Печать вечности

Эта квартира на Антона давит. В принципе, давит всё, что напоминает о маме. Вроде бы уже больше полугода прошло, а боль до сих пор не утихает — от неё, конечно, можно отвлечься, занимаясь какими-то делами, но стоит только освободить мозг от нагрузки, как всё всплывает. Антон невыносимо по ней скучает, и решение перебраться в квартиру детства и перестать снимать ту, в которой он жил почти что десять лет, играет с ним злую шутку. Изначально Антон думал, что так будет легче, но каждый день сейчас он убеждается в том, что нет, совсем не так. В последнее время в принципе плохо: периодически обостряются боли в шее, с которыми Антон уже устаёт обивать пороги разных клиник — и государственных, и частных. И все на его проблему лишь разводят руками, советуют почаще разминать мышцы и меньше времени проводить в сидячем положении. И всё это Антон делает, но оно абсолютно не помогает. Иногда шея ноет так, что хочется застонать от неприятных ощущений. Избавиться бы от этого, да всё не получается, к сожалению. Но Антон к этому уже привыкший; сводит обычно ненадолго, можно и перетерпеть, ничего такого прямо страшного в этом нет. Антон даже и не помнит, откуда взялась эта боль и давно ли она с ним. Такое ощущение, что она была всегда, но мама говорила, что в детстве и юности Антон на это точно не жаловался. Хочется развеяться, но в Воронеже у Антона буквально никого не осталось. Дима перебрался в Питер давным-давно, Егор с Макаром сейчас обитают в Москве, и только он до сих пор сидит в Воронеже, непонятно чего ждёт — видимо, когда рак на горе свистнет, не иначе. Конечно, Антон думает о переезде, даже слишком часто думает, поэтому и удивительно, что он ещё здесь. Совесть давит на то, что продавать родительскую квартиру — слишком, потому что это равносильно тому, чтобы попрощаться с детством. Сам Антон понимает же, что это не так, и его воспоминания навсегда с ним, но перебороть это в себе не может. Можно сказать, что таким образом Антон оправдывает свой страх двигаться дальше — и это будет правдой чистой воды. Егор предлагает достаточно очевидный вариант — сдавать в аренду, чтобы иметь возможность вернуться в любой момент. И совесть так есть уж точно будет поменьше. Антон долго отнекивается, но потом всё же соглашается, потому что мама точно бы не хотела, чтобы он всю жизнь прожил в Воронеже затворником в вечной апатии без друзей и партнера. С минуты на минуту должны подойти потенциальные арендаторы, и Антон немного волнуется, смотря сумку с собранными вещами первой необходимости — поезд в Петербург уже сегодня, и если Антон не сдаст квартиру, то она просто будет стоять пустой. Ничего страшного и не случится. Везти много вещей совершенно не хочется. Да и незачем это — пусть родное остаётся дома, сложенным в коробки и убранным в кладовку, потому что в новом месте оно из атмосферного превратится в бесполезный хлам, к сожалению. На просмотр квартиры приходит до ужаса милая семейная пара с корги — Антон сразу же сделал пометку в объявлении о том, что с животными можно