Под пёстрым куполом шатра

Хозяйский плащ ночи давно овладел сонным миром, отчего-то даже с распахнутыми настежь окнами цепкая духота искушённым, стойким зверьком проползала по каменнным карнизам, кралась вдоль дышащих остатками льда стен, без спроса проникала в общую комнату, утонувшую во мраке отплакавших воском свечей. Брошенные на узкий стол склянки и флаконы из-под духов и румян, что принадлежали Мириам, источали сладковатый запах гнили, какая бывает в переспелых яблоках, и запах этот служил чем-то вроде полотна художника, неотъемлемой, но не слишком заметной частью великолепной картины. Спутники Дюбуа, или же мадам Агнессы, в силу своих дерзновенных и неуживчивых характеров, ценили, как все духи и сущности, им подобные, неприкосновенное одиночество. Кому желанна была тишь ив и мерное биение рек о сочащиеся землёй и мхом берега, стремнины и водовороты вкруг увесистых камней, глубокие, непроглядные омуты и сверкающие в звёздном молоке тела уклеек; кто воспевал выжженные, опалённые солнцем пустоши, простирающиеся до самого темногривого заката, игривый галоп и нескончаемый путь по хребтам всех веков и столетий, по степям старых битвы, меж брошенных лат и полуистлевших скелетов, сжимавших в руках заржавленные пики; кто вспоминал круторогие пики гор и осмелившиеся бросить вызов лесам деревеньки, где властвовали шаманы и над каждой дверью, измазанной толчёной хной, качался выбеленный череп тура, где ветра Запада и Востока кружили с удалью свою пляску, а в недрах пещер обитали древние горные народцы… И развалины, белёсые стены храмов, остатки величественных аркад, замолкнувшие навек фонтаны в окружении нимф и стройных колонн, увенчаных венками из ветвей олив, были разделены, как горькое воспоминание, на двоих. А кому-то милей были непроходимые трущобы разложившихся в тлене и пороке задворок Парижа, устланные рваным, сомнительной чистоты бельём балконы и завешанные им же хилые, ободранные осинки, чумазая ребетня подворотни — другого дома иным не доводилось принять. Каждый из труппы по-своему привязывался к немилосердным местам, в которых однажды, по ошибке, началась или оборвалась нить его судьбы, где три пряхи, пошептавшись меж собой, щелкали потемневшими в старь ножницами… О какой же уживчивости могла идти речь, коль изломанные души, столь разные в своих увечьях, собирались под одной крышей? Единственной свободной от вражды комнатой была гостиная, и здесь всегда царил беспредельный хаос, что, по правде говоря, импонировал долговязому факиру, покачивающемуся в полудрёме своих мыслей, и был приятен, как и горы разбросанного по полу, шакафам, и ширмам костюмерного тряпья. Где-то в этих грудах, надежно спрятанная, валялась обглоданная белая ручка серцеедки — тайный запас шута. Будь его воля, Карлос не двинулся бы с этого места вовсе, переждал третий час ночи, именуемый часом шабашей, и ушёл прочь, бродить до утра по болотам в камышовых зарослях. А потом, по пути, сочинить бесподобную пакость какой-нибудь местной девчушке. Но уговоры, эти пьющие последние остатки крови уговоры, омрачавшие существование циркачей, словно набухшие чёрные пиявки… Мириам ждала артиста, ждала в его собственной комнате, наверняка без зазрения совести вороша содержимое колченогого комода и усмехаясь про себя. Зачем он согласился платить за души невинных? Карлос знал ответ, но вида не подавал и старался о нём не думать: плутишка-карлица любила лезть не в свои дела и не в свои сокровенные мысли. Собравшись и породив на лице стальное выражение, как у африканской маски, факир, докурив тлеющую трубку, бросил её на растерзание тканевых волн, заполонивших дом, и потянул на себя ручку с облезлой краской, без сомнений вступив в уютный мрак. — О, Карлос, Карлос, — в тот же миг протянул елейный голосок, и прежняя худая граница бренного мира рухнула. Артист стоял посреди залы, озарённой плошками с беличьим жиром. Пол устилали разноцветные, пёстрые, как сказания, ковры, тянувшие на себя весь свет. Стены тёмной вишни стонали и скрипели ежеминутно, будто корабельные переборки в шторм; на резной конторке белели слоновьей костью чистые листы и толпились боевые стройные ряды чернильниц, с опаской поглядывавших на трофейные кабаньи головы, тупо взиравшие со стен стекляшками глаз. Среди всего этого безрассудного убранства, среди жёстких шкур и нежного ворса, во главе стояло усеянное завядшими лепестками роз золотое ложе, на коем восседала виновница бед. — А я-то теплил надежду, что ты хоть чего-то достойна, Мири, — с