, звучит не где-то внутри, а между ними. — Не говори так, прошу…       Всё вокруг замирает: даже ветер, и тот будто перестаёт двигаться. А она и сама пугается собственных слов. Тонет в зелени его глаз и этом понимании, что впервые она говорит это вслух. Хочет взять себя в руки, хочет затолкнуть поглубже очередное вранье про «я справлюсь» и «всё нормально», но не может как не старайся. — Люси… — голос Нацу звучит почти больно; сердце разрывается от бури эмоций в его взгляде. — Я не понимаю, что со мной происходит, — шепчет тихо-интимно: — И мне страшно.       Его ладонь осторожно касается её щеки, так, будто она уже трещит по швам. — Это из-за того, что ты прячешь под бинтами?       Она молчит долго. А потом кивает и начинает говорить. Слова льются не сразу, обрывками: про два потока, сосуды, благословение, и в какой-то момент она ловит себя на мысли, что уже и не может себя остановить. Рассказывает и про то, как внутри неё всё будто пытается пожрать само себя, сильнее вжимаясь в его ладонь.       Слушает молча, но с каждой минутой лицо становится всё мрачнее. Перебирает её пальцы машинально, будто проверяет, что она всё ещё здесь — живая; гладит тыльную сторону ладони, вырисовывая тёплыми касаниями неизвестные узоры, и хмурит брови, из-за чего ресницы его кажутся совсем грузными. Его первый вопрос в духе Нацу — когда о других печёшься сильнее себя. — Это сильно больно?       Люси улыбается слабо. Уставше. — Да, — она видит сразу: почему-то именно этот простой ответ ломает его сильнее всего. И зачем-то добавляет: — но я уже привыкла.       Плохая идея. Потому что Нацу поднимает взгляд резко и в его глазах столько боли, что Люси хочется забрать слова обратно. — Не говори так, — тихо, почти зло. — Как? — Будто это нормально.       Она не находится с ответом. Хочется сказать что и сама уже не знает что нормально, а что нет. Эта боль в его глазах заставляет только кусать губы, лишь бы не обронить таких лишних слов сейчас.       Между ними тихий ветер летнего дня, цепляет волосы, приносит запах травы и пыли; эта знойность вокруг. Где-то там ходят другие, она знает, что скорее всего разговоры с конюшни, тех, кто готовятся к завтрашнему отбытию. А мысли всё ещё не здесь, они совсем ускользают сквозь пальцы, рассыпаясь песком под ногами: он залазит в ботинки, отвлекает маленькими кусочками, заставляя всё тело дрожать. А может это и вовсе не из-за него.       Цепкие глаза ловят её взгляд.       Нацу вдруг касается её лица второй рукой: медленно, словно боится, что рассыпется частицами от одного вдоха; Люси и сама забывает вдохнуть. Он наклоняется ближе не сразу. Смотрит долго, внимательно, будто всё ещё даёт ей возможность оттолкнуть его — она только сильнее сжимает его ладонь в своей.       И тогда Нацу целует её.       Осторожно. Трепетно.       С таким количеством невысказанного между ними, что у Люси внутри всё начинает дрожать ещё сильнее. Хватается за него, сжимая пальцы — пытается не упасть от того, насколько же кружит голову.       Он пахнет огнём, солнцем и чем-то бесконечно родным. Ей хочется вцепиться в это чувство дома до потери пульса, эта страшная мантра вдруг заседает в голове: она не хочет уходить, не хочет умирать, не хочет терять всё это. Его руки. Его голос. Это дурацкое тренировочное поле. Осознание приходит с грузным дыханием — от эмоций — и когда лоб ко лбу они никак не могут отпустить, хватаясь за человека напротив и пытаясь словить каждый кусочек тела, каждую нить, связывающую их двоих. Кажется, каждое место, где он её касается, горит…       Нацу отстраняется первым, но совсем немного — глаза всё ещё тонут в её умбре, дыхание смешивается с её собственным. — Ты мне дорога, Люси, — шепчет он хрипло, так, что по телу проходит очередная дрожь, — Очень.       Ей кажется, будто всё внутри плавится от этих слов — кости, мысли, душа; остаётся только это невозможное тепло между ними и отчаянное желание никогда его не отпускать. — Ты тоже мне дорог.       Он прячет лицо в её растрепанных волосах слишком быстро, будто ему самому стыдно за эту слабость. Она знает, что он плачет. Поэтому только обнимает за спину посильнее и пытается унять дрожь мужских плеч, мягко водя ладонями; голоса становятся громче, а природа, наоборот, словно замолкает, но девушка и не думает отстраняться, только покрепче вжимаясь лицом в Нацу.       И слёзы эти настолько эфемерны в своём бытии, что Хартфилия и сама понимает, что впадёт в истерику, но оставляет эти минуты сладкой истомой и болью вперемешку с радостью, оставляет этим чувством лёгкости — наконец поговорили — с оттенками обречённости, оставляет их ему. Губы всё ещё печёт.

