Печать вечности

К Воронежу Антон чувствует себя марионеткой, от которой отстригли нити, потому что он точно так же не может пошевелить ни одной своей конечностью. Представлять, как будут ныть все мышцы, когда придётся встать с крайне неудобного кресла, взять в руки свою достаточно увесистую сумку, выйти из автобуса и добрый километр пешим шагом добираться до дома, — больно, даже слишком. Но, наверное, сейчас это далеко не самое первостепенное для Антона. До Воронежа Антон доезжает с пустым телефоном. Буквально: он вытащил из него симку сразу после отправленного Диме сообщения, чтобы абстрагироваться от всего происходящего, насколько это возможно. Это не самое действенное, но всё же некоторый эффект есть — получается убедить себя в том, что выплёскивать все эмоции, сидя в душном междугороднем автобусе, точно не лучшая идея, поэтому Антон договаривается сам с собой выпустить всё, что съедает изнутри, уже дома. Организм реагирует на всё удивительно — так, будто ничего вовсе и не произошло. Из неприятного только тяжесть в груди, будто вот-вот тело перестанет функционировать. Антон понимает, что это из последних сил, и завтра, может, даже сегодня вечером, будет хуже. Намного хуже, чем сейчас, учитывая, что Антон по пути до дома заглядывается на каждую свободную лавочку, на которую можно сесть и отпустить всё, что сковывает: позволить себе дрожать, как осиновый лист на ветру, разрешить на денёк то, что кажется стереотипно женским, пусть таковым ни в одном аспекте и не является, — заплакать. Реальность происходящего до Антона пока что не доходит в полной мере. Иногда он хихикает себе под нос, шутит, что надо было купить репеллент перед отъездом в Петербург и использовать его вместо парфюма, чтобы отвадить от себя некоторых комаров-переростков, которые слишком похожи на людей. Эти приколы вызывают нервный смех, расслабляют буквально на секунду, поэтому приходится постоянно генерировать что-то новое, тратя на это свой последний ресурс. Руки почти что отваливаются, когда Антон подходит к дому. В этот момент он жалеет, что живёт на пятом этаже в доме без лифта, потому как тащить тяжеленную сумку, когда собственное тело-то еле-еле передвигается, — задача не из лёгких во всех смыслах. Вынужденный перерыв, в который Антон ищет в рюкзаке ключ от квартиры, не особо спасает от усталости. Но оказывается, что ключ здесь и не нужен вовсе — дверь не заперта, а значит, мама дома. И от этого становится тяжелее, потому что у Антона на лице написано, что произошёл какой-то пиздец, а объяснить маме даже вкратце, что, как и почему, у него банально не хватит сил. Сейчас на обычное приветствие-то сил нет, поэтому Антон стоит на пороге, предварительно сбросив осточертевшую сумку на пол, и шагу ступить не может, потому что не имеет понятия, как себя вести. Мама в гостиной, в своём любимом кресле. Стоит ей только повернуть голову, и она его увидит. Видимо, дверной хлопок заглушил шум телевизора, поэтому она не обратила внимания сразу. Но всё же мама замечает Антона, и её взгляд в этот момент — самое болезненное, что Антон видел в своей жизни. — Сынок, — говорит мама, поднимаясь с кресла. Антону требуется несколько шагов, чтобы дойти до неё. Пусть он уже давно выше мамы, но сейчас в её объятиях есть ощущение того, что Антон снова стал ребёнком. Шастун не разрешает себе показывать эмоции при маме — волновать её совершенно не хочется. — Мам, я помою пол, — говорит Антон, поняв, что нехило так натоптал. — Не говори глупостей. Антон благодарен маме за то, что она не лезет к нему с расспросами, хотя могла бы. Чувствует, наверное, что не время. — Я купил в Петергофе магнитик, а сейчас вспомнил, что у нас на холодильнике висит точно такой же. — Ну ничего страшного, лишним не будет. — Мам, — Антон набирается смелости, — присядь, пожалуйста. Я думаю, что нам нужно поговорить. Мама возвращается обратно в кресло, Антон же присаживается рядом на пол и кладёт ей голову на колени. Начинать всё равно страшно, хоть Антон и понимает, что с вероятностью в девяносто девять и девять его не осудят и примут. Но всё же такие разговоры, даже при благоприятном исходе, даются тяжело. — Я так запутался, мам, — первое, что говорит Антон. — Сынок, — Шастун чувствует, как его начинают гладить по голове, — я здесь, я тебя выслушаю. Для этого же мамы и нужны. — Я как будто бы полюбил Гитлера, — Антон заикается. — Вот вроде для меня это прекрасный человек, идеальный практически во всех отношениях, такой… мой. И в то же время такой Адольф Гитлер, что становится страшно. — Влюблённость — коварная штука, сынок. Она не щадит и не даёт возможности выбирать, к сожалению. И в этом её шарм. — И что мне делать? — Смириться. Принять свои чувства, не пытаться от них убежать, потому что всё равно не выйдет. — Точно? — Точно. У нас не было бы столько книг, если бы можно было бы от влюблённости избавиться. — Мам, — Антон делает глубокий вдох, — это мужчина. Тишина пугает. Мама не прекращает перебирать Антону волосы, но молчит, никак не комментируя это. — Это всё равно ничего не меняет, — спустя время отвечает мама. — Точно? — Точно. Неизвестно, сколько они так сидят — десять минут или все тридцать, но Антону этого хватает, чтобы стало немного полегче. Конечно, боль не унялась и даже не собирается этого делать, но под ногами будто появился фундамент в виде чувства того, что его, Антона, здесь любят, ждут и ещё раз любят. Любым. А это, наверное, главное. — Я пойду к себе, мам. Спокойной ночи, — Антон поднимается с пола и давит из себя улыбку, пытаясь сделать её как можно более настоящей. — И тебе, мой мальчик. Хочешь блинчики на завтрак? — Хочу, мам. Спасибо. Антон знает, что от него сейчас воняет не лучше, чем от немытого пса, но даже не делает попыток встать и пойти в ванную, чтобы помыться. Тело, только коснувшись горизонтальной поверхности, подниматься отказывается, и Антон его полностью понимает. Эмоции будто отошли на задворки сознания — Антон их как бы чувствует, но так отдалённо, что создается ощущение их практически полного отсутствия. Честные попытки выдавить из себя хоть что-то оборачиваются провалом. Это какой-то пиздец, потому что Антон ехал в этом ёбаном автобусе и держался только на мысли о том, что дома сможет дать себе волю и в полной мере прочувствовать всё, что накопилось внутри. А сейчас это просто не выходит делать. Прямо совсем никак. Антону хочется заплакать от своего бессилия даже в этом — в банальном, блять, выражении эмоций, но внутри ничего на эти порывы не отзывается, следовательно, старания опять идут коту под хвост. Наверное, чтобы не разочаровываться, не надо изначально очаровываться. Сейчас конкретно речь про то, что Антон представлял себе достаточно активный выплеск собственных чувств, настроился на него и… ничего. Но эта фраза касается удивительно многих аспектов в его жизни. По мелочи, конечно, в большинстве случаев. Точнее во всех, кроме одного. Сейчас не получается даже толком подумать обо всём. Наверное, так надо, чтобы совсем не впасть в апатию. Антон сам не понимает, как засыпает.