нескрываемой иронией промолвил факир и пожал плечами. — Те же страсти и печали, что и всегда. — Ты пробуешь увильнуть, не так ли? — с некоторым страхом спросила карлица, пытаясь казаться беспечной. Он так хорошо знал её жалкие уловки, что даже не напрягался. — С чего бы? Я заплачу свою цену, потому что не бросаю слов на ветер, — спокойно ответил хозяин и местечка, и положения, скинув плащ и жилет на спинку услужливого кресла. — Ты хотела эту ночь, и ты её получишь сполна. — Ты желаешь сказать, что безразличен к происходящему? Не лукавь, Карлос, ты всегда пренебрегал мной. — Равно как и собой. Определяйся живее, что тебе надо, или проваливай восвояси, — отрезал артист, заметив, как самоуверенность посетительницы таяла на глазах. А когда он приступил обстоятельно разматывать шарф, закреплённый в нескольких местах потайными булавками, циркачка не выдержала отнюдь не приятного вида того, что скрывалось под шерстяной тканью. — Остановись! — не то вскрикнула, не то всхлипнула она, и Иден Вирта притворно вскинул бровь. — Не в моих привычках тешиться с дамами одетым. — Карлос, умоляю! — Что, прости, не послышалось ли мне? Сама звезда балаганов о чём-то меня умоляет! Удивительные вещи творятся на свете! — Карлос, закрой эту чёртову брешь! Я прошу тебя, я отступаюсь! — процедила Мириам, вцепившись в его ладонь маленькой пухлой ручкой и перешла на сбивчивый, неровный шёпот. — Я просила тебя об одной ночи твоего времени… — И побоялась сути, едва заглянув в глаза моему зверю? Я действительно был о тебе лучшего мнения, Мири. Ты считала меня ловким чернокнижником? Бумажным шарлатаном? Кем? Ты, дитя, недооценила мою дружбу с прогнившими, тёмными глубинами этого мира, — растягивая рот в кривой улыбки, от сердца смеялся Карлос. — Твоё звериное чутьё на этот раз не притупилось. Да, я и в правду то, о чём ты думаешь с содроганием. Хотела получить власть надо мной, хотела возвыситься? Ну-ну. О, а в конце ты бы вытащила из меня парочку воспоминаний, присвоив их себе? Единственный свет, который остался у наших заблудших душ. И его ты возжаждала отнять? Так бери непрошеный, и смотри не подавись, мерзавка! С этими словами факир резко тряхнул Мириам, и по его венам к ней потекли огни прошедших чувств. Пьянящая вольница, любовь, друзья и крепкие обеты, выцветший переплёт низкого неба, дурной знак и заунывный колокол, горечь предательства и лёд подвалов, крысы, и, разумеется, ненависть, всеобъемлющая ненависть глупой толпы на базарной площади, и расплавленный вкус олова в горле… — Всё тебе, моя настырная подруга, — пропел Карлос, глядя, как в судорогах бьётся маленькое тельце артистки. Да, на деле он был слабее её, но она-то никогда не училась пользоваться своей силой и расточала дары понапрасну. Слова и страх, который можно напустить на любой ум — вот и весь секрет победы. — Не забудь прикрыть за собой дверь, как очнёшься и захочешь бежать. И ещё: верни вещи на свои места, я не люблю чужие порядки. Сказав это, Карлос неспешной походкой направился к двери и прищёлкнул пальцами. Дивное прибежище вмиг исчезло, оставив за собой неизгладимую пустоту. Он неспешно прошёлся по вощёным доскам пола, с ухмылкой поскрёб вырезанную на косяке пошлость, художественно изображенную прошлыми владельцами милого этажа, и облокотившись о раму, выглянул в окно. Не пели пересмешники и козодои, молчал далёкий лес, и лишь Луна лила белые и голубые, мёрзлые огни на сад. Прогибистое дерево, будто чуя его присутствие, отвесило церемонный поклон и заскребло по черепице размашистыми ветвями. Карлос задумался об Агнессе, и о том, как она коротает время в компании своих переодетых людьми статуй. Будь он на её месте, что сталось бы с миром и труппой? Вопрос, казалось, немного развеселил циркача и он с удалью тряхнул головой. Крепкий дубок повторно охнул и зашелестел грубой листвой, отгоняя беспокойства и располагая к дурачеству. Надо бы найти Иеронима, так будет забавней. Наверняка они с Октавианом отправились к окраинам, искать пьянства и не слишком приятную падаль. Но это ничего, они по незлобливому обыкновению, даже после ссор, бывают рады визитёрам. Погладив мощную ветвь, что изо всех сил тянулась к нему, Карлос встал на шаткое дерево и пробежал к стволу, показательно дёргая руками, хоть знал, что зрителей нынче не отыщется. Едва достигнув шершавой, прочной коры, циркач ухватился за неё ногтями и проворно, как это делают юркие ящерицы, сполз вниз. Мгновение — и тень опять кубарем летела куда-то, незримая сплетническим глазам.