***

      Камень летит ей прямо в лицо. Люси едва успевает дёрнуться в сторону — пластина проходит вскользь по плечу, вспарывая ткань и кожу. Жжёт моментально. Она шипит сквозь зубы и бьёт ладонью в землю, выпуская волну огня прямо под ноги противнику. Пламя взрывается резко, жадно.       Мужчина напротив только скалится.       Архонт Альбареса двигается тяжело, будто сама земля дала себе человеческое тело. Каменные пики вырастают вокруг него почти лениво, но каждый удар — смертельный. Один из шипов проносится мимо Нацу, второй врезается в барьер Грея и разлетается острыми остатками вокруг. В голове проскакивает жалостливая мысль, что очень уж ей везёт на встречи с магами земли вражеской империи.       Они кружат вокруг него уже непозволительно долго. Девушка давно потеряла счёт минутам — остались только удары, перекаты и чужие крики где-то за дымом. Руки дрожат от перенапряжения, лёгкие горят, а результата всё ещё нет: они будто пытаются сдвинуть гору голыми руками, а мужчина напротив даже не выглядит уставшим, разве что раздражённым. Отбивает их атаки неспешно, почти лениво, будто проверяет их пределы, наблюдает, сколько ещё продержатся трое детей против того, кто пережил не одну схватку. Камень вокруг него движется размеренно, без суеты — и именно это ломает сильнее чужих ударов, заставляя спины покрываться противной испариной.       Люси уже начинает понимать, как бы не пытаясь отвлечься от этих дурных мыслей: они выкладываются на пределе, а он — ещё даже нет. Как грифон, которому слишком понравилась добыча. Пыль давно въелась в горло. Она уже и не помнит сколько раз падала за этот бой — остались только чужие сапоги, тяжесть в руках и ощущение, что время здесь движется как-то неправильно: слишком медленно для страха, слишком быстро для надежды. — Слева! — рычит Драгнил.       Блондинка разворачивается раньше, чем слышит треск почвы — из земли под ней вырываются острые колья.       Перекат. Низко. Резко.       С переносом веса на локоть — совсем не так, как должен двигаться огненный маг. Люси почти слышит собственный голос из штаба сквозь грохот магии вокруг: тогда линии на карте казались чем-то далёким — просто чернилами под коптящими свечами и усталыми взглядами командоров. Теперь же эта равнина горит у неё под ногами.       А три дня, выигранные тогда, закончились слишком быстро. Ведь три дня — ничто для войны, особенно такой.       Грей замечает её движения первым, на секунду теряя напор. Времени думать нет. Драгнил врывается в ближний бой почти безумно — прикрывает её спину, а огонь с кулаков взрывается короткими вспышками, но архонт отбивает их камнем, будто отмахивается от мошкары. Земля под ногами идёт трещинами.       Слишком сильный — они чувствуют это каждой клеткой тела. Пусть и втроём, пусть и давят стихиями со всех сторон, но проигрывают темп. Недавняя победа под Харгеоном кажется ничем по сравнению со страхом, засевшим в её пальцах сейчас. — Назад! — кричит она, но поздно: каменная дуга вырастает прямо за спиной Драгнила. Он не успевает. В этот миг она почему-то видит не поле, не сражение, что так безбожно проигрывают, только Нацу — нелепо живого, злого, упрямого; того самого, что утром притащил ей груш и спорил о размере ноги их командора.       Мысль вспыхивает раньше страха: нет.       Что-то в ней ломается за секунду, только вскидывает руки слишком низко и разьярёно выдавливает струю огня из себя. Она делает это осознанно; забывает о силе, признаниях, своих попытках доказать что-то своему отцу и командованию — лишь бы Нацу не умер.       Метка под бинтами вспыхивает так резко, что темнеет в глазах. Но она хватается за поток сама, глуша все эмоции в себе. Насильно. Внутри будто что-то рвётся. Море под кожей вскипает мгновенно — холодное, огромное, чужое, Люси давится воздухом, но не отпускает. Вместо привычного взрыва огонь вдруг меняется.       Течёт. Скользит. Обвивается вокруг каменного удара длинной огненной лентой и уводит траекторию в сторону.       Неправильно. Чувствует это самими отголосками криков на фоне. Совсем неправильно. Даже воздух вокруг будто спотыкается, слышит это не ушами — кожей.       