и даже нужно. Практически сразу же с ними получается найти общий язык, и, спасибо вселенной, Антон понимает, что сможет доверить квартиру этим людям. Тем более, они с милой собачкой. Наверное, это оказывается решающим фактором для Антона. Он отдаёт паре дубликат ключей, договаривается о сроках оплаты и решает уехать из квартиры сразу же, как молодые люди уходят. Находиться здесь с каждой минутой всё сложнее и сложнее, и Антон решает, что его ментальное состояние будет поважнее лишних двух часов, проведённых в родительской квартире. Антон боится, что ещё немного — и он передумает и переезжать, и сдавать квартиру, и вернётся к своей рутине работа-кфс-кровать, потому что так уже привычно, удобно и абсолютно не энергозатратно. А в новом городе придётся постоянно выходить из зоны комфорта, общаться с новыми людьми и делать всё то, что не приходится делать здесь. С другой стороны — это возможности. И речь идёт совершенно не о работе, а о личной жизни. Пусть в России ситуация с гомофобией сейчас обстоит намного лучше, чем, например, лет восемь назад, до провинций эта тенденция всё ещё доходит слабовато. Особенно если речь о левобережной части Воронежа — туда и так мало что из современного доходит, смысла нет уж говорить о толерантности. А в Питере с этим дела обстоят намного-намного лучше. Вроде как там идёт даже речь о легализации однополых браков, и это определённо привлекает Антона. Все попытки построить отношения в Воронеже были неудачными, и в какой-то момент Антон решает для себя, что хватит. Не хочется каждый раз пытаться вытянуть всё в одиночку, если человек с самого знакомства не заинтересован в чём-то серьёзном. Да и Антон сам чувствует сейчас, что в тех попытках отношений не чувствовал себя… правильно? Всё время чего-то не хватало: то страсти, то наоборот — нежности, то внимания к собственной персоне, то свободы. В какой-то момент Антон задумывается над тем, что, может быть, у него судьба всю жизнь прожить без отношений? Конечно, мысль слишком радикальная, да и такое бывает очень редко — даже алкаши по парочкам бухают в подъездах, а он-то чем хуже? Вроде как ничем, поэтому всё должно быть хорошо. Антон утешает себя тем, что нужно просто дождаться своего человека. А человек всё не находится и не находится — такое ощущение, что он ещё не родился, поэтому Антон так долго ждёт. Но если так, то можно ахуеть с того, какая с потенциальным партнёром у них может быть разница — тридцать семь лет как минимум. А может, и того боле. Время в дороге и на вокзале проходит удивительно быстро. Антон не понимает, как так произошло, что его поезд уже трогается, мчит на выезд из города, позволяя рассмотреть Воронеж со всех сторон. Красивый город, безусловно. Но больше не Антона, совсем нет. Здесь не осталось ничего, что раньше держало, и от этого даже не грустно — от этого практически никак. Своё Антон уже отпереживал, отплакал и отистерил, сейчас же внутри только пустота — гнетущая и противная, которую точно нужно чем-то заполнить. Нужно уметь отпускать и двигаться дальше.

