Как правильно умирать

— Ты пришла? — спрашивает он таким слабым голосом, что нужно иметь необычайно тонкий слух, чтобы расслышать хоть слово, но у Сон Нян в этом давно большая сноровка; она умеет и слышать, и читать по губам, и даже, кажется, читать самые потаенные мысли. Слышит она и следующий нелепый вопрос: — Зачем? Когда-то у нее была тяжелая рука — впрочем, это истина и по сей день. Она могла бы дать ему затрещину, если бы это не могло безвозвратно испортить и без того подорванное здоровье императора. Но тот все равно едва заметно вздрагивает, словно ожидает ее, а потом слабо улыбается, будто мысль о любом прикосновении Нян, даже неласковом, приносит ему радость. Впрочем, если сосчитать, ласковых было гораздо больше. Они оба помнят почти все. — Конечно, я здесь, где еще мне быть, — этот разговор происходил между ними уже много раз, но сколько раз он еще состоится? Сколько лет, месяцев или дней подряд она будет заходить в его покои, находя почти беспомощным; кажется, даже умирающим… но это и в самом деле пока только лишь кажется. В молодом теле императора еще есть силы. Но это не играет ему на руку, все ровно наоборот. — Я могу назвать очень много мест, где правящей императрице лучше быть сейчас… в наше неспокойное время, — Тогон находит в себе силы и садится, затем встает. Конечно, только лишь для того, чтобы показать, что с ним все в порядке, и не стоит беспокоиться. Они оба знают, что он не простоит долго, это просто уловка, но Сон Нян не купится на нее, как не покупалась уже очень давно — с тех пор, как нашла его однажды почти бездыханным после таких прогулок. — В этот раз так не будет, — он знает, о чем она вспоминает. Я чувствую себя гораздо лучше. Не обязательно сидеть со мной Однако его лицо при это кажется покрытым восковым налетом, а губ словно нет — она так бледны, что теряются на лице. — Конечно, я тебе верю, — она все-таки улыбается, не может не улыбаться. — Ты буквально цветешь. Думаю, тебе стоит принять участие в следующем военном походе, — улыбка пропадает с ее лица, когда у Тогона начинают дрожать, а затем подкашиваются ноги. Жестом он просит ее не приближаться и не помогать ему, и она не может не исполнить его просьбы. — С каждым разом все меньше… — бормочет он. — Этак я скоро совсем разучусь ходить. Она не отвечает, потому что не знает, что ответить на эту, скорее всего, горькую правду. Император, медленно умирающий в своих покоях… ей помнится, как будто бы еще совсем недавно они скакали бок о бок на лошадях. Тогда они оба не могли и представить, к чему все это приведет. — Ты тоже вспоминаешь те времена, когда мы были молоды… Я хотел сказать, моложе и необремененные тяготами, о которых тогда даже и не подозревали? — Тогон проводит рукой по лицу, точно снимая паутину воспоминаний. На самом деле, он всего лишь промокает испарину и пытается сделать это скрытно — но слишком неумело. Сон Нян подает ему платок, но потом передумывает и сама промокает ему лоб. — Умела ли ты делать что-то так нежно, пока притворялась мужчиной? Это воспоминание смешит их обоих. Все меньше в мире осталось таких вещей. — Тогда мне хотелось не погладить тебя по голове, а вырвать эту самую голову из плеч, так что… боюсь, мой император, мы никогда не сможем этого узнать. — Я был бы совсем не против этого сейчас. — Что? — Нян отстраняется, не готовая поверить этим неожиданным словам. Короткая идиллия нарушена. Так разбивается очередная глиняная миска, которую император уже не способен удержать в руках. Это всегда происходит внезапно, а потом слуги тихо сметают осколки и уносят их без лишних слов, и в покоях воцаряется напряженная тишина, полная неловкости, и смущения, и жалких попыток не говорить об очевидном. Впрочем, причина для молчания более чем