***

Утром Антон просыпается в хорошем настроении. Правда. В квартире пахнет блинчиками, и Антон улыбается, понимая, что всё же скучал по этому. Он поднимается с кровати и идёт в ванную — и это главная ошибка. По сути, это было неизбежно. Рано или поздно, Антон всё равно бы увидел своё отражение в зеркале, а вместе с ним и метку на шее, которая теперь воспринимается не как засос, поставленный в порыве страсти. Антон старается чистить зубы, смотря на раковину и не переводя взгляд выше, но то и дело поднимает голову и встречается с собственным отражением. Смотреть на лицо бесполезно, потому что Антон и так понимает, что выглядит крайне неважно. Взгляд сфокусирован на метке, которая кажется ужасным тёмным пятном на шее. Если раньше Антон видел в ней некоторую красоту, то сейчас к ней испытывает одно лишь отвращение. Антон меняет зубную щетку в руке на кусок мыла, понимает всю нелогичность и глупость своих действий, но всё же начинает водить им по шее, надеясь, что это каким-то чудом сможет избавить его от этого клейма. Место метки ноет ужасно, так, будто оно горит, но Антон в своих движениях не останавливается, продолжает усиленно тереть, а когда видит, что шея покраснела пуще прежнего, кидает мыло в раковину и оседает на пол. Да, сегодня действительно хуже, чем вчера. Стоит только вспомнить — и всё, кроет. Причём так, как не крыло ни в ресторане, ни по дороге в отель, ни при сборе вещей. Все ещё мысль о том, что Арсений — вампир, и он такой не единственный, кажется Антону бредовой. Но это правда, к сожалению, от которой при всех усилиях никак не убежать. И Антон с Арсением связан — это тоже факт. И он сам это чувствует. Как бы ни пытался гасить в себе, но Антон скучает, невозможно скучает. Хочется верить, что это просто привязанность, которая пройдёт в ближайшее время, а не останется камнем на душе на долгий срок, потому что тогда будет действительно невыносимо тяжело. Влюблённый Антон желает сейчас отмотать время назад и насладиться последними днями без всех тех знаний, которые у него есть теперь. Хочется прожить это ещё раз, чтобы напоследок запечатлеть в памяти то, как в некоторые моменты Антон был буквально переполнен счастьем. Антон не просит многого — хватит и одного дня для повторной перемотки, а не всего отпуска. Мысли о собственном счастье в моменты с Арсением делают сильно хуже. Антон не понимает, что настоящее, а что — плод внушения или воздействие метки, которая прочно их с Арсением связывает. Невольно проскальзывает мысль о том, что всё, что Антон к Арсению испытывает, не истинные его чувства, а навязанные. Наверное, это в какой-то степени облегчило бы ситуацию, знай Шастун заранее, что начал что-то испытывать к Арсению ещё после первой встречи в баре. Конечно, тогда это был лишь интерес, который позже перерос в нечто большее, но всё же. Как это смешно получается: на и так неслабую влюблённость Антона наслаивается влияние метки. И получается пиздец. Антон знает, что стратегия, которую он выбрал, — полный провал. Глушить всё, загружая себя по горло работой, может, и облегчит его состояние, но только на то время, что он будет занят. Первый свободный час — и всё, пиши пропало, потому что всё накопившееся сразу же накроет волной, по размерам приближающей к цунами с каждым разом всё больше и больше. Но Антон не хочет чувствовать. Вообще. Всё, что угодно, лишь бы жить как жил. Даже не так: жить без этой тяжести внутри, которая болит так, будто там не меньше, чем ранение от пули. И эта дыра в груди — прямое доказательство того, что Антон — живой человек. Антон берёт себя в руки, поднимается с пола и умывается ледяной водой. Наедине с собой он может дать слабину, но только не перед мамой, потому что заставлять её волноваться совсем не хочется. За такое точно совесть загрызёт.

***

Спустя три дня после отъезда из Петербурга. — Антоша, к тебе гости! — слышится мамин голос из коридора. Странно, потому что Антон вообще никого не ждёт. Может, кто-то из друзей устал писать Антону в мессенджеры, которые он уже какой день не открывает, и решил прийти так, чтобы убедиться, что Шастун не окочурился. Но сил на то, чтобы с людьми общаться, у Антона нет, — именно поэтому он и не заходит в соцсети, где непрочитанными висят больше нескольких десятков сообщений от самых близких друзей. Везёт, что со всеми рабочими задачами на день Антон успевает разобраться до этого момента. Когда Антон поднимается с компьютерного кресла, то чувствует, как ноет шея. Скорее всего, это от долгого нахождения в неудобном положении, но на задворках сознания ютится мысль о том, что метка так реагирует на Арсения. Антон стопорится и несколько секунд не решается сделать шаг, терзая себя предположениями из серии «а что, если». И в самом худшем случае, если Арсений вдруг смог его найти во всей необъятной, Антон совершенно не понимает, как реагировать на это. Сердце стучит как ненормальное, выдавая волнение Антона с потрохами. Но Шастун всё же приходит в себя и выходит из комнаты, надеясь, что этим он не совершит ошибку. Неожиданным гостем оказывается Дима, который заботливо усажен мамой на кухню пить чай. — Привет, — здоровается Поз. — Привет, — непонятливо отвечает Антон. — Какими судьбами? — Поговорить надо. А ты мне не отвечал, и я заволновался, решил приехать. — Не хотел ни с кем общаться. Извини. — Ничего, всё нормально. Может, присядешь? — Дима кивает в сторону свободного стула. Антон заваривает себе чай, предполагая, что разговор будет не из простых. Наверное, это тот самый, который Дима хотел устроить ещё тогда, в Петербурге. — Что ж, — говорит Поз, когда Антон садится напротив него, — это будет очень нелегко, и я понятия не имею, какие у нас отношения будут после этого разговора. — Всё настолько плохо? — Антон хмыкает. — Скорее серьёзно. — Тогда не тяни кота за яйца и начинай. Зря приехал, что ли? — Ладно, — Дима вздыхает, — разговор будет об Арсении. Не знаю, хочешь ли ты о нём говорить и что ты вообще тогда о нём узнал, но мне действительно важно тебе это рассказать. — Знаю только о том, что я у него такой не первый… отельный кавалер, скажем так. Он же, как оказалось, владелец этого отеля, и поэтому для него вполне нормально заводить такие романы. Вот, — слушай Антон эту историю со стороны, то точно бы поверил, потому что звучит достаточно правдоподобно. Не рассказывать же Диме о том, что Арсений — вампир, который Антона заклеймил и, кажется, говорить о своей сущности совершенно не собирался. В принципе, Шастун понимает, что вряд ли за всю жизнь кому-то об этом расскажет, даже если будет доверять человеку до гроба. Мало ли, ещё посчитают сумасшедшим. — Понятно. Дима допивает чай в несколько глотков, по всей видимости, пытаясь оттянуть неприятную беседу. Но от неизбежного не скроешься, поэтому он начинает свой монолог: — Прежде всего я хочу сказать, что мог бы и дальше об этом молчать, но не могу. Ты можешь мне не верить, потому что мои слова могут действительно звучат как самый конченный бред, но всё же… В общем, наш мир не такой простой, как кажется на первый взгляд. Блять. Антон вспоминает, что с похожих нот начинал разговор и Руслан, когда решился рассказать ему о вампирах. — Что ты имеешь в виду? — спрашивает Антон, пытаясь выглядеть непонимающим и заинтересованным. — Очень много классической литературы, в которой описаны некоторые магические существа, похожие на людей, но ими не являющиеся. Антон изо всех сил прикусывает язык, чтобы не сказать, что уже все эти сказки слышал. Точно так же Руслан объяснял ему существование вампиров — у них что, одна методичка «расскажи человеку о вампирах» на двоих? Неожиданное предположение о том, что Дима тоже может быть… как они делает Антону плохо почти что физически. Нет, такое точно невозможно — Антон бы почувствовал это, как оно было с Русланом. Совершенно некстати Шастун вспоминает свои ощущения десять минут назад: шея ныла, и если тогда это можно было без