***

На Московском вокзале Петербурга удивительно шумно. Это первое, что замечает Антон, едва покинув свой вагон. Кажется, что может пройти несколько десятков лет, а на вокзалах будет всё так же много народу, снующего между платформами туда-сюда, вечно спешащего куда-то. Антон верит в то, что сможет сориентироваться по карте в мобильном приложении, потому что идти до забронированного отеля совсем недалеко. Сейчас Антон немного жалеет о том, что отказался от помощи Димы, который предлагал его встретить и отвезти к себе, потому что назойливые таксисты так и норовят чуть ли не схватить за руку, навязывая свои услуги. Жить у друга в большом частном доме, конечно, было бы очень комфортно, тем более — бесплатно, но Антон всё же не решился стеснять всю большую семью. У Позовых там щенячий патруль в прямом смысле этого слова, и Антон просто-напросто боится, что этот ураган детей его снесёт. Сам Шастун не особо-то и помнит, как узнал о сущности друга. Вроде бы, это было примерно лет в двадцать восемь? Или даже того меньше? Конечно, Антон тогда знатно ахуел и отказывался первое время верить, но, когда увидел, как может изменяться тело друга, отбросил все свои сомнения. И Антон, как самый преданный фанат сумеречной саги, не мог не спросить про вампиров. И да, оказывается, они тоже существуют. Антон с ними ещё не встречался, да и не хочется особо — они парни (и девушки, разумеется) не самые добрые и дружелюбные в отличие от волков, которые людей не трогают по своей природе. Первое, о чём Дима предупредил, когда Антон собрался переезжать в Петербург, — как раз-таки о наличии чрезмерного числа вампиров в этом городе. У них там, конечно, есть какие-то правила и законы о том, что людей трогать нельзя без их желания, но их соблюдают далеко не все представители этой расы. Антон не особо боится вампиров, пусть и пересекаться с ними не хочет, потому что уверен в том, что его не тронут. Откуда такое убеждение взялось — неизвестно, но факт остаётся фактом. Шею снова сводит, и Антон принимается её растирать, чтобы утихомирить боль, — она как всегда не вовремя. Антон был в Петербурге пару раз в детстве — правда, проездом, и один раз в сознательном возрасте, когда выбрался в отпуск. Воспоминаний с этой поездки не осталось практически никаких: Антон помнит, что лето было холодное, и он в первый же день успел подхватить бронхит, который мучал его потом все оставшиеся дни и заставлял оставаться целыми сутками в номере. Сейчас, к сожалению, Петербург стремительно меняется, в том числе и центр, и Антону действительно жаль, что с той поездки в памяти не осталось ничего — даже сравнить не с чем, — поэтому остаётся только смотреть по сторонам, наслаждаясь той частью города, которая пока что не отдана властями на реновацию. Минус старой петербургской застройки — дворы-колодцы, в которых невозможно, блять, не заплутать. Антон несколько раз ошибается, перепроверяет, точно ли он свернул там, где нужно, а потом начинает ходить по правильному двору, пытаясь отыскать вход в отель. И, аллилуйя, он находится — по левую руку от арки. Дверь оказывается неожиданной тяжёлой, что Антону приходится приложить усилий больше, чем обычно, чтобы её открыть. Внутри красиво. Величественно, можно сказать. Стилистика под винтаж выполнена так, что создаётся ощущение полного погружения в начало двадцатого века. Приятное тусклое освещение, которое расслабляет глаза, кованые металлические перегородки и поручни у лестницы, ступени застланы ковровой дорожкой — действительно красиво, надо будет сделать несколько фотографий и выложить в инсту. Ресепшн находится на втором этаже, и Антон достаточно быстро проходит все процедуры регистрации в отеле. Ему выдают ключ-карту и поясняют, что его номер на третьем этаже ближе к концу коридора. Антон немного удивлён тому, что при всём этом закосе под старину на дверях стоят считыватели. Немного выбивается из общей стилистики, но, видимо, так проще, чем с обычными ключами. Спасибо быстрому обслуживанию на стойке администрации — дольше Антон бы не выдержал и свалился бы с ног прямо там из-за усталости. В номере достаточно прохладно. В любое другое время Антона бы такая температура напрягла, потому что он ещё тот мерзляк, но сейчас это оказывается даже кстати — на улице неприлично жарко для начала сентября. Обставлено в номере всё также под винтаж, что Антону нравится до безумия. Не номер, а сплошная эстетика. Антон бросает сумку в шкаф, ленясь её разобрать хоть немного, скидывает с себя одежду и сразу же идёт в ванную комнату — такое ощущение, что он насквозь пропитался запахом поезда. Горячая вода идёт практически сразу, что несказанно радует, потому что Антон достаточно наслышан о том, какие в центре бывают трубы даже после реновации. Помыться получается быстро, а ещё быстрее получается добежать в одном полотенце от ванной до кровати. После душа в номере будто все минус тридцать, и Антон заворачивается в одеяло, надеясь хоть немного поспать без ощущения стучащих о рельсы колёс под кроватью.