очевидна. Разве может быть сильно государство, чей правитель едва может о себе позаботиться? Куда легче считать, что он просто устал, утомился ежедневным решением важных дел… Тогон задумывается время от времени — а кто, в сущности, знал истинное положение вещей? Тот, должно быть, не удивится, что скоро его не станет. Но может ли это случиться еще скорее, чем должно? — Послушай, какая польза от того, что мое бренное тело страдает здесь и видит одни и те же стены, одни и те же лица… — конечно же, здесь Сон Нян немедленно прервала его: — Значит, мое лицо тебе более не в радость? А ведь годы назад ты утверждал, будто за возможность лицезреть его каждый день ты готов на все. — Это правда и по сей день, — Тогон быстро осознает свою ошибку и посмеивается над ней — но даже его смех кажется странным, будто он не смеется, а захлебывается чем-то, попавшим не в то горло. Просто сейчас для меня быть готовым на все — это пустой звук, ведь я… ничего уже не могу. Она качает головой. — Нет, человек не может единолично определять свою ценность. Это будет лишь одно большое заблуждение. Всегда нужен кто-то другой, кто сможет это сделать. И в твоем случае нет никого лучше меня. — И какова моя ценность для тебя сейчас? — впервые кажется, что Тогон начинает злиться, а злость отбирает силы, но одновременно хотя бы на короткое время дарит искру жизни. — Наверное, все было иначе… раньше, я так хочу в это верить. Сон Нян хмурится, когда понимает, что значат эти слова: что он никогда не мог быть уверен до конца, что она любила его? Или — что она любила его больше всех в своей жизни? В каких еще доказательствах он нуждался? Она чувствует, что злится, что хочет узнать это немедленно, прямо сейчас; если понадобится, вытрясти правду… но она не сделает этого. Потому что он слишком слаб для этого, и она не может поставить под удар его и без того висящую на волоске жизнь, чтобы удовлетворить это печальное любопытство. К тому же, прежде всего ей следует спросить себя. Если у него до сих пор оставалась сомнения, кто повинен в этом? Или же этим кем-то была лишь их прошлая жизнь, до сих пор маячившая, как призрак, как тень… но и ее нельзя было винить. Она привела их сюда. — Ты нужен мне. В этом и вся ценность. — Я ослабляю тебя! — Тогон едва ли не стучит кулаком в странном припадке гнева. — А ослабляя тебя, я ослабляю государство. Вместо того, чтобы быть с кем-то другим — неважно, с советником ли, с народом, на переговорах с врагом… ты тратишь драгоценное время здесь, со мной, и это самое бесполезное, что только может быть. Потому что, отвлекаясь на меня одного, ты обделяешь вниманием целую страну. — Это не тебе решать, — Сон Нян надеется, что это звучит не слишком грубо — и не слишком уничижительно; не так, будто она пытается отнять у него последние бразды правления. — Я лучше знаю, что мне нужно. Просто потому, что никто не может знать этого лучше меня. — Конечно, — у Тогона закрываются глаза, и кажется, что он с минуты на минуту уснет. — Ты всегда отлично знала, что тебе нужно. Он в самом деле засыпает, и остается неясным, была ли это похвала или был ли это упрек. Должно быть, и сам Тогон точно не знал этого — все переплелось слишком тесно. Он дрожит во сне, и Сон Нян накрывает его одеялом — тонким, приятным на ощупь, со сложной вышивкой, сделанной чьими-то умелыми руками. Сейчас ему гораздо больше подошло бы простое и грубое, но толстое, каким Нян укрывалась по ночам еще давно, когда ночевала под открытым небом. Но императорам положены другие, и императрицам — тоже. Она покидает его с сожалением, зная, что теперь ей придется думать о другом — не возвращаясь мыслями к прошлому, порой горькому, но порой все же невыразимо приятному, такому яркому, куда более яркому, чем