сомнений списать на неудобное положение, то сейчас это сделать так однозначно уже не получается. — Я не понимаю, к чему ты клонишь, Поз, — пиздёж. — Суть моего вот этого вступления в том, что… Некоторые такие существа не плод воображения писателей, а часть нашей реальности. Ебись оно всё в рот. Антон не сдерживает смех. Со стороны, наверное, выглядит это крайне неприлично, но это хотя бы можно оправдать. Для самого Антона — истерикой, а для Димы — тем, что серьёзно такую информацию воспринять вряд ли сразу получится. — Какой же бред, Поз, — говорит Антон, перестав смеяться. И как же это двусмысленно. — Я предупреждал, что тебе может так показаться. Но всё же я прошу тебя меня дослушать, хорошо? — Продолжай. — Если я скажу, что вампиры существуют, ты позвонишь в диспансер сразу же? — интересуется Дима, сжимая-разжимая кулаки и выдавая этим своё напряжение. — Нет. — Тогда если ты позвонишь позже, я могу успеть убежать отсюда, — Дима хихикает, но достаточно быстро возвращается к серьёзности. — Да, вампиры существуют. — Ого, энергетические? Давно известный факт. Антону даже забавно становится за этим монологом друга наблюдать. Интересно, если бы не события того дня, Дима бы вообще Антона посвятил в курс дела? Или так бы и продолжал молчать? Накатывающую злость не получается контролировать даже аргументами о том, что этот факт — далеко не самая лёгкая вещь для рассказывания даже самому близкому другу. Но сейчас это интересует Антона много меньше, чем вопрос о том, откуда сам Дима об этом знает. — Настоящие, Антон, которые кровь сосут. — Предположим, что я поверил. И зачем ты мне это рассказываешь? Я правда не понимаю, что ты хочешь мне этим сказать, — Антону бы в театральный с такими актерскими способностями. — Арсений — вампир. — Я знаю. Другой вопрос: откуда об этом знаешь ты? Наверное, это прозвучало как пиздецовая грубость. Но Антону сейчас на это, мягко говоря, плевать, потому что есть куда более интересующие вещи. Дима, что удивительно, на этот выпад реагирует спокойно: ведёт бровью, усмехается и складывает руки на груди. — Давно знаешь? — Антон чувствует, как от Димы веет неуверенностью и смятением. — Четыре дня как. — Ты поэтому уехал? — Да. — Почему не сказал сразу, Антон? — А ты? Устраивал десять дней цирк, чтобы потом в один день просто психануть и уйти, ничего не сказав, когда мог много предотвратить? — Я… я не думал, что всё дойдёт до такого, правда. До меня поздно дошло, что надо было это все сказать раньше, но я не думал, что между вами будет что-то серьёзное. — И поэтому пытался всеми силами этому содействовать? — Не надо из меня сейчас делать виноватого. — Я и не пытаюсь. Прямым текстом тебя спрашиваю: откуда ты об этом знаешь? Антон понимает, что потом пожалеет о таком своём поведении. Дима — его самый близкий человек после мамы с бабушкой, и такого отношения он вряд ли к себе заслужил за все эти годы общения. Нет, такого он совсем не заслужил, но сил на нормальный тон у Антона не находится, потому что очень больно внутри. Не улеглись ещё события четырехдневной давности, да и они, вроде как, даже пока что не собираются этого делать, а тут мало того, что на открытую рану соль сыплют, так ещё и не по чуть-чуть, а сразу всю килограммовую пачку. — Я не знаю, как ты это воспримешь, но дальше смысла скрывать и таить нет, поэтому… Я тоже часть этого мира. — Ты — нет. Я бы почувствовал, будь ты вампиром. — Блять, только не говори, что, — Дима не договаривает предложение, будто боясь последних слов. Антон сам их уже не боится — факт есть факт, он меченый вампиром. — Да. Да, Арсений меня пометил. И до этого момента я правда думал, что ты об этом догадался ещё тогда, в Питере. — Мне казалось, что это просто укус. Антон, это пиздец. — Я знаю, не стоит говорить очевидное. Кто ты, Поз? Зубная фея? Антон уже готов ко всему. Если друг потратил энное количество лет своей жизни на стоматологический факультет только из-за того, что он не человек, а ебаная зубная фея, то это будет любимым мемом Антона на всю оставшуюся за жизнь — он даже злиться не будет, что друг столько лет скрывал правду о том, что по ночам у него вырастают крылья и он летает по квартирам, забирая у деток из-под подушек выпавшие зубы и обменивая их на сто рублей. Дима кладёт ладонь на стол и ничего не говорит. Антон смотрит то на друга, то на его руку, пытаясь понять, что он должен увидеть и какие выводы на основе этого сделать. Волосы на тыльной стороне ладони Димы начинают густеть прямо на глазах, его же ногти — темнеть, увеличиваться в длине и немного менять форму. — Что ты за хуйня такая? — спрашивает Антон, надеясь, что его жизнь сейчас не превратится в жалкую пародию на «Сумерки». — Оборотень, — Дима отвечает совершенно спокойно, так, будто говорит о самой обыденной вещи на свете. — Пиздец. Антон терпеть не может собирать пазлы, но за последние дни этим приходиться заниматься слишком уж часто. Сейчас-то он уже может срастить это слишком чувствительное обоняние друга, его же некоторые повадки и неприязнь к Арсению — если верить Сумеркам, то у вампиров с оборотнями отношения всегда не очень. Но опять же, это только догадка Антона, может быть, оно всё и не так. — И долго ты собирался молчать об этом? — в голосе Антона сквозит обида, и скрывать это, наверное, бесполезно. — Ты разве не понимаешь, что это не то, о чем стоит кому-то рассказывать? — Даже лучшему другу, с которым вы общаетесь хуеву тучу лет? Правильно я тебя понял? — А что-то изменилось бы от того, что я тебе сказал? — Наверное, много хуйни в моей жизни бы не случилось. В твоих силах было сразу мне сказать о том, что так-то и так-то, наш мир немного ебанутый, и в нём существуют вампиры, которые не прочь на досуге пососать кровь у кого-нибудь, и Арсений — один из них. И то есть ты после этого правда думаешь, что ничего бы не изменилось? — Антону хочется кричать, но все же дома мама, поэтому приходится свой голос контролировать. — Я же говорил, что да, должен был, наверное, про Арсения сказать раньше, но касательно себя… Неужели это настолько важно? — Нет, Поз, это всё вообще не важно. — Антон, прости. Так вообще всё не должно было случиться, но… — Знаешь, что? Если я под влиянием этой хуевой метки не прощаю Арсения за молчание и враньё, то тебя тем более не смогу. И я не знаю, что добивает меня больше: то, что ты мог это всё предотвратить, или то, что не случись этого, ты молчал бы и дальше. — Давай нормально поговорим, пожалуйста. — Не хочу. Сейчас так точно, не знаю насчёт перспективы, — Антон цепляется за край стола, сжимая его, пытается сохранять самообладание и не распсиховаться. — Я тебя понял. Тогда не буду своим присутствием тебя напрягать, — говорит Дима и поднимается со своего места, — номер знаешь. Прости меня, если сможешь. Я не знал, что всё так будет. Антон дожидается, когда хлопнет входная дверь, и только тогда выходит из кухни. Перед входом в свою комнату он просит маму не беспокоить его несколько часов, говоря, что устал и хочет прилечь поспать. Ни о каком сне не идёт и речи. Антон сейчас действительно чувствует себя Беллой, которая окружена вампирами и оборотнями со всех сторон. Слава богу, что сейчас ему не приходится кого-то выбирать — оба представителя нечисти идут нахуй. Но всё же Антон задумывается над тем, что, может быть, вода, которую он пьёт, отравлена или кто-то намеренно подмешивает ему куда-то тяжёлые наркотики, потому что всё происходящее больше похоже на выписку из анамнеза пациента психоневрологического диспансера, чем на реальную жизнь. Конечно, спускать всех собак — как же, блять, иронично, — на Диму не стоит. Но Антона вся эта ситуация добивает всё сильнее и сильнее с каждым днём: только, вроде как, состояние общее улучшилось хоть немного, так обязательно находится что-то, что так и норовит его испортить в один момент. Как жить со всем этим дальше — непонятно совершенно. Но попытаться всё же стоит. Вдруг получится?

