Под пёстрым куполом шатра

Каждому пришедшему под пёстрый купол шатра, озарённого в ночи тысячью огней, были несказанно рады, точно особому гостю. Нет более хитрой приманки, чем уважение — ещё одна неоспоримая истина была поведана Агнессой своим товарищам. Истосковавшиеся по нему люди, едва свыкнувшись с оказанным им почётом, послушно, как дети, ступали вслед за суетливыми мимами с белым гримом на услужливо-тупых лицах, застенчиво смеялись любому дёрганному жесту своих проводников и, вяло сопротивляясь, давали встречающему у входа Гаэту исподволь уговорить их самих посетить ночное представление. Конферансье был бесподобен и утончён, как никогда — на сегодняшний особый случай из сундука он извлёк старинный тёмно-зелёный камзол с блестящей шёлковой отстрочкой по краям и салатовым узором на ткани; щёгольский шейный платок, сложенный так чудно, что напоминал живого удава, свернувшегося в кольцо; жемчужного цвета рубашку с пышным накрахмаленным кружевом рукавов и бледно-серого цвета парик с крупными завитками. Гладко причёсанный, с пышной бородой, уложенной не без помощи дамских щипцов, Гаэт сверкал белозубой улыбкой, по-братски клал руки на плечи мужчинам и сгинался в поклоне перед женщинами, вертелся без устали, высматривая, не покажутся ли на повороте улиц его таинственные подручные с очередным податливым зевакой. Как не походил теперешний циркач на вороватого, хромого оборванца, вступившего в Майраль! Ни один горожанин не устоял бы под яростным, но заманчивым натиском его могучего характера и вкрадчивого обаяния. Зрителей с новой, истекавшей в небытие минутой, всё прибывало. Пред изумлённым посетителем раздвигался тяжёлый полог, и карлица Мириам, со струящимися вкруг её головы ручейками рыжих волос, в коралловом венецианском платье до земли, с поясом из живых, умело прикреплённых к батисту роз, приседала в придворном реверансе и находила ласковые слова всем майральцам. Шут же, по злобе хозяйки цирка принуждённый изображать слугу, стоял в малиновом берете, коричневой дорожной куртке, со свитком и ястребиным пером в руках. Низко кланяясь, он делал вид, будто что-то помечал на бумаге, и провожал застывшую в восхищении жертву к её месту. Убранство балагана само по себе удивляло необыкновенным великолепием и роскошью. Вместо простых скамеек, что вечно расставлялись для зрителей в бродячих цирках, слуги Дюбуа позаботились о том, чтобы вокруг сцены в изобилии возвышались нестройные ряды разномастных кресел и диванов. Мягкие стены шатра были, к диву всех присутствующих, сотканы из множества сшитых меж собою трофейных шкур, а под пиком купола раскачивалась массивная кованая люстра, опоясанная светящимися рядами свечей, что майральцы уже сочли удачным фокусом. Цена была незначительной, почти что символической, но никто строго не следил за тем, чтобы гости цирка Дюбуа оплатили те пёстрые пожелтевшие бумажки с изящными чернильными зарисовками, запечатлевшими двух стройных гимнасток в стремительном прыжке. Затейливости Агнессы хватило на то, чтобы каждое приглашение разительно отличалось от предыдущего, но ничуть не уступало ему в красоте. Наконец, последними прибыли доблестные стражи города под предводительством Дейрика Флорена и его болтливого весельчака-племянника. Едва они уселись на длинные, поставленные особняком софы, как люстра, совершив плавное падение, замерла в нескольких дюймах над сценою, и в одно мгновение потухли задорные огоньки свечей. — Мы приветствуем уважаемых гостей в нашем тесном кругу, — раздался тихий, непривычный многим голос факира. Он был всеобъемлющим, и, казалось, звучал сразу отовсюду. Нежным хором ему вторили застенчивые флейты, извлекая ласковые напевы чужих краёв. — Сегодня первый и последний день, когда для вас и только для вас таинственное сердце Индии разверзнется на глазах, и по воздуху растекутся его сказания и легенды. Да будет бледноликая Луна, заставшая Вриндавана и Варанаси во всём их великолепии, свидетельницей нашей откровенности! С теми словами шатёр раскрылся, словно лотос, с самого купола, и предъявил изумлённой публике бескрайний простор рисовых полей, залитый лунным серебром. Мягкий ветер шелестел в травах, убаюкивающе качал одинокое хрупкое деревце, скорее похожее на застывшую в разломе неба кляксу, и