Архонт замирает, да и Грей — тоже. Огонь так не двигается, она считывает это по любопытному взгляду противника, по дёрганым движениям Фуллбастера, но всё сейчас не играет роли, ведь Нацу успевает обернуться за секунду до того, как эти самые пластины пролетают в сантиметрах от его головы. Адреналин накрывает с головой.       Люси стоит с вытянутой рукой, тяжело дышит, а пламя вокруг неё движется почти как вода — мягко, текуче, страшно; противная струйка крови из носа.       Мужчина напротив приходит в себя первым, одним своим движением взрывает землю под её ногами. — Хартфилия! — орёт Нацу; дезориентирован, лишь пускает жалкие залпы куда-то в никуда, чтобы не стоять на месте.       Грей успевает первым: поток ветра вырастает стеной раньше, чем каменные шипы пробивают ей грудь. Он врывается между ними резко, без слов, подхватывает её темп мгновенно — будто понял всё ещё секунду назад. Люси не смотрит на него, просто напросто не может, потому что внутри уже слишком больно. Они работают почти инстинктивно. Её огонь течёт — его поток направляет. Она сбивает траекторию атак, он ломает защиту.       Архонт начинает теряться. На секунду ей кажется, что они действительно могут победить; сердце ударяет в рёбра так сильно, что почти больно. И именно тогда земля снова приходит в движение — всё мигом исчезает за секунду. Ведь камень вокруг него приходит в движение быстрее. Злее. Будто он понял: перед ним не просто огненный маг.       Земля взрывается сразу в трёх местах.       Драгнил хватает её за талию почти в последний момент, дёргая на себя, и каменные зубья проходят ровно там, где секунду назад была её грудь. Один всё же цепляет Фуллбастера по рёбрам — тот глухо шипит сквозь зубы, но даже не может отойти в сторону, только разбивая острия руками. — Он подстраивается! — рявкает ей почти под ухо, говорит и так понятные вещи скорее чтобы утешить себя.       И действительно: Архонт больше не пытается гасить её огонь напрямую, теперь он бьёт по площади, ломая сам ритм их движений. Камень рушится сверху, снизу, со всех сторон сразу, словно сама равнина решила их похоронить. Сознание играет с ней, рисует картинки перед глазами и ломает всё нутро от боли в руке: лава по венам. Ей кажется, что сейчас за ноги ухватят мертвяки и потащат в Навь, стоит ей хоть на секунду отвлечься. — Ещё раз, — где-то сбоку, голос Грея звучит рьяно и отчаянно. — Что? — Люси лишь сбрасывает острые пластины очередной волной пламени. — Повтори этот поток! — в его голосе нет восторга, только что-то слишком знакомое: становится холодно.       Архонт снова поднимает камень вокруг себя. Грей срывается первым — ветер бьёт по бокам, медленно ломая защиту, трещина за трещиной. Нацу врезается спереди, не давая тому уйти в глухую оборону. И только тогда Люси снова тянется ко второму источнику, сквозь крики сознания. Насильно. Будто засовывает руки в кипящую воду. — Какого хрена?.. — Нацу смотрит то на неё, то на Грея, и в голосе впервые не злость даже — ужас. Вопрос остаётся без ответа, не сейчас.       Камень снова поднимается волной, тогда Люси понимает сразу — вскидывает руку и огонь срывается вперёд широкой дугой — не бьёт, нет, обтекает мужчину вокруг, закручивается кольцом у ног, разносясь запахом плавленной кожи. Он дёргается всего на секунду, не понимая, что именно видит, но брюнету хватает и этого: воздух выбивает землю прямо под мужчиной, врезается порезами в бок, плечо, ногу.       Треск. Хруст. Люси хочет закрыть глаза, но не может отвести взгляда: его руки и ноги плавятся под напором её огня, тело же разрывает в ужасные частицы под напором ветра.       Он не кричит, только дышит так тяжело, будто уже и не пытается спастись. Эта глухость ощущается страшнее криков о помиловании.       Тишина длится секунды две. Она впитывает облик месива в своё сознание, повторяя: «если не он, то мы». А потом девушку сгибает пополам — выворачивает кровью прямо в грязь.       Метка горит так, будто руку засунули в кипящее море. Всё внутри дрожит, ломается, сталкивается друг с другом. Она слышит шаги где-то рядом, но всё вокруг кажется ненужным, лишним. Нацу рядом мгновенно. — Люси?.. — голос срывается. Он хватает её за плечи слишком резко, пытается привезти в чувство, но только ловит перед собой пустой взгляд; как кукла. Кровь. Как же много крови вокруг.       