***

Спустя три недели после отъезда из Петербурга Получается с трудом, с натяжкой, проблематично — как ни назови, всё окажется верным. Антон намеренно загружает себя работой так, чтобы силы оставались только на поспать. По пизде идёт всё: режим сна, питание, социальная активность. Расписание дня Антона состоит из сна, быстрого перекуса, нескольких походов в туалет за день и, конечно же, работы, которой становится мало, когда получается войти в новый ритм жизни. Можно, разумеется, взвалить на себя ещё больше, но тогда уже слишком будет велика вероятность уже на следующих выходных уехать на вынужденный отпуск в дурик. Каждое утро в зеркале Антон видит, как метка бледнеет. Сегодня она практически уже незаметна, остаётся только желтое пятно на коже, которое вполне могло бы слиться с ней, если бы она не стала бледнее за последнее время. В принципе, достаточно закономерный исход для человека, который питается нормально дай боже раз в три дня, а всё остальное время вливает в себя сладкий чай для поддержания организма и изредка подпитывается печеньем и бутербродами, сделанными на скорую руку. Жаль, что не получается делать вид, что всё хорошо. Мама всё видит, но ни о чём не спрашивает — и хорошо, думает Антон, потому что ему даже ей и сказать нечего будет, если она решится с ним об этом поговорить. С такой проблемой не пойти никуда. Таких друзей, которым Антон мог бы доверить эту историю, нет, поэтому в своих терзаниях приходится вариться одному. И от этого становится ещё хуже, потому что остановить собственный поток мыслей не получается. Антон корит себя за то, что спросил у Руслана про какие-то незначительные мелочи, а действительно важные вопросы так и не задал. Про метку, например. Да, связь, со слов Руслана, устанавливается навсегда, но можно ли её ослабить? Антон даже не просит того, чтобы она исчезла окончательно, о таком он даже и мечтать не может. Тревога настолько заёбывает, что Антон лезет в интернет и шерстит каждый сайт про вампиров. Конечно, все они основаны на каких-то книжных или сериальных вселенных, но вдруг там что-нибудь найдётся по его вопросу. Надежды, конечно, туманные, но попытка не пытка, поэтому когда Антон в половину четвёртого утра находит себя читающим статью об отсылках на вампиров в русской классике, понимает, что крыша едет не неспеша, а уже полным ходом. А ещё Антону кажется, что метка ноет. Может, это чувство фантомное, но оно всё же есть. И давит на него неслабо, стоит заметить. Самое неприятное, что ныть она обычно начинает, когда Антона охватывают эмоции, — это добивает и так готового сдаться Антона. Вспоминаются слова Руслана о том, что это так или иначе связь между ними, и Шастун даже не хочет представлять, что таким образом он может чувствовать Арсения через такое большое расстояние. Какая-то стервозная часть Антона хочет верить в то, что так Арсению передаётся всё, что Шастун чувствует, потому что такое испытывать и врагу не пожелаешь. Оно внутри выжигает весь позитив, все эмоции, оставляя место только для бесконечной апатии, которой конца и края не видно. Антон даже и понять не может, что на него так влияет: то, что Арсений поступил как последняя сука, нагло присвоив его себе и совершенно не собираясь Антона в курс дела посвящать, или то, что Арсений, тот заботливый, чуткий, ахуенный Арсений, сейчас не рядом и никогда больше не будет. Антон же действительно влюбился. И стоило только ему отпустить свой страх всё потерять в один момент, как это и случилось — будто по щелчку пальцев сгорел мост, их соединявший, и, кажется, восстановлению он совершенно не подлежит. И, даже если бы Арсений его нашёл, чтобы поговорить нормально и попытаться оправдать себя, Антон не стал бы с ним разговаривать. Да, глупо и горделиво, но зато честно по отношению и к себе, и к Арсению. Слишком Антон ценит себя, чтобы проходить это всё ещё раз и не думать о том, какие сюрпризы Арсений может ещё подкинуть в его жизнь. Если это уж случилось, то значит, что так было надо и пытаться изменить это не стоит — вполне вероятно, что будет только хуже. На часах уже четыре утра, а сна ни в одном глазу. Дедлайн одной из задач на грядущий день стоит уже на десять, но сейчас её делать не хочется. Антон боится, что уже через час захочется спать, поэтому поднимается с кровати и спешно одевается, намереваясь дойти до ближайшего круглосуточного магазина, чтобы купить энергетик и не облажаться с проектом. По погоде ранним утром чувствуется, что сентябрь наступит меньше, чем через неделю — на улице холодно и мерзко из-за ветра, который продувает так, что ненароком думаешь, как бы не умереть от пневмонии уже на следующий день. Антон неосознанно склоняет шею к плечу, потому что сейчас метка точно ноет. Это уж слишком не похоже на фантомную боль, точь-в-точь настоящая, поэтому Антон начинает неслабо так беспокоиться, чем это может быть вызвано. Он уже испытывал такое, но, как назло не может вспомнить, где и при каких обстоятельствах. На улице кроме него никого нет. Уже начинает рассветать, не так и темно, но выглядит все равно пугающе. Что-то не так — Антон чувствует и идти дальше не решается, пусть до магазина и остаётся пройти один двор. Холод тоже своего рода энергетик, а кофеин вообще не самое здоровое, что можно дать своему организму, поэтому — как-нибудь в другой раз. Уже вернувшись домой Антон вспоминает, когда чувствовал что-то похожее. Наверное, лучше бы этот момент никогда не всплывал в памяти, но есть как есть: то же самое, только куда сильнее, Антон чувствовал, когда его трогал Руслан — то есть вампир, которому он, Шастун, не принадлежит. Снова пробивает на истерический смех, потому что крайне неприкольно осознавать, что даже в Воронеже от этой ебаной нечисти не скрыться. Сколько их вообще в процентах? Десять, двадцать, тридцать от всего населения России? Распределены ли они равномерно по всей стране или есть какие-то отдельные города, где можно встретить вампиров? Спросить об этом даже не у кого, поэтому Антону остаётся только вариться в своих параноидальных мыслях о том, что нечисть есть везде, куда ни плюнь, и что любой его знакомый потенциально может оказаться кем-то таким. Может, в этой метке есть хоть какие-то плюсы, потому что в следующие дни происходит ещё несколько подозрительных случаев. После этого Антон старается не выходить слишком поздно на улицу и прислушиваться к собственным ощущениям: если место уже полностью исчезнувшего синяка саднит, то стоит вернуться домой как можно скорее, потому что желания контактировать с другим представителем вампирской расы нет никакого. Но что-то Антону подсказывает, что его бы и не тронули при всём желании (в случае вампиров речь, скорее всего, куда разумнее вести о голоде). Опять же, вспоминаются слова Руслана о том, что от Антона буквально несёт Арсением. Следовательно, это должны чувствовать и все остальные вампиры, а не только Руслан. Да, в метке действительно есть одно преимущество, и оно даже достаточно весомое — безопасность. Даже если это всё фантомное и надуманное Антоном, всё равно лучше подстраховаться — интуиция ещё никого не подводила. Антон прекрасно помнит тот случай в клубе. Наверное, тогда от него пахло просто вампиром. С меткой он, наверное, практически неприкасаем, а вот без неё — совсем нет, поэтому тот парень из клуба мог посчитать его лёгкой мишенью для трапезы. Слишком много всего хранится в памяти. Это Антон понимает, когда вспоминает тело того вампира из клуба, которое увозили из двора отеля. Может, парень его выследил и хотел закончить начатое, а там… Нет, Арсений же не мог его убить — осинового кола же из груди вампира не торчало? Хотя это настолько стереотипное представление о методах убийства вампиров, что становится смешно. Наверное, есть и другие, о которых Антон не знает. Но все же факт того, что Арсений гипотетически мог убить его, не даёт Антону покоя. Да, это лишь предположения, но далеко не безосновательные. Странно, но никакой жалости к тому, кто пытался его изнасиловать или даже убить, у Шастуна нет.

***

Спустя полтора месяца после отъезда из Петербурга Удивительно, но Антон уверен в том, что абсолютно по Арсению не скучает. Он больше не страдает на тему того, как же плохо одному и что такого он больше ни с кем не испытает. Да, действительно, в одиночестве особо-то приятного нет, а таких эмоций, как с Арсением, ему не сможет дать никто. Но это не значит, что на себе стоит ставить крест: люди могут дарить и другие ощущения, не обязательно, что для полного удовлетворения Антону нужно именно то, что он чувствовал с Арсением. Если бы так было, люди после первой любви всю оставшуюся жизнь страдали и не находили себе новых партнёров. Антон не скучает, но не думать о нём не получается. Так или иначе вспоминаются какие-то моменты из отпуска, который ассоциируется только с Арсением. Самое болезненное — вспоминать их разговоры, до сих пор делающие Антону так тепло и хорошо, что сердце сжимается и появляется ощущение нехватки кислорода. Шастун из раза в раз пытается внушить самому себе, что Арсений вряд ли воспринимал его больше, чем просто отельную интрижку или — что много хуже — потенциальный ужин. Конечно, получается, но совсем не то, что Антон изначально планировал, а совершенно противоположное. Глупому сердцу на аргументы мозга плевать с высокой колокольни, потому что на все рациональные доводы у него ответ один, и он самый предсказуемый из всех возможных. Сердце же чувствовало, что всё в порядке. Оно не может ошибаться так сильно, верно? Мама всегда учила Антона в любой ситуации слушать сердце, потому что оно никогда не обманывает. И сейчас это играет с ним самую жестокую шутку на свете. Эмоций, чтобы реагировать на очередное ухудшение состояния, банально не находится, поэтому Антон снимает с себя наушники, закрывает крышку ноутбука и просто ложится на неё головой. Такое состояние нужно просто переждать, потом обязательно станет легче. До первого повторения, разумеется. И таким образом проходят дни. Одинаковые, пустые, почти что стеклянные — иллюзия обыденной жизни, которая была до поездки в Петербург, такая хрупкая, что малейшее воздействие извне, — и всё рассыплется в одно мгновение. И что будет тогда, Антон знать совершенно не хочет, потому что ему уже сейчас хуёво так, как не было, наверное, никогда в жизни. Оказывается, не чувствовать ничего намного хуже, чем чувствовать злость, обиду и грусть. Так хотя бы есть ощущение того, что жизнь ещё не превратилась в существование, а без этого всего — нет. Антон подумывает пойти к специалисту. Точнее, даже записывается, чтобы наконец-то почувствовать себя лучше в перспективе. Но отменяет приём за несколько часов до назначенного времени, потому что понимает одну простую истину — смысла это иметь не будет. Он не может даже подобрать каких-то замен, чтобы полноценно описать собственную жизненную ситуацию без слов о вампирах, другой нечисти, метках и всем из этого вытекающим. А в дурик, опять же, не хочется от слова совсем, поэтому из оставшихся вариантов только один, который Антон выбирает уже как полтора месяца, если не больше. У него есть он, и вместе они справятся. Пока что получается только держаться на плаву, периодически спасаясь от попыток залечь на дно. Вытаскивать самого себя за шиворот на поверхность выходит с каждым разом легче и легче, но только потому что со временем получается привыкнуть и делать это на автомате. План Антона завалить себя работой, чтобы заглушить эмоции, действует на ура. Но, как и у всего эффективного, у него есть побочки: дикое выгорание, неспособность делать даже какие-то бытовые мелочи и полное отсутствие стремлений куда-либо, кроме туалета, когда нужда прижучит. Антону это состояние совершенно не нравится — он буквально овощ. И ладно, что это сказывается на здоровье как физическом, так и ментальном, это всё более-менее поправимо. Но то, с какой болью на него каждый раз смотрит мама, — нет. Убедить её в том, что всё хорошо, не получается уже месяц как, поэтому каждое показательное выступление Антона проваливается с треском. В один день получается собраться с силами, чтобы сделать первый шаг… к чему-то. Неизвестно, конечно, будет от этого лучше или хуже, но это хоть какие-то изменения. Антон забирает из своей комнаты совсем немного вещей: буквально самая нужная одежда, техника и какие-то бытовые мелочи. Мама отпускает его на удивление легко, даже не охает и не ахает на тему того, как Антон будет дальше жить один. Видимо, и сама понимает, что такими темпами Антон банально загнётся, поэтому такое решение оптимально для всех. В новой квартире буквально дышится легче. Всё же смена обстановки, пусть и такая не особо значительная, сильно помогает. Приходится делать вещи, которые, казалось бы, идут в квартире по умолчанию: покупать туалетную бумагу, прибираться и заполнять холодильник нормально, чтобы не открывать его каждый раз и гипнотизировать взглядом полки пять минут в слепой надежде, что там внезапно может что-то материализоваться. Эти дела отвлекают, в какой-то момент Антон чувствует себя немного лучше. Хуже становится, когда Антон решает перестирать всю-всю одежду, потому что заебался ходить в помятом и пахнущим всем, чем угодно, кроме свежести. И тогда, перебирая вещи на предмет цвета и материала, зная, что всё вместе стирать нельзя, Антон случайно находит серый свитер, который ему дал Арсений. Антон инстинктивно прижимает вещь к груди и утыкается в неё носом, надеясь, что хоть так сможет почувствовать Арсения рядом. Ткань уже ничем не пахнет, но Шастун сам вспоминает, какие были ощущения, когда он обнимал Арсения. Чувство дома — такое, которого Антон никогда не чувствовал в Воронеже; тепло, стремительно растекающееся по всему телу, и что-то неизвестное Шастуну вплоть до того момента. Сейчас Антон уже понимает, что это было за чувство, но называть это вслух боится. И всё же он ужасно скучает.