настоящее, где оба они заперты обстоятельствами, где все идет не так как они надеялись. И совсем не так, как они позволяли себе мечтать. — Император отдыхает, — говорит она готовящимся зайти слугам. — Не стоит его беспокоить. — Но, может быть… — слышит она робкий ответ: — Ему что-нибудь нужно? Ему нужно было не принимать добровольно яд столько лет, думает она. Теперь уже слишком поздно. Теперь, кажется, единственное, что ему нужно — это уйти без лишних страданий. Впрочем, страдания уже давно преследуют его, так что… хотя бы уйти без агонии, так будет вернее. Да, все это совсем не похоже на их мечты. Наверное, думает Сон Нян, все дело в том, что, когда просишь судьбу о чем-то, важно не только молиться о том, что должно случиться — но и хотя бы изредка просить ее о том, чего не должно случиться, иначе все будет исполнено превратно. Наверное, стоило впустить слуг. Но, если она не смогла помочь ему, то кто сможет? В ней говорит тщеславие супруги, превратно истолкованная женская гордость… но она все равно отпускает их прочь. День длится так долго, что кажется, прошло уже несколько ночей, в которые по ошибке почему-то светило солнце. Ей не хочется возвращаться к Тогону. Не потому, что его присутствие ей сколько-нибудь в тягость — это совсем не так, и сложно поверить, что когда-то он мог раздражать ее, что она не желала быть его, что даже могла предпочесть другого. Ей хочется вернуться, но тому и в самом деле следует отдохнуть, а ей — вернуться к государственным делам. Разве не этого она добивалась, стремясь стать первой женой? Когда она все-таки возвращается, служанка стоит у двери, согнувшись в три погибели и прижимаясь ухом. Она вздрагивает и бледнеет при ее появлении, потому что императрица страшна в гневе, и это все знают. — Ты подслушиваешь!.. — восклицает она. — Что, интересно, ты надеешься оттуда услышать? — В том-то и дело… — ее голос дрожит, но отвечает она почти твердо: — Я совсем ничего не слышу… слишком тихо… Сон Нян услышала достаточно — она толкает дверь и врывается внутрь. Тогон лежит, не шевелясь, подложив ладонь под щеку, и кажется, что, как и положено, просто отдыхает. Но она знает, что почти никогда он не отдыхает так долго и так спокойно — каждая его попытка уснуть длится целую вечность и редко заканчивается успехом. Она знает это, потому что каждую ночь долго помогает ему уснуть. Его глаза приоткрыты, и ей кажется, что в них нет жизни. Но она все-таки есть, и его зрачки сужаются, когда к его лицу подносят свет. Удивительно, с каким остервенением его тело цепляется за жизнь — до сих пор, после стольких порций яда, о которых он знал и все равно принимал; казалось, уж после этого любой порыв ветра, любой случайный толчок мог его убить. Но, оказалось, для этого нужно было нечто куда большее. Куда большее, чем он и сам мог предполагать. Сон Нян внимательно осматривает почти уже просохшие брызги на подушке и одеяле. Руки Тогона были так слабы, что он не смог донести полную миску до рта — может быть, это его и спасло. Какая злая ирония судьбы. Тогон точно ее не оценит, но зато оценила она. Его дыхание такое медленное, что может показаться, будто его нет вовсе, — зато такое неожиданное глубокое и свободное, какого у него не было давно. Не исключено, что эта странная попытка уйти в конце концов принесла ему больше пользы, чем вреда. Он выпил обычное снотворное — и не так много, чтобы умереть, но хотя бы какое-то время он не чувствовал боль. Сон Нян сама убирает черепки, не прося об этом слуг. От них все еще поднимается смутный сладковатый запах. Лекарь уже осматривает императора и сокрушенно качает головой, что-то говоря о слабом сердце. Нян сказала ему, что правитель просто жаждал забыться и потому принял слишком много — и в это несложно