Грей подходит медленнее, стоит молча у неё над душой и подаёт лоскуток ткани, чтобы вытереть губы, вымазанные в краплаке её силы. Смотрит прямо на неё — и Люси ненавидит то, что он понимает всё без слов. Когда не берёт ткань сразу, то сам вытирает кровь у неё с подбородка — быстро, почти грубо, будто злится уже просто от самого факта, что снова видит это перед собой. Глаза Нацу же скользят от одного к другой: раз, два… Осознание накрывает тут же. — Ты знал?.. — тихо. Хартфилия почти видит как внутри него что-то складывается, и тут же ломается.       Грей снова молчит, не отводя глаз. Драгнил резко поднимается на ноги и в следующую секунду бьёт его в челюсть. Сильно. Отверженно. Но он даже не пытается увернуться, только шатается назад, тут же поднося руки к лицу. — Какого хрена ты молчал?! — голос Нацу срывается почти на рык. — Какого хрена вы оба молчали?! — Нацу… — Люси пытается подняться, но её снова ведёт. Только падает руками на землю, захлёбываясь кровью прямо в пыль.       Драгнил даже не смотрит на неё сейчас: теперь уже по-настоящему злой. Может на Грея, может на то, что ничего не понял раньше, но ей очень хочется верить что только на то, что она сейчас буквально разваливается у него на руках. Они все на пределе. — Ты убиваешь себя этим! — рявкает он уже ей. И Люси хочет крикнуть отчаянное «я знаю», но не выходит.       Нацу резко опускается перед ней обратно, хватает ладонями её лицо — слишком осторожно для человека, который секунду назад готов был рвать глотки. Он говорит с ней одними глазами, молит остановиться, одуматься, но плечи Люси только содрогаются в приступе кашля, выворачивая наизнанку. Мужские ладони сжимают хрупкое тело — немое напоминание, что она жива.       Грей вытирает кровь с губ тыльной стороной ладони и спокойно бросает: — Иначе бы ты сдох, — слова падают между ними тяжелее камня. Никто не спорит. Даже ветер будто обходит это место стороной.       Друг снова поворачивается к нему, открывает рот в безмолвном крике, но не говорит и слова, потому что знает — это правда. Мерзкая, липкая правда. Люси так и сидит в грязи между ними и впервые чувствует такой глухой стыд за все свои эмоции. Желание стать сильнее ради чьего-то признания, вечная погоня за тем, чтобы наконец оказаться достойной, всё это кажется глупой небылицей, что пудрит ей мозги уже сколько времени. Ей страшно — обычно, живо. Как страшно ребёнку, что потерял родителей. Ведь Нацу действительно мог не подняться после того удара, остаться кровавым пятном где-то на севере Фиора вместо архонта, которого они с Греем так жестоко сломали.       И где-то глубоко внутри впервые приходит слишком простое понимание: она использовала эту силу не ради Великого, а ради человека, которого не хотела потерять. — Ты знал, что она убивает себя этим дерьмом, и ничего не сказал, — спокойней. Драгнил не кричит, нет, говорит разочаровано.       Грей поднимает голову и пытается вложить в свой взгляд всё, что знает, пытается вдолбить в голову друга банальную правду. Говорит слишком устало для драки: — А что бы изменилось?       Между ними снова остаются только звуки ещё незаконченных битв на фоне. Нацу снова замирает, не оттого, что согласен, а потому что не может опровергнуть. Усталость пропитывает его с ног до головы, та, что девушка таскала молча всё это время. И она ловит это его выражение лица, чувствует, как внутри становится совсем мерзко.       Нацу дышит тяжело, за них двоих сейчас. Ярость в нём всё ещё кипит пятном кармина — Люси видит это по тому, как подрагивают его пальцы, как сжимаются плечи, но теперь эта злость направлена не наружу.       Просто некуда.       Ведь ударить болезнь нельзя. Исправить — тоже. Страшнее собственной боли оказывается не смерть, а чужое бессилие рядом.       Девушка всё также сидит в грязи между ними, посреди этой дурацкой дороги, что они так отчаянно пытаются отвоевать. Всё это время ей казалось, что умирать страшно. Но, оказывается, куда страшнее — смотреть, как люди рядом начинают ломаться вместе с тобой.