***

Спустя три месяца после отъезда из Петербурга Физически Антону уже намного лучше, а морально всё ещё не особо. Конечно, с каждым днём становится всё легче, но эти изменения видны только в динамике, сразу же их прочувствовать не удаётся. Несколько раз получалось вылезать с Макаром на какие-то тусовки, но Антон не особо получал от них удовольствие — никакой социальной активности и общение сугубо с алкогольными напитками, желательно покрепче, чтобы побыстрее отключиться. Строить из себя нормального человека получается уже лучше, кажется, даже мама начинает верить, что Антона отпускает. Сам Антон не решается судить о том, как идёт процесс смирения с произошедшим. Конечно, уже всё не так остро, как было в самом начале, но опять же — скорее всего, это дело привычки, а не улучшение состояния. Антон берёт отпуск за свой счёт на три недели. Конечно, не самое верное решение с экономической точки зрения, но это сильно помогает ему в борьбе с выгоранием. От него сейчас практически и не остаётся следа, и всё благодаря отдыху и смене деятельности, пусть и времяпрепровождение за приставкой назвать так язык почти не поворачивается. Антон впервые соглашается на командировку, потому что никогда не был в столице, а тут и дорога, и проживание, и питание за счёт компании, — грех отказываться. И пять рабочих дней в Москве действительно лучшее, что с Антоном случалось за последнее время. Это как глоток свежего воздуха, так и говорящий, что жизнь продолжается и она прекрасна во всех своих проявлениях. Конечно, чтобы в это уверовать, нужно проработать в себе кучу всего, пережить всё случившееся до конца и попытаться больше не отрывать коросту с этой кровоточащей ранки — может, она и зарастёт окончательно, если её и не беспокоить. Останется шрамом, разумеется, но чем чаще срывать корочку, тем заметнее он будет. Нельзя собственноручно нарушать процессы регенерации — это уже какое-то неуважение к себе. И к телу, и к душе, — смотря о ранах чего идёт разговор. Следующий день в столице — последний. И Антон радуется тому, что получилось управиться со всеми делами за первые четыре смены, поэтому на завтра у него нет никаких рабочих планов, только свои, досуговые. Надо будет обязательно найти сувенирный магазинчик и купить маме с бабушкой по магнитику на холодильник. И ещё сходить погулять по центру, сделать как можно больше снимков вечерней Москвы, обработать и залить в инсту, которая почему-то разрослась за последний месяц. Может, из-за того, что Антон снова начал её вести нормально. Да, наверняка. Антон пишет себе в заметки все места, которые хочет посетить завтра, ставит телефон на зарядку и откладывает его на тумбочку — время позднее, пора бы уже спать. Но сон прерывается. Дышать становится тяжело — у Антона в детстве были астматические приступы, но даже они, кажется, были слабее, чем бронхоспазмы сейчас. Сердце бьётся так, будто вот-вот выскочит из груди; состояние действительно пугающее. Антон и не понимает толком, что ему делать. Под одеялом лежать невыносимо жарко, и Антон нащупывает на прикроватной тумбе пульт от кондиционера, включает его на минимальную температуру и пытается отдышаться. Когда состояние более-менее стабилизируется, Антон замечает, что, помимо трудностей с дыханием, температуры и обезумевшего сердца есть ещё один повод для беспокойства — ноющая шея. И не просто так, а именно в месте, где три месяца назад расцветал засос. Как бы Антону ни хотелось посмотреть на Москву, он не сможет. После такого состояния — точно нет. Не хочется даже думать о том, чем оно может быть вызвано, потому что так на других вампиров метка не реагирует — даже когда его касался Руслан, состояние было не таким хуёвым. Из вариантов только то, что карма решила над Антоном поиздеваться, но он и предположить не может, какое плохое зло он сделал, чтобы с ним обошлись так. Антон берёт билет на утренний самолёт до Воронежа. Пусть и придётся заплатить за него из собственного кармана, но то не те деньги, о которых стоит переживать. Тем более, что на кону стоит и так шаткое моральное состояние — только всё начало нормализоваться, и Антону совершенно не хочется откатиться на три месяца назад, когда от него оставалось только тело. Всю ночь Антон не спит. Ранним утром приходится ахуеть от цен на такси за дорогу в аэропорт, но ничего не поделаешь. Пешком идти точно не хочется, поэтому Антон наступает на шею своей внутренней жадной жабе и отдает несколько тысяч за такси. Главное убраться отсюда как можно быстрее, остальное — второстепенно.

