Как правильно умирать

Их дни едва ли можно назвать счастливыми теперь, но некоторые все же кажутся светлее иных. Они кажутся такими в сравнении с другим днями; с теми днями, которые тяжелее и хуже прочих. Их легко предсказать, потому что они тяжелы с самого начала с начинаются долго-долго, неотвратимо, как очередной жестокий удар судьбы. В такие дни Тогон лежит неподвижно много часов после рассвета и ждет не то прилива сил, не то полного забвения, и не дожидается ни того, ни другого. Нян хочется знать, не думает ли он о том, как она была жестока, не дав ему оборвать эту жизнь. Но она, разумеется, не спрашивает, и едва ли когда-то спросит. — Мне придется оставить тебя, — говорит она. Сегодня столько дел… и встреч, призванных спасти их страну, чья судьба висела на волоске. Сон Нян кажется, что этот волосок уже скоро оборвется, и сама себя не узнает — она никогда прежде не отчаивалась так легко. Впрочем, никогда прежде она не была первой женой императора, на которую свалилось все бремя правления. Не исключено, что она просто-напросто научилась наконец-то мириться с неизбежным. Тогон поднимает веки и смотрит на нее тяжелым, мутным взглядом; его глаза покрыты сеточкой лопнувших сосудов — как если бы на самом деле он не спал много дней. Кто знает — может быть, так оно и есