Отсылки в Eyeless (автор Vincent Vertra)

Отсылки начинаются уже с первых строк, где Дазай пытается заставить Сапожника выучить стихотворение Фёдора Тютчева «Весенняя гроза»: Люблю грозу в начале мая, Когда весенний, первый гром, Как бы резвяся и играя, Грохочет в небе голубом. Гремят раскаты молодые, Вот дождик брызнул, пыль летит, Повисли перлы дождевые, И солнце нити золотит. С горы бежит поток проворный, В лесу не молкнет птичий гам, И гам лесной, и шум нагорный — Все вторит весело громам. Ты скажешь: ветреная Геба, Кормя Зевесова орла, Громокипящий кубок с неба, Смеясь, на землю пролила. По всей экстре раскиданы премудрости от Винсента по уходу за попугаями, в чём он, владелец пяти попугаев, несомненно знает толк. Решившись взять отпуск, Осаму декламирует Блока: Он шел на отдых. Новый день Развеял утреннее знамя, Но медленно сходила тень На потухающее пламя. Он шел бледнеющей стезей На смерть, — и новый день навстречу. Они сошлись, вступили в бой, И долго, долго длилась сеча. Святое пламя унеслось В отдохновенную обитель, Победы знамя развилось, — Но пал со страхом победитель. Затем печальна и грустна Восходит новая денница: В победном сне затаена Им побежденная десница. В ответ Чуе на его шутку Осаму острит и упоминает строки из стихотворного письма Пушкина: А шутку не могу придумать я другую, Как только отослать Толстого к х*ю. Стихотворением Тургенева «Разлука» Дазай реагирует на предстоящее вынужденное расставание, предложенное Чуей: О разлука, разлука! Как ты сердцу горька. Терзает его скука, Сожигает тоска! Где бывалая сила? Увы, где прежний я? Меня ты разлюбила… Но не кляну тебя! А Маяковского декламирует, когда собирает свои вещи и вещи Сапожника: Кто против голода, кто за горы хлеба, беритесь за молот весело и молодо, чтоб ни один попугай голодным не был. (В оригинале: Кто против голода, кто за горы хлеба, беритесь за молот весело и молодо, чтоб ни один паровоз не починен не был). Осаму по дороге к отчему дому Чуи вспоминает их противостояние во время учёбы в университете: Ну, это совершенно невыносимо! Весь как есть искусан злобой. Злюсь не так, как могли бы вы: как собака лицо луны гололобой — взял бы и все обвыл. (Маяковский, «Вот так я сделался собакой»). Культовая фраза «Поскользнулся, потерял сознание, очнулся — гипс!» из фильма «Бриллиантовая рука» в исполнении Мори звучит в контексте совершенно уместно: «Поскользнулся на луже, упал, очнулся — гипс». Описание Мори: «…весь составлен из костей, мускулов и нервов, как кровная английская лошадь» — отсылка на Штольца, героя романа «Обломов» Гончарова. «Я же лучше работы», — Дазай говорит это Чуе, оттаскивая его от ноутбука, будто бы изображая Карлсона его фразой «Я же лучше. Лучше собаки». Осаму с бодрым возгласом первых строк пушкинского «Зимнего утра» заходит в комнату Мори: Мороз и солнце; день чудесный! Еще ты дремлешь, друг прелестный — Пора, красавица, проснись: Открой сомкнуты негой взоры Навстречу северной Авроры, Звездою севера явись! Вечор, ты помнишь, вьюга злилась, На мутном небе мгла носилась; Луна, как бледное пятно, Сквозь тучи мрачные желтела, И ты печальная сидела — А нынче… погляди в окно: Под голубыми небесами Великолепными коврами, Блестя на солнце, снег лежит; Прозрачный лес один чернеет, И ель сквозь иней зеленеет, И речка подо льдом блестит. Вся комната янтарным блеском Озарена. Веселым треском Трещит затопленная печь. Приятно думать у лежанки. Но знаешь: не велеть ли в санки Кобылку бурую запречь? Скользя по утреннему снегу, Друг милый, предадимся бегу Нетерпеливого коня И навестим поля пустые, Леса, недавно столь густые, И берег, милый для меня. А встречая Чую после дня, проведённого с Огаем в четырёх стенах, Дазай цитирует Блока: Я и без веры живой, Мне и надежды не надо! Дух мой тревожный, родной Жизнь наделила отрадой. Веры мне жизнь не дала, Бога везде я искал, Дума тревожно ждала, Разум мятежно роптал. Нет мне надежды нигде, Горе предвижу и жду: В чистой зеркальной воде Чуждого ей не найду. О, я храню как покой Лучшую в мире отраду… Я и без веры живой, Мне и надежды не надо! От Ломоносова им взят отрывок из «Гимна бороде», читаемый, пока Огай бреется: Борода предорогая! Жаль, что ты не крещена И что тела часть срамная Тем тебе предпочтена. Устав от толкания инвалидной коляски, Дазай выдыхает строки стихотворения Блока: Отдых напрасен. Дорога крута. Вечер прекрасен. Стучу в ворота. Дольнему стуку чужда и строга, Ты рассыпаешь кругом жемчуга. Терем высок, и заря замерла. Красная тайна у входа легла. Кто поджигал на заре терема, Что воздвигала Царевна Сама? Каждый конек на узорной резьбе Красное пламя бросает к тебе. Купол стремится в лазурную высь. Синие окна румянцем зажглись. Все колокольные звоны гудят. Залит весной беззакатный наряд. Ты ли меня на закатах ждала? Терем зажгла? Ворота отперла? Винсент не был бы Винсентом, если бы не постарался по максимуму включить в работу своего любимого поэта Владимира Маяковского. Осаму с набитым ртом декламирует его знаменитое двустишие: Ешь ананасы, рябчиков жуй, День твой последний приходит, буржуй. И даже Чуя, подражая своему гражданскому мужу, вместо короткого и ясного ответа на вопрос, как дела, отвечает, используя строки из «Облака в штанах» Маяковского: Почти окровавив исслезенные веки, вылез, встал, пошел и с нежностью, неожиданной в жирном человеке взял и сказал: «Хорошо!» Запертый Огаем в ванной комнате, Дазай посылает Чуе мольбу о помощи в голосовом сообщении и цитирует Пушкина: Сижу за решеткой в темнице сырой. Вскормленный в неволе орел молодой, Мой грустный товарищ, махая крылом, Кровавую пищу клюет под окном, Клюет, и бросает, и смотрит в окно, Как будто со мною задумал одно. Зовет меня взглядом и криком своим И вымолвить хочет: «Давай улетим! Мы вольные птицы; пора, брат, пора! Туда, где за тучей белеет гора, Туда, где синеют морские края, Туда, где гуляем лишь ветер… да я!..» Любовно подшучивая над Чуей, Осаму напевает ему начало частушки: Кудри вьются, кудри вьются, Кудри вьются у блядей, Почему они не вьются У порядочных людей? Потому что у людей Денег нет для бигудей. Потому что у людей Всё уходит на блядей. Автор вспомнил родительскую домашнюю библиотеку и «дал» Коё в руки книгу Маргарет Митчелл «Унесённые ветром» о гражданской войне в США между северными и южными штатами и жизни главной героини Скарлетт О’Хара в это время. Строками из уже упоминавшегося выше стихотворения Пушкина «Мороз и солнце» Дазай будит Чую: Открой сомкнуты негой взоры Навстречу северной Авроры, Звездою севера явись! «Ну что я, муж тебе или тварь дрожащая?» — Осаму переиначивает крылатую фразу «Тварь ли я дрожащая или право имею?» из «Преступления и наказания» Достоевского. Сначала Осаму будто опечаленно среагировал на шпильку от Мори в его адрес строчкой Александра Пушкина («Месяц»): Зачем из облака выходишь, Уединенная луна, И на подушки, сквозь окна, Сиянье тусклое наводишь? Явленьем пасмурным своим Ты будишь грустные мечтанья, Любви напрасные страданья И строгим разумом моим Чуть усыпленные желанья. Летите прочь, воспоминанья! Засни, несчастная любовь! Уж не бывать той ночи вновь, Когда спокойное сиянье Твоих таинственных лучей Сквозь темный завес проницало И бледно, бледно озаряло Красу любовницы моей. Почто, минуты, вы летели Тогда столь быстрой чередой? И тени легкие редели Пред неожиданной зарей? Зачем ты, месяц, укатился И в небе светлом утонул? Зачем луч утренний блеснул? Зачем я с милою простился? Но тут же пошёл в наступление с помощью Маяковского: Молнию метнула глазами: «Я видела — с тобой другая. Ты самый низкий, ты подлый самый…» — И пошла, и пошла, и пошла, ругая. Я ученый малый, милая, громыханья оставьте ваши, Если молния меня не убила — то гром мне, ей-богу, не страшен. («Гейнеобразное»). Подозреваю, что гуляющий Огай читал что-то у Достоевского (»…одну из книг — там была написана по-английски очень длинная и невыговариваемая фамилия одного из русских писателей). Осаму, волнуясь, повторяет стихотворение, которое он уже читал, когда вручал Чуе кольца: Люди дважды от счастья светятся И два раза от счастья смеются: В первый раз — когда они женятся, А второй — когда разведутся. (Э. Асадов).