***

Спустя почти пять месяцев после отъезда из Петербурга Антон последний раз проверяет, не перепутал ли подарки для мамы и бабушки, потому что они прямо сильно разные по содержанию. В уже обставленной комнате его однушки на стенах висят гирлянды и есть даже маленькая елка, больше похожая на шуточную, чем на настоящую. Но главное, что есть атмосфера, а до остального уже, если честно, всё равно. Почему-то новогодняя атмосфера очень помогает улучшению морального состояния, которое стало уже намного лучше. Иногда, конечно, пробивает на апатию, но от этого так или иначе не скрыться. Куда целесообразнее будет принять это как данность, а не пытаться считать это чем-то, что уже давно пора отпустить. Оно само уйдёт, как придёт время. Такой осознанный подход сильно помогает. Не только в этой ситуации, а по жизни. Антон стал намного спокойнее ко всему относиться, понимая, что всё происходит не зря и во всём нужно искать какой-то урок. Не бывает сплошного негатива — человек сам выбирает, как воспринимать ситуацию. И сейчас Антон из всевозможных вариантов предпочитает тот, при котором его менталка будет страдать меньше всего. В квартире и правда намного уютнее, чем несколько месяцев назад. Антон научился вести быт, содержать своё пристанище в порядке, чего, кстати говоря, у него никогда не получалось в своей комнате в квартире мамы — там всегда было что-то похожее на последствия обыска. Здесь же совсем не так: и пол чистый, и посуда никогда не стоит пирамидами в раковине — спасибо купленной посудомойке, — и пыли нет. До выхода остаётся совсем немного. Пусть на часах ещё только пять вечера, но Антон обещал маме помочь со столом, потому что сегодня у них соберутся все-все родственники, которые только есть. Поэтому, когда в дверь звонят, Антон не понимает, кто это может быть в такое время: курьеры уже давно привезли всё заказанное на сегодня, соседей, вроде бы, он не топит. В честь праздника Антон решает не посылать нежданного гостя нахуй, как он обычно делает со всякими сектантами, которые спрашивают его о боге через дверь. — Предупреждаю: у меня нет пелёнки, чтобы ты справил на ней нужду, — говорит Антон вместо приветствия, когда видит на пороге Диму. — Я не настолько животное. — Дрессированный, хочешь сказать? — Да, срать себе позволяю только на улице, никак иначе. Антон смеётся в голос, потому что этого юмора Димы ему сильно не хватало. На несколько секунд забывается всё, что было до, — приятное, стоит отметить, ощущение. — Пустишь? — как-то неловко спрашивает Дима. — Пущу, куда денусь. Что бы Антон ни чувствовал, Дима всё равно остаётся его лучшим другом, пусть они и в ссоре, если это можно так назвать. И за эти месяцы Димы действительно не хватало рядом. Всё же гордость иногда играет с Антоном злую шутку — он, сколько раз пытался написать другу, ни разу не набрался сил наступить на собственное горло и отправить сообщение, забивая на то, что пообещал ни с кем из этой всей нечисти не связываться. Но, как ни крути, «вся эта нечисть» — теперь часть его жизни. И никаким ластиком такое не сотрёшь. Антон предлагает Диме чай, хотя прекрасно помнит о том, что друг пьёт только кофе. Где-то в глубине шкафа находится несколько пакетиков растворимого, и друг соглашается даже на них. На вкус они, как кажется Антону, отвратительны, но всё же. — Откуда адрес? — сразу же спрашивает Антон. — Твоя мама дала. — Я почему-то не удивлён. Дима пожимает плечами. — Антон, я… — Если хочешь извиниться, то этого сейчас делать не стоит, — Шастуну совершенно не хочется сейчас это слушать, слишком уж оно болезненно. — В принципе не стоит. — Потому что нет мне прощения? — усмехается Дима, сильнее сжимая кружку. — Потому что изо всех сил пытаюсь всё это отпустить, а твои слова могут сделать мне хуже, вернув в то время, когда… в то время, в общем. Ты, наверное, понимаешь. — Да, конечно. Прости, что затронул эту тему. — Всё нормально. Я уже давно простил. Тебя так точно. — Ты не представляешь, как я рад это слышать, — говорит Дима, не скрывая эмоций. — Я, блять, каждый божий день себя корил и продолжаю это делать до сих пор, я так перед тобой виноват, Антон. Это просто пиздец. — Что было, то уже прошло. Смысл из-за этого переживать, если уже ничего не исправить? Да, ты меня сознательно обманывал и многое не договаривал, но, по крайней мере, не кусал и не клеймил, будто я забивная скотина. — Мне жаль, что это всё вообще случилось. Антон, скажи мне, пожалуйста, честно: я могу рассчитывать на общение с тобой? Я не прошу такое же, как было до, но всё же. — Да, — сразу же отвечает Шастун. — Я скучал, Поз, правда. Конечно, как раньше уже не будет, но… так или иначе, ты один из самых близких мне людей — с этим не поспоришь, да я и не собираюсь, если честно. Мы попробуем, хорошо? — Хорошо. Антон спрашивает Диму о всяких мелочах, узнаёт, что он признался Кате в том, кем на самом деле является. Конечно, это предсказуемый исход, но всё же Антон удивляется тому, что друг действительно на это решился — если уж Диме было тяжело признаться Антону, то насколько же труднее ему было рассказать о себе Кате. — И как она? — интересуется Антон. — Мы жили около недели порознь — она меня попросила съехать на какое-то время, чтобы спокойно подумать обо всём. А потом было много разговоров, что под конец язык буквально отваливался. Но… в целом, всё прошло намного легче, чем я предполагал. Наверное, я везунчик в этом плане. — Поз, вопрос можно? — Антона откидывает достаточно далеко в воспоминания, и он не может сдержать собственный интерес. — Конечно. — А член с узлом? Ну, у тебя. — Блять, серьёзно? — Дима прыскает. — Это всё, что ты хочешь узнать? — Ну типа. — Да, с узлом. Но он появляется только когда кончаешь. А так член как член, не волнуйся. — Спасибо за ваш содержательный ответ! Дальше беседа снова идёт непринуждённо: говорят обо всём, что произошло за то время, которое они не общались. В какой-то момент Антону даже кажется, будто ничего и не случилось. От каждого слова так тепло на душе становится, что останавливаться и расходиться по домам не хочется совершенно. Дима приехал с Катей на все новогодние, и Антон предлагает собрать старую компанию и выбраться куда-нибудь за город, чтобы посмотреть на природу. Дима подхватывает тему природы и начинает рассказывать о том, как они с Катей ездили в Карелию на выходные. И здесь-то вся выдержка Антона даёт сбой. Случайная тема попадает прямо в цель, не щадя. — Как он? — вырывается у Антона само собой. — Плохо, — Дима отвечает не сразу, видимо, помня о просьбе Антона не трогать это. — Вы общаетесь? — Нет. Пересекались один-единственный раз, но лучше этого бы не было. Антон не лезет расспрашивать, хотя всем нутром только этого и желает. Сердце щемит, и с каждой минутой молчания становится только хуже. Это первое, что Антон услышал об Арсении за все эти пять месяцев. Когда Шастун предполагал, что может как-то случайно узнать о делах Арсения, то был уверен в том, что у него всё максимально хорошо. А оказывается, что совсем не так. — Расскажи мне, — уверенно говорит Антон. — Нет, — Дима отвечает не менее серьёзно. — Я прошу тебя. Пожалуйста. — Тебе оно зачем? — Надо, блять, если я прошу! — Тихо, давай спокойнее. Я не хочу, чтобы ты сейчас нервничал. — Пиздец, — Антон закрывает лицо руками, — почему я так на это реагирую? — Ты сам знаешь, почему. Не хочу это озвучивать вслух, Антон. И всё же ты точно уверен, что хочешь знать? — Определённо. Дима медлит. Антон даже и представить боится, что там у них произошло, что ситуацию друг описывает так. У самого внутри уже всё сжалось в ожидании; от волнения начинает трястись нога — пару раз Антон случайно бьёт ей по столу. За эти месяцы Антон уже научился более-менее контролировать собственное состояние, понял, как действовать, когда накатывает, но сейчас ничего не помогает справиться с сильнейшим волнением. Остаётся только ждать, когда Дима всё расскажет. Антон не хочет и предполагать, что с ним будет после услышанного. — Мы с ним недавно встретились, — начинает Дима, — не скажу, что это было случайно. Я чувствовал его запах постоянно поблизости, а потом мне надоело играть в кошки-мышки, и я пошёл сразу к нему в отель, чтобы нормально поговорить. — И как? — Антон слышит, как дрожит его же голос. — Плохо. Не знаю, не могу судить о его ментальном состоянии, но выглядит он так, будто вот-вот умрёт: бледный, с подглазниками, высохший весь. Вроде пытается делать вид, что всё хорошо, но получается у него не особо. — Мало ли, что там у него могло произойти, — бурчит себе под нос Антон, надеясь, что этот довод поможет ему избавиться от мыслей, которые связывают такое состояние Арсения с их разрывом. Да, было бы немного приятно знать, что не один Антон страдает, но всё же это ни к чему — эго, конечно, потешит, но последствия будут не самыми лучшими. Снова может накатить эта беспрерывная апатия, от которой Антон отошёл сравнительно недавно. — Он искал тебя, — Дима продолжает рассказ, — ездил в Воронеж, хотел поговорить, но не смог тебя найти. Опять же, это как он мне сказал. Я сопоставил даты, и ты, вроде как, в это время был в Москве — сторис у тебя были с отметкой. Антон вспоминает, как проснулся в Москве посреди ночи от ноющей метки и общего хуевого состояния. И понимает, что это вполне могло быть такое проявление их связи. Конечно, Антон до сих пор не понимает, насколько сильно они связаны и как это выражается, но то, что такое состояние, как было тогда, может быть обусловлено сильными эмоциями с другой стороны, не звучит как бред. Скорее, вполне даже рационально. — Я проснулся тогда ночью и взял билет на утренний самолёт — Антон решает рассказать об этом случае Диме, — просто почувствовал, что так будет лучше. Хотя у меня был целый свободный день, который я планировал провести вообще не так. — Арсений из Воронежа поехал в Москву, а не в Питер. Может быть, это из-за связи. Но и там тебя тоже не нашёл, поэтому… состояние у него не из лучших. Не то чтобы я его жалею, просто вижу, что он себя терзает ого-го как. — И о чём вы говорили? — Он спросил, как ты. Ну, сам понимаешь, я сказал лишь общее — то, что знал из инсты. Мы же не общались с тобой тогда. — Пиздец, — обречённо стонет Антон, — какой же пиздец. — Прости, не надо было мне это рассказывать. — Нет, я же сам попросил. Просто… не могу отойти от того, что мы вполне могли встретиться с ним в Москве. Мне кажется, я буду думать об этом всю следующую неделю. — Если не встретились, значит, не судьба, понимаешь? Если бы вам было суждено там увидеться, то это точно случилось бы. — Понимаю. Слова Димы действительно помогают. Антон принимает тот факт, что судьба всё-таки неглупая, и при необходимости свела бы их с Арсением вместе. И всё же этого не произошло. Значит, так надо было. Пора отпускать это всё окончательно, и, видимо, это знак, что всё пройдёт хорошо. От этого немного больно: в моменты тоски Антон вспоминает какие-то эпизоды их отношений, и это помогает отвлечься. Но всё же этот тот ещё балласт, который пусть и оказывается иногда полезным, но всё же тянет на дно. Под бой курантов Антон сжигает бумажку с тремя словами. Хочу быть счастливым.