поверить; даже она могла бы поверить в это, если бы накануне он бы не обронил несколько случайных слов. Ей хочется злиться, хочется крушить и метать, но она не делает этого. Она всегда славилась своим хладнокровием перед лицом смертельной опасности, перед подлым предательством, перед решением чужих судеб… и сейчас она тоже будет спокойна. Она садится рядом и гладит Тогона по голове, и тот слегка поворачивает ее, словно и правда просто спит и чувствует во сне ее осторожное прикосновение. Когда он приходит в себя, то еще долго делает вид, что все в небытие. Это очень наивно, почти по-мальчишески — так, как он умел когда-то. Тогда его упрекали в незрелости, в наивности, которой не должно быть у правителя. Сейчас эта легкость кажется почти забытой. — Я знаю, что ты уже не спишь, — говорит Сон Нян, и ей хотелось бы звучать строго, но получилось почти с облегчением оттого, что он и в самом деле проснулся вместо того, чтобы вечный сон унес его навсегда. И как деликатно она сказала — спишь, будто это получилось случайно, будто всему виной был затянувшийся послеобеденный сон. И как давно он по-настоящему обедал?.. Наверное, так же давно, как и по-настоящему спал. Тогон вздыхает и открывает глаза, по-прежнему глядя в сторону. Ему стыдно, она знает это, и в ней шевелится недостойное желание укрепить этот стыд, чтобы более ничего подобного не пришло ему в голову. Она знает, что он никогда не умел терпеть ее гнева, как и ее слез — и то, и другое помогло бы ей сейчас доказать его неправоту — да так, что никогда до самого скончания дней ему больше не придет в голову никаких подобных уловок. Но и это кажется ей недостойным. Она не хочет призывать к его совести таким образом, потому что совесть здесь ни при чем, и вовсе не недостаток благородства заставил его сделать то, что он сделал. — Прости, — говорит он. — Это была просто минутная слабость. Я рад, что она ни к чему не привела. Сон Нян не говорит, что они, может быть, еще не знают, к чему она привела. Что, может быть, этим он сократил свою жизнь. Но, с другой стороны, если жизнь и так коротка, имеет ли это большое значение? Наверное, знать, что тебе осталось недолго, — еще невыносимее, чем ждать смерти уже настоящей, определенной. — Ничего, — только и говорит она. — Отдохни. — Думаю, на сегодня я отдохнул достаточно, — но его глаза слипаются снова, и он протирает их дрожащей рукой. — Уже вечер? Так, кажется, я просплю все то время, что мне еще отведено. — Я понимаю, почему ты это сделал, — невпопад произносит она. Еще мгновение назад она не собиралась говорить об этом, но что ж… уже поздно. — Нет, — он качает головой. — Это слабость. Ты не можешь и не должна понимать слабость. Ты никогда такой не была. О, она была, и гораздо чаще, чем он думал. И гораздо чаще, чем ей хотелось бы вспоминать. — Это не так. — Ты презираешь меня? — в его глазах такое искреннее опасение, что она спешит его развеять, взяв за руку и сжав холодные пальцы. — Нет, нет, — она надеется, что звучит достаточно искренно, потому что в самом деле искренна, но годы интриг во дворце не могли пройти даром. И пусть она оставалась одной из самых откровенных людей, когда-либо имевших власть, она прекрасна умела лгать. Но Тогон знал, когда она лгала, а когда — нет, только на это была вся надежда. — Это все лишь потому, что я сама слишком слаба… и слишком боюсь остаться одна. Вот почему я не даю тебе сделать того, что ты хочешь. — Я уже не хочу, — отвечает Тогон, но, кажется, не убеждает этим даже самого себя. — Я же сказал, это был всего лишь минутный порыв. Хорошо, что мои собственные руки не позволили мне этого сделать. Они знают, что я хочу быть таким же смелым, как ты. Всегда этого хотел. — Не будем меряться этим, — отвечает она. — Потому