***

Проснувшись, Антон сразу же тянется к рюкзаку — там точно должна была остаться пачка сырников. Часы на телефоне показывают уже половину восьмого вечера, и, чем заняться оставшееся время до следующего засыпая, Антон не имеет ни малейшего понятия. Вроде как администратор сказал ему, что в отеле функционирует ресторан и бар, но первое Антону уже точно не нужно, а вот второе звучит весьма интригующе. Плюс день выдался слишком эмоциональным, поэтому точно нужно выпить чего-нибудь вкусного, чтобы расслабиться. Всё же приходится разобрать сумку, чтобы найти что-то приличное. В итоге Антон раскладывает вещи по полочкам и уже после этого выбирает, что надеть для похода в бар. Взгляд цепляется за серый свитер, который Антон вообще в своём гардеробе не припомнит — вроде бы не покупал такое, потому что не особо в его стиле. Но сейчас хочется надеть что-то такое, чтобы не мерзнуть, и Антон натягивает вещь на себя. Дальше уже проще, потому что выбор падает на обычные чёрные джинсы и такого же цвета кроссовки. Сначала Антон по ошибке заходит в ресторан, а потом уже находит нужное заведение. И здесь тоже ахуительно красиво: приглушённый свет, интерьер, как и везде в отеле, винтажный. Атмосферно, в общем. Сразу появляется ощущение, что на дворе сейчас начало двадцатого века, может быть, даже десятые года, и Антон какой-нибудь писатель или поэт, заглянувший на огонёк. Странно, что в такое время в баре практически нет народа: только бармен, протирающий стаканы, и мужчина, сидящий за стойкой. — Вечер добрый, — говорит Антон, присаживаясь на высокий стул ближе к концу ряда. — И те, — бармен косится на другую сторону стойки и прокашливается. — И вам. Чего желаете? — Чего-нибудь сладкого и не особо крепкого. Приятного, в общем. — Будет сделано. — Может, лучше виски? — незнакомый голос раздаётся со стороны. — Нет, спасибо, — Антон поворачивается к незнакомцу, — не люблю. Последние слова получается выговорить еле-еле. Шею сводит сильнейшим спазмом, и Антон не знает, что делать: то ли вновь пытаться размять мышцы, то ли схватиться за край стойки, чтобы не упасть случайно со стула. Антон ещё даже не пил, а голова уже начинает кружиться так, будто в нём как минимум пол литра водки. Наверное, сегодня лучше не пить. Антон решает вернуться в номер, поэтому пытается подняться со стула, но тело контролировать почти что не получается. Ноги будто бы ватные, и первый же шаг обращается падением — благо, что его успевают подхватить. Наверное, это тот незнакомец, сидевший рядом. Никогда в жизни Антон не падал в обморок, оттого и не может сказать, как это, но, наверное, сейчас происходит именно оно.