***

Спустя полгода после отъезда из Петербурга Антон волнуется. Прямо сильно. Стоит перед зеркалом и поправляет чёлку уже десятый раз за две минуты, переживая, нормально ли она лежит. Идти в ресторан с человеком, с которым две недели общались только по переписке, тем более в такой праздник, немного страшно. Антон до жути боится облажаться или сказать что-то не так, переживает, достаточно ли он отошёл от всего, что было раньше, чтобы начать двигаться дальше. С другой стороны помогает успокоиться достаточно рациональная мысль: если бы Антон не был готов, то не полез бы на различные ресурсы для знакомств, верно? Тема свиданий для Антона до сих пор немного болезненная. В том плане, что таких прямо свиданий, которые приняты обществом, у него не было. Сколько там нужно встреч для первого поцелуя? Три, вроде как? Или уже это не принципиально? Тем более, что свидание двух геев (одного так точно, второй может быть и бисексуалом, Антон этого не уточнял) в Воронеже звучит как что-то из раздела сюрреализма. Антон понимает, что вряд ли сможет полноценно расслабиться на свидании, потому что, опять же, окружение этому совсем не способствует. Конечно, никто не заставляет Антона засасывать своего потенциального кавалера прямо в ресторане, но всё же ощущения некоторой скованности даже от обычного общения будет достаточно, чтобы чувствовать себя не в своей тарелке. Но волнение приходится засунуть себе в жопу, потому что наступает время выходить. Благо, что добираться относительно недалеко, поэтому чисто теоретически Антону даже и не хватит времени передумать и отменить встречу. После Нового года дела идут прямо заметно лучше. Может быть, вселенная услышала желание Антона, а может, хватило одного факта сожжённой бумажки, чтобы начать не самый безболезненный процесс отпускания прошлого и принятия того, что жизнь продолжается. Но да, Антон чувствует, как дышать стало ощутимо легче. Пока что не получается не оглядываться на прошлое, да и поностальгировать по былому ощущению тепла чужого тела рядом — пусть и не физического, потому что Арсений всегда был холодным, — Антону иногда крайне необходимо. В первую очередь, из-за того, что хочется такое ощущать вновь, поэтому Антон и зарегистрировался во всем известном приложении. Не получается вспоминать о том, как Антон пытался найти себе кого-то нормального, без усмешки. Видимо, действительно у мужчин есть проблемы с поведением и самооценкой, потому что на день третий Антон уже просто хотел нормального человека для общения, стало похуй даже на свои какие-то требования к кандидату. Но в итоге нашёлся один парень, с которым было комфортно. Антон относительно долго не решался на встречу с Егором. Да, с ним правда приятно и интересно общаться, но всё же идти с ним на свидание для Антона было и остаётся достаточно серьёзным шагом. Но все страхи улетучиваются, когда Антон встречает Егора в ресторане. Наверное, со стороны они вообще не похожи на двух потенциальных любовников на свидании, и это даже к лучшему. Общение идёт легко, нет никаких намёков на секс. Скорее, нет вообще какого-то давления, и это Антона очень располагает. Ему нравится, что Егор не только рассказывает о себе, но и интересуется его хобби, увлечениями и работой. Антон плывёт. Он давно не чувствовал себя таким… любимым? Слишком громкое слово для того, чтобы описать состояние, когда ощущаешь себя достойным любви, привлекательным во всех смыслах, интересным и ещё много-много эпитетов. Определённо Антон не жалеет о том, что решился увидеться с Егором. Сейчас не хочется называть это свиданием, потому что у таких встреч по умолчанию присутствует романтический контекст, а здесь же пока что просто интерес двух людей друг к другу. — Не сочти за наглость, но можно посмотреть кольца? — спрашивает Егор. — А, да, конечно, — Антон практически сразу же протягивает руку, позволяя рассмотреть каждый перстень. И дальше всё происходит как в плохом российском сериале: Антон поворачивается, чтобы не смущать Егора взглядом, и видит на улице Арсения — в пальто, из-под которого виднеется классический костюм. Всё как всегда, будто ничего и не менялось. Может, это и не он вовсе, а просто похожий человек, но сердце всё равно сжимается, а метка начинает ныть — вероятнее всего, это Антон всё же надумывает, но ситуации это не меняет. Надо бы вернуться в реальность, вспомнить собственные рассуждения о том, что пора отпускать, но не получается. Да, из-за расстояния разглядеть человека толком не выходит, чтобы быть на сто процентов уверенным в том, что это точно Арсений, но Антон всё равно смотрит, не отрываясь, пока не понимает, что нахождение с Егором здесь уже смысла особо не имеет. Сегодня так определённо. — Прости, пожалуйста, — Антон тянет руку на себя, разрывая касание, и после поднимается со своего места, — я… плохо себя чувствую, резко накатило. Не могу больше сидеть, прости. Антон достаёт из кошелька две купюры, кладёт их на стол и извиняется ещё раз, надеясь, что после этого их общению с Егором не наступит пиздец. В толпе людей в одинаково чёрных пуховиках найти Арсения не получается. Вроде бы фигура в пальто совсем близко, а потом оказывается, что это вообще другой человек. И так несколько раз, пока Антон не понимает, что это всё почудилось практически со стопроцентной вероятностью. Дышать на холоде сложно, и Антон кое-как собирается с силами, чтобы дойти до ближайшей остановки и сесть на первый же автобус, который едет до его дома. Удивительно, как одна мелочь может вызвать достаточно сильный откат в моральном состоянии. Не такой, чтобы Антон вернулся в осеннее состояние, но всё же ощутимый. Факт того, что Арсений уже однажды приезжал в Воронеж, совершенно не помогает успокоиться, наоборот — делает только хуже, потому что увеличивает вероятность того, что там, на улице, действительно был он, а не галлюцинация Антона. Сам Антон понятия не имеет, что сделал, если бы догнал Арсения. Наверное, просто бы смотрел на него, не говоря ни слова — а зачем? Уж что-то, а урок про то, что прошлое, пусть оно чертовски любимое, стоит отпускать, Антон усвоил. Но хватило бы и одного взгляда, чтобы стало легче. Намного спокойнее жить, когда знаешь, что дорогой для тебя человек (вампир, в случае Антона) находится в нормальном состоянии. Сейчас Шастуну даже кажется, что эта короткая встреча без слов могла бы помочь ему окончательно отпустить ситуацию. Но так не произошло. И как могло бы произойти, Антон не знает. В его жизни уже слишком много раз происходили абсолютно непредсказуемые вещи, поэтому ни на что надеяться лучше не стоит, потому всё может пойти вообще в другом направлении. Антон и правда заёбывается от всего этого. В первую очередь, он устаёт чувствовать. Наверное, это нормальное явление, но слишком его выматывает ощущение сжимающегося сердца каждый раз, когда на горизонте всплывает Арсений или даже его имя — и в разговоре с Димой, и сегодня на улице. Существуй в этом мире чудесная таблетка, которая может стереть из памяти определённый момент жизни, Антон бы её точно выпил. Да, слишком болезненно это звучит сейчас, но после неё Антон даже и не вспомнит о том, что было, и будет дальше спокойно жить, не находясь одной ногой в прошлом, а другой — в настоящем.