нёс со стороны деревень запах пряностей. Там, где когда-то стояли дома Майраля, изумлённые зрители видели широкий изгиб речушки, пересекавшей рисовые посадки. А совсем неподалёку от них возвышалась тёмная, пропитанная влагой хижина, выстроенная из странной, трухлявой древесины, но в её неровных окнах виднелись огоньки от лампад. Их жёлтый дрожащий свет долетал до горожан и, выстраиваясь в линию над коричневой лентой дороги, звал за собой. Но в замешательстве никто из людей и не подумал двинуться с места — так сильно было влияние нежданных перемен вокруг, что многие просто зачарованно разглядывали тонкие травинки и не могли ими надивиться. Тогда-то из полей вышел смуглый, хрупкий юноша, закутавшийся в тростниковую накидку, и, приложив руку ко лбу, низко поклонился всем присутствующим. — Господа, следуйте за мной, коль вам угодно утешить себя зрелищем. Прошу, — сказал Таниель, согласившийся принять на себя одну из ролей после долгого и примечательного разговора на старом кладбище. — Ступайте без опаски, слушайте и смотрите. Нынче ночью змеи не тронут вас, и дикие слоны склонятся до земли, едва завидев человека. Идёмте, нас давно ждут. Поражённые и заинтригованные, жительницы городка, взяв под руку своих супругов, направились за маленьким индийцем, перешёптываясь меж собой и смущённо посмеиваясь. Иные мудрецы говорили, что видали такие фокусы, и что суть заключалась в особых колёсах, якобы прикреплённых к потайному полу балаганного шатра. К чести, они были столь глупы и доверчивы не по природе — благовония, раскуренные по всему Майралю, вырвали у них из душ спасительный страх и благоразумие. После того, как Таниель отворил хлипкую дверцу и пропустил покорно плетущееся стадо внутрь, невидимый оркестр затянул тоскующую, смятенную песню, в коей лидировала скрипка. Извиваясь и вопя на все лады, она, словно буйный жеребец, рвущийся на волю, выписывала нелёгкие штрихи на бегу и заставляла трепетные сердца сжиматься от горечи. Внутри хижина была обыкновенна, нечиста, застлана ткаными простынями и ковриками; под полусгнившим потолком висела горящая лампада, а посреди низкого домика, согнувшись до самой земли, сидел худосочный мужчина с тончайшей линией тёмных усов, с лихорадочными звёздами в опаловых глазах. Руки его, живые и скорые до дела, свободно лежали в мягкой шерсти огромного тигра, прикорнувшего поблизости. Протяжно зевнув, грациозный зверь обнажил клыки, зелёные глаза его сверкнули первобытной дикостью, и он совершил, будто в горячке, беспорядочные и резкие прыжки весьма близко от замерших дам. Его лапы, когти, широкая спина — всё говорило о безумной силе тигра. Индус же, вскочив на ноги, лишь подхватил зверя на руки и закружился с ним по комнате, танцуя, кувыркаясь, и выделывая немыслимые штуки. — Ах, Кайри, знал бы ты, как мучительно житьё факира, — театрально вздохнул мужчина, окончив удивлять зрителей своим мастерством. — Рассуждать о том, чего не ведал, ступать по жизни, подобно слепцу, и радоваться неизвестно чему. Душа моя устала, она измучена истомою, Кайри, и уж больше я не стыжусь своих дерзновенных мыслей. Ты спросишь, как я, отшельник, смею мечтать о наглом идоле Варанаси? Ты будешь не прав, я молод, но не мерзок, не путай. Я хочу видеть её, хочу видеть ту, что нарекли богиней во плоти, лишь бы увериться, что она существует. — И что же пугает тебя, хозяин? — отозвалася тигр, вновь устраиваясь на жёсткой подстилке. — Ты ищешь правду, и то похвально без меры. Я бы не усомнился в тебе, но вина звучит в голосе твоём. Скажи, скажи без утайки… — Нет! — Отчего же? — Ты проклянёшь меня, Кайри, именами всех богов. Ты друг мне был, и брат, и опора… — Что ж, всё понятно. Она хочет дар, не так ли? А ты, живущий подаянием, не можешь… — Молчи, безумный! Ты — плод истлевшего разума! — вскочив на ноги, вскричал индус, и звон стали вторил ему. — Ты прав, — легко согласился тигр, и улыбка, как шрам, пересекла его морду. — Я лишь видение, и растаю по утру. Но власть моя над мыслями твоими… Прощай, и продай меня ещё дороже, чем собственную голову, если сможешь! C тем он умолк, и мягкий стук в размокшую древесину двери, донёсшийся с другой стороны, заставил майральцев отвлечься от странной, однако понятной сценки, разыгравшейся перед ними. К