что мне никогда не сравниваться? — конечно же, спрашивает он уже почти полусонно, уже почти проиграв борьбу с утомлением, охватившим его. — Потому что это слишком сложно сравнивать. Он ничего не отвечает на это. Сон Нян встает и прохаживается по комнате. Она знает, что теперь его можно оставить одного. Больше тот не предпримет ничего подобного. Должна ли она однажды разрешить? Как можно разрешать подобное? И что должно случиться, чтобы это изменилось? Какие муки должны снизойти на него, чтобы она поняла, что так нельзя больше? Что нельзя больше заставлять его быть только потому, что ей страшно остаться одной? Она вдруг понимает, что не договорила. Что отвлеклась и не сказала самого важного. Она наклоняется и произносит теперь — кажется, что это бессмысленно, раз он снова спит, но Сон Нян знает, что он все равно почувствует, услышит и примет: — Я хочу, чтобы ты остался, потому что одним присутствием ты делаешь меня сильнее. Я вижу, через что ты прошел ради меня, и знаю, что мне только кажется, будто у меня почти не осталось сил бороться. Я начинаю видеть все в сравнении и понимать, что у меня еще очень, очень много сил, я должна их отдавать ради тех, кого люблю. Пальцы Тогона слабо дергаются, словно даже во сне он хочет сжать ее руку. Сон Нян позволяет ему это сделать. И добавляет: — С тобой я чувствую, что не осталась еще совсем одна в этом мире. «Но у нас с тобой есть сын», — ей кажется, что она в самом деле слышит эти слова; что Тогон произносит их вслух, едва шевеля губами. Конечно, это плод воображения, но он в самом деле сказал бы так, если бы мог. — Я люблю его всем сердцем, но рядом с ним всегда чувствую, что не могу открыть свои страхи, — она недолго молчит. — Если задуматься, ты единственный, кто по-настоящему знает меня. «Это большая честь», — и снова ей чудится, что она слышит эти слова. И еще: «Этого я желал услышать уже много лет». Но все это ей только кажется, это лишь внутренний голос; но иногда он настолько точен, что, кажется, когда Тогон умрет, он может остаться вместо него и еще долго звучать в ее голове. Она говорит не «если», но «когда». И сегодняшние события, должно быть, приблизили этот день. Но, с другой стороны, каждый прожитый день приближает смерть — Императору что-нибудь нужно? — осторожно спрашивают подошедшие слуги, но Сон Нян качает головой. — Нет. Все, что нужно сейчас, у него уже есть. А того, что нужно по-настоящему, у него уже никогда не будет. В этот день у нее больше нет ни дел, ни важных встреч; она могла бы провести вечер и ночь с ним, но снова не торопилась заходить — совсем как в тот раз, когда… когда он решил, что ему стоит умереть скорее, чем отведено судьбой. Почему она медлит? Хочет ли дать себе привыкнуть к мысли, что однажды он скончается, когда ее не будет рядом? Хочет ли она дать ему привыкнуть к мысли о том, что однажды он умрет, когда рядом не будет ее? Нужно ли приставить к нему слуг, вдруг спохватывается она. Может быть, кто-то должен быть рядом с ним день и ночь, чтобы не дать умереть одному? Ведь что может быть хуже, чем в полном одиночестве испустить свой последний вздох? Сон Нян вдруг чувствует, как сильно забилось у нее сердце, и, теряя хладнокровие, она почти бежит и врывается обратно в императорские покои. Тогон просыпается и поднимает голову от звука ее шагов. — Не беспокойся, — шепчет он. — Я ничего не принимал больше, и не собираюсь. Просто пытался заснуть, и… — Все в порядке, — она касается его руки. Та кажется еще холоднее, чем утром. — Я здесь не потому, что не доверяю тебе. Просто захотелось побыть рядом, вот и все. Скорее всего, он и в самом деле умрет в одиночестве. Скорее всего, так и будет. Но это не значит, что всеми силами она не должна умалить вероятность такой судьбы.