***

Спустя девять месяцев после отъезда из Петербурга Антон любит командировки. В поездках можно отвлечься, сменить ненадолго обстановку, что в условиях рутинной работы оказывает весьма полезным. На дворе уже весна, но в Петрозаводске об этом будто и не слышали: здесь местами всё ещё лежит снег, а где его нет — одни сплошные лужи, которые Антон старательно перепрыгивает, лишь бы не запачкать в грязи новые кроссовки, подаренные Егором. С ним Антон уже не ходит на свидания. Было ещё несколько попыток, после которых оба поняли, что им в романтическом плане совсем не по судьбе, а вот друзьями быть — заебись, поэтому теперь у Антона есть такой же, как и он сам, друг-гей, что само по себе звучит как везение глобальных масштабов. Ему Антон по пьяни умудрился рассказать о своих отношениях с Арсением, только умолчав о его настоящей сущности, и сейчас об этом практически и не жалеет. Всё же иногда своими апатичными состояниями Диму, который весь в работе и делах семейных, ебать не хочется, а кому-то это всё высказать надо, потому что копить в себе становится в определённый момент до ужаса невыносимо. Поезд только завтрашним днём, и Антону поздно вечером одному в номере делать совершенно нечего. Все фильмы и сериалы пересмотрены давным-давно, книги перечитаны, а открывать ноутбук и осваивать фотошоп не хочется из-за недостатка концентрации. Вот поэтому и остаётся только лежать на кровати и думать о том, как же скучно иногда бывает жить. Но загоняться по этому поводу получается совсем недолго — тишину прерывает телефонный звонок от Димы. — У аппарата! — шутливо приветствует друга Антон. — Надеюсь, ты там не дрочишь, — смеётся Дима. — Даже если и дрочу, ты не узнаешь. Но да, дрочу. Погоди, сейчас переключусь на фейстайм и покажу. — Нет! Я не хочу это видеть, уволь меня! — Ладно-ладно, так уж и быть, не покажу тебе свой красивый член. Только не плачь мне потом из-за этого, хорошо? — Какой ты мерзкий, фу. — Ну, какой есть. А ты чего звонишь-то так поздно? — Короче, блять, почему тебе это говорить тяжелее, чем Кате? — Что случилось? — Антон начинает волноваться. — Да замуж я её позвал, вот что. — О, ого. Поздравляю, Поз, это ж ахуенно. Вот и первый женившийся друг. — И… в общем, Антон, я хочу, чтобы ты был свидетелем с моей стороны. Прежде чем соглашаться, дослушай меня, пожалуйста. Мы решили играть свадьбу в Питере. Теперь уже Антон не особо-то и хочет кричать «да». Он даже толком и не знает, что сейчас другу ответить. Ему же и самому хочется приехать к Диме на свадьбу, погулять, порадоваться, в конце концов, принять участие в дебильных конкурсах — у друга-то они точно будут, — но Питер… Слишком много воспоминаний, слишком много ассоциаций, которые даже на расстоянии-то жить иногда мешают. А уж что будет, когда Антон выйдет с Московского вокзала, страшно представить — наверное, страх случайно пересечься с Арсением будет зашкаливать. — Поз, блять, я не могу пока тебе ничего сказать по этому поводу, — еле-еле выдавливает из себя Антон, — но ты и сам понимаешь. — Понимаю, конечно. — Когда планируете свадьбу? — В конце июля предварительно. — Я обещаю подумать, хорошо? Правда постараюсь, но не могу ничего гарантировать. — Я пойму любое твоё решение, Антон. Всё хорошо. После разговора с Димой на душе максимально паршиво. Можно, конечно, быстро смотаться в магазин и купить чего-нибудь алкогольного, позвонить Егору, который наверняка не будет против распить бутылочку по видеосвязи, но настроения на это сейчас нет. Хочется так и лежать на кровати амёбой и думать. Антон правда устал постоянно думать и возвращаться к этой теме. Уже бесполезно прикрываться тем, что он отпускает прошлое медленно и верно, потому что нихуя он так не делает: он всё ещё обнимает тот свитер в моменты, когда совсем плохо; дрочит, вспоминая их секс, потому что на порно может только встать — кончить под него невозможно; бесконечно потирает шею в месте давным-давно сошедшего засоса, пытаясь уменьшить фантомное или нет неприятное ощущение. Желание ударить себя по голове чем-то тяжелым, чтобы забыть уже это всё, растёт с каждым днём. Все попытки Антона начать жизнь с нового листа в ближайший понедельник проваливаются с треском, потому что он до сих, наверное, влюблён. Признаваться в этом не хочется даже самому себе, но без Арсения натурально плохо. И забыть его никак не получается, потому что внутри Антона к нему слишком много чувств, чтобы это было хотя бы гипотетически возможным. Время как назло не лечит — оно добивает ещё сильнее. Каждый раз, когда кроет, Антон думает о том, что вот оно — самое тёмное время суток перед рассветом, но всё равно это солнце не появляется из-за горизонта. Все эти месяцы Антон с натяжкой может назвать жизнью. Да, состояние улучшилось, но не так, чтобы можно было без лжи самому себе признаться в том, что всё действительно стало хорошо. Если бы Антон это сейчас сказал, это был бы самый настоящий пиздёж. Ничего у него не хорошо. Как всё может быть хорошо у человека, который последний раз чувствовал себя полноценно живым, когда его драли ранним утром на капоте у залива? А это, стоит напомнить, было девять месяцев назад. Женщины за этот срок могут выносить ребёнка, буквально привнести в этот мир новую жизнь, а Антон же всё никак не может смириться с тем, что не хочет отпускать свои воспоминания, потому что только они помогают ему оставаться на плаву. Он понятия не имеет, к какому специалисту с приставкой «психо» ему уже пора идти — к кому-нибудь точно надо, потому что сам Антон уже не вывозит. Ещё чуть-чуть — и пробьёт на истерику. Антон вспоминает всё, что говорили какие-то блогеры в своих видео о том, как отпустить человека. И про стул, и про письма без адреса — про всё он помнит, но оно не помогает. Сейчас Антон уже отдал бы всё, лишь бы этого ничего не происходило. Плевать на то, что с Арсением Антон узнал, какой ему нужен человек, какие ему нужны отношения и какой ему нужен секс — это всё достаточно легко будет наверстать. Зато не будет душевной и физической боли из-за того, что где-то в мире есть человек, с которым он связан на всю жизнь, но рядом быть не может. Антон решает, что пропускать свадьбу друга — слишком хуёвая идея как ни крути, поэтому, во что бы то ни стало, он там появится. И в Петербурге у него будет ещё одно дело. И очень хочется, чтобы оно получилось.

***

Спустя год после отъезда из Петербурга Антон с облегчением сбрасывает с себя сумку, рюкзак и вешалку с отглаженным костюмом, который он наденет уже завтра. В квартире Позовых полный переполох, и Антон пока что не очень-то и хочет становиться его частью — мало ли сломает что-то или просто будет мешаться, — поэтому он решает уйти до вечера, чтобы и самому не стало хуже от вечной суеты и гама. — Ты всё-таки уверен? — спрашивает его Дима перед выходом. — Ну, что хочешь уйти на вечер. — Да. Проветрюсь хоть, — Антон давит из себя улыбку, пусть это и трудно делать, когда диалог совсем не о прогулке. Здорово, наверное, оправдываться тем, что не хочешь мешаться, когда на деле изначально планировал провести вечер совсем не на юго-западе Петербурга, а в самом центре, недалеко от Восстания. Антон выходит из метро и идёт точно так же, как и год назад. Кажется, что даже промоутеры на улице те же, что и тогда. Слишком уж Невский полюбился Антону в те дни, запечатлелся в памяти, что сейчас и сам Шастун, наверное, сможет ориентироваться по нему с закрытыми глазами. Вот он — поворот во дворы, где случилось слишком много. Антон останавливается и смотрит на переулок несколько минут. Усмехается, видя, как несколько девушек с чемоданами стоят рядом с ним и разбираются с картой, пытаясь понять, в какой из колодцев заходить и где там искать вход. — Вторая арка, вход по левую руку, как зайдёте в двор, — говорит Антон, надеясь, что девушки ищут именно тот отель. — А я тебе говорила, что надо будет пойти налево! — одна из девушек кричит на другую. — Всё, пойдем уже. Спасибо вам! Антон шагает дальше вдоль Невского. Раньше проспект казался длиннее — может, это было от незнания, но сейчас до нужного места получается дойти намного быстрее, чем в прошлый раз. Как и тогда, в кофейне сравнительно мало народу. А ещё прохладно, что сейчас очень кстати. Антон подходит к стойке, изучает меню, пока Катерина изучает его взглядом. Разумеется, от него не скрывается, с каким удивлением она на него смотрит, но ничего вслух не говорит. Оно и к лучшему. — Американо маленький, пожалуйста, — просит Антон. — Без сахара и без вопросов. — Оплата? — Катерина уточняет. — Картой, — Антон морщится, когда это говорит. Теперь шея ноет точно не фантомно. Он близко к другому вампиру — в данном случае, к вампирше, и это совершенно нормально, но всё же слишком сильно, чтобы никак на это не реагировать. Метка даёт о себе знать активнее обычного с самого приезда в Петербург. И это неслабо давит на моральное состояние. Здесь в принципе всё влияет на самочувствие. Каждый знакомый дом, каждый поворот — ассоциации с этими местами у Антона приятные. Но это всё равно делает больно, потому что это было давно, а сейчас этого нет и в помине. Антон выпивает кофе за несколько глотков, выбрасывает стаканчик и идёт в запланированное место, надеясь, что правильно помнит дорогу. За год здание обветшало ещё больше. Двор всё так же заполнен битым стеклом и множеством окурков, поэтому ступает Антон крайне осторожно. Лестница вот-вот обвалится, хотя она норовила это сделать и в прошлом году, но всё же стоит. Наверное, подниматься по ней, кроме Антона и ещё одного человека, с тех пор никто так и не решился, поэтому ступени всё ещё целые. Зайди местная алкашня, которая, по всей видимости, тусуется только во дворе, в подъезд, так здесь точно бы ничего не осталось. Антон наконец-то поднимается на крышу. Вид прежний, но от этого не менее красивый. Жаль, что Антон в том году не сделал здесь несколько фотографий, потому что сейчас их делать тем более не хочется. Живописный центр Петербурга успокаивает, помогает расслабиться, насколько это возможно. Внутри будто всё кувыркается; сердце то замедляется, то бьётся так, будто вот-вот остановится. Это нужно просто переждать, дальше будет легче. Уже через несколько минут будет легче. Он знает, кого увидит, когда обернётся. — Я чувствую тебя, — говорит Антон, когда понимает, что пора, — хоть за шаг, хоть за тысячу километров.