неудовольствию актёров, никто из людей даже не озадачился вопросом, не стал терзаться смутными догадками: отчего вдруг родной язык индийских земель стал вдруг знаком и прост. Но представление не могло замирать, не могло стоять на месте — чтобы жить, чтобы гореть в умах и сердцах, оно должно продолжаться вопреки всем мелким, пакостливым неудачам. Сиё было оговорено меж циркачами с самого начала, и вот уже новый хитрец, со смазливым лисьим лицом, хитрый, юркий и бесшабашный, пробирался сквозь толпу, бесцеремонно прокладывая себе путь острыми локтями. Одна стеснительная девушка успела в подробностях рассмотреть гладкие шёлковые брюки, алую, будто от пролитой крови рубашку, белёсую улыбку и неиссякаемый задор в глубине чёрных глаз, за что была одарена наглым, двусмысленным взглядом, а незнакомец ненароком схватился за свою серьгу, сверкающую в отвислой мочке уха. Неизвестно по каким причинам ни у кого не осталось сомнений: нахальный, вновь прибывший субъект шакальей повадки был соседом факира. Дабы утешить жажду зрелищ, приятель хозяина дерзко и споро, кривляясь на все лады, разбил лампаду, и струя стеклянных брызг, взвившись змеёй, рассыпалась по комнатке. Оба артиста, не мешкая, взяли в ладони клубки живого, трепетного огня; и мрак, царивший за расшатанным окном, стал сгущаться всё быстрее; и тени запрыгали по стенам, как марионетки. В руках истого факира пламя было податливо, оно переползало по его плечам рыжей саламандрой, обращалось то в горящие крылья, то в царственную корону, ластилось и вилось драконьими кольцами подле, не исторгая едкого дыма. И лицо человека, водившего дружбу с огнём, стало сосредоточенно и одухотворённо, словно какая-то глубокая перемена разразилась бурей в его душе. Щёголя же тлеющие искры невзлюбили с первых минут, и теперь ощеривались острыми языками-пиками, так что индиец едва успевал прихлопывать разгоравшуюся одежду и со всех сил дуть на кусачее пламя. Как две неразлучные маски Комедии и Трагедии, соседи кружили по дому, пробегали прямо перед носами публики, и ни одному не удавалось затмить своим мастерством другого: шут был смешон, факир — великолепен. — Приятель мой, здравствуй. Но ты не весел, как я вижу. Всю ночь вздыхаешь о своём и жжёшь, ай, прихвостни Кали! огонь понапрасну. Он кусач, что его хозяин. Тише ну, ты, зверюга! — задорно подскочив и ударившись на потеху головой о кровлю, ругнулся гость на заворчавшего тигра. — Иргвайге, угомони его! А! Иргвайге, я тебя прошу! — поставленным фальцетом продолжал индиец, весь окутанный дымом и теперь удиравший от задиры Кайри. В баловстве щёлкая зубами, тигр бегал по кругу за самозванцем и исхитрялся так, чтобы уцепиться за край чужой рубахи. Стих далёкий аккомпанемент весёлых гитар, и, вдоволь насмеявшись со зрителями, индус цокнул языком, и разгорячённый сын джунглей покорно опустился наземь. — Прости, я сначала не понял, о ком из них двоих ты говоришь, — невинно пожал плечами хозяин, но вторженец, казалось, и не собирался злиться на эту выходку. — Садись, садись, я не богат, но всё же рад тебе. — Да полно, напротив, пойдём же под Луну, ночь так хороша! Знаешь, я был бы не против наведаться сегодня в шатры Варанаси, — как бы ненароком обронил франт, по-наушнически приложив руку ко рту. — Слышал ли ты об их новой хозяйке, что не появляется на людях, чей двор богат и которую почитают одним из воплощений богинь? Сплетни в её пухлых ручках та ещё игрушка! — Да, Рами, слыхал, как разговорам обойти меня? Говорят, кожа её бела, точно лепесток лотоса, плечи — застывшие струи серебряных вод, а тот голос, что доносится до горожан из её покоев, — мечтательно подхватил факир, увлекая за собой и наглеца, и толпу околдованных, — Тот голос льётся слаще сахара, и тянет из тебя и жилы, и суставы… — Вот так раз! Не ждал я от тебя, Иргвайге, такой прыти! Ха-ха! На ту, что правит бал в Варанаси, на ту, о которой поют песни и в честь её и умиление на площади казнят рабов, дабы, коли повезет, устлать путь её слуг жертвенной кровию! О, отшельник, мне плохо, дай я сяду! — покатываясь со смеху по пыльной земле, вволю колол словом незадачливый чужак. — Послушай, брат, моего совета. Ты хочешь удивить гостью наших земель, но сам идешь мотыльком, вслед за всеми и будешь ей постыл.