***

— И я тебя, Антон, — господи, как же он скучал по голосу Арсения, — и я тебя тоже чувствую, куда бы ни пошёл. Между ними расстояние в три-четыре шага, но ни Антон, ни Арсений не смеют сокращать дистанцию. Хотя лично Антону до безумия хочется это сделать, чтобы почувствовать на себе такие родные руки и то, как они скользят по бокам и обвивают талию. Но Шастун пообещал себе не давать слабину и держаться до конца. — Зачем ты это сделал? — спрашивает Антон, слыша, как подрагивает собственный голос. — Прости. Я не буду оправдываться и скажу, что сделал, потому что так захотел. Да, это неправильно и крайне неуважительно по отношению к тебе, но, — Арсений делает шаг вперёд, — это единственный раз за всю мою жизнь, когда я не сдержался. — Ты вообще планировал мне признаться хоть в чём-то? Или так и игрался бы? — Я даже и не думал тобой играться, Антон. Не надо так обо мне, пожалуйста. — А как я должен говорить о тебе? Может, я вообще должен сказать спасибо тебе, Арсений, за то, что я теперь с тобой по гроб жизни связан? — Антон, прошу, спокойнее, — говорит Арсений и делает ещё один шаг навстречу Антону, при этом поднимает ладони на уровень груди, показывая, что ничего делать не собирается. — Не смей подходить ко мне, блять! Просто ответь: что я тебе такого сделал, что ты обошёлся со мной так? Я год нормально не живу, потому что стоит мне только отойти от всего этого, как накатывает сильнее прежнего, — Антон понимает, что контролировать истерику бесполезно, — и становится настолько хуёво, что представить трудно, как жить дальше. — Послушай меня, пожалуйста, Антон. Я понимаю, как тебе плохо, мне самому всё это время не легче. Но ты мне тоже ответь на вопрос: если бы не моя сущность, твоё самочувствие было бы лучше? Например, если бы мы просто разошлись? Как думаешь? — Я не хочу думать о том, что могло бы быть, потому что есть только то, что произошло. И оно совсем, блять, не радужное. — Не выражайся. — А ты не указывай. И хватит ко мне приближаться, ты не невидимый! Арсений действительно уже слишком близко — до него можно буквально рукой дотянуться. Антон жмурится и запрокидывает голову, чтобы не видеть слишком родное лицо напротив. Знает же, что один взгляд — и всё, прощай его выдержка. Она уже машет ему ручкой, стоит Антону только почувствовать на собственных ладонях такие знакомые касания. Шастун не поддаётся, когда Арсений тянет его на себя. Видимо, он правильно понимает, что таким образом Антон выражает несогласие на объятия, поэтому отпускает его ладони. Последний раз. Первый и последний раз Антон позволяет себе не думать. Он подаётся вперёд, зная, что его обнимут. Тяжело чувствовать себя слишком хорошо в объятиях Арсения, зная, что такого больше не повторится. Антон открывает ненадолго глаза — это только ради того, чтобы сориентироваться, где губы Арсения, и накрыть их собственными. Всё совсем не так, как у них было раньше: Арсений не перехватывает инициативу, скорее позволяет себя целовать так, как Антону хочется. Но оба же знают, что им нравится не так, и сдаются достаточно быстро. Арсений цепляет зубами нижнюю губу Антона, и вот тогда-то Шастун вновь чувствует себя по-настоящему живым. — Заставь меня всё забыть, — кое-как выдавливает из себя Антон, разорвав поцелуй, — прошу. Умоляю, внуши мне, что ничего никогда не было. Я так больше не могу. — Ты просишь практически о невозможном, — Арсений говорит это сбито. — Пожалуйста. Не хочу больше ничего чувствовать. — Мы можем попробовать ещё раз, Антон, я уверен… — Нет. Нет смысла, — Шастун мотает головой, — у нас век разный, мы, блять, как хищник и жертва. Не делай вид, что это всё для тебя серьёзно. Даже если я хочу с тобой под венец и прямо в вечность, ты на это не пойдёшь. Я же всё это, блять, знаю. — Антон, послушай меня, хорошо? — Не хочу, Арсений. Не могу, прости. Прости, пожалуйста, не могу, не могу, — Антон уже не понимает, что говорит. — Тише, — Шастуна снова обнимают, — ты действительно этого хочешь? — Больше всего на свете. — Я могу попытаться поставить условие? Всего одно. — Какое? — Если судьба нас сведёт ещё раз, ты всё вспомнишь. Это всё, чего я прошу. — Я согласен на это, если ты сотрёшь себя из моей памяти. Не тяни, я прошу, — Антон, кажется, всхлипывает, — пожалуйста. Арсений обхватывает его щёки ладонями, заставляет смотреть прямо в глаза и своим взглядом момент за моментом удаляет себя из жизни Антона.

***

Открывать глаза страшно. Антон чувствует, как перебирают его кудри и в то же время успокаивающе поглаживают по щеке. Эти прохладные касания Антон узнает из тысячи, потому что слишком их любит, как бы ни пытался себя убедить в обратном. Воспоминания ложатся на плечи слишком тяжёлым грузом, и что с ними теперь делать, Антон понятия не имеет. Притворяться спящим долго не получится, и придётся решать прямо сейчас, что будет дальше. Но Антон решил это уже десять лет назад. И сейчас, убедившись в том, что судьба снова преподнесла Арсения ему под нос с девизом «своё тебя всё равно найдёт», Шастун нисколько не сомневается в своём выборе. — Я вижу, что ты в сознании, — раздаётся сверху голос Арсения. — Я знаю, — Антон усмехается и открывает глаза, — слишком хорошо тебя чувствую. — Как ты? — Странно. Будто бы вышел из долгой комы, — Антон вытягивает собственную руку вверх и пытается сконцентрироваться на ней. — Жалеешь? — Пока что ни капли. Только в этот раз, — говорит Антон абсолютно серьёзно, — никакой лжи. — Клянусь. — Хочу знать о тебе всё. — Если ты захочешь, у нас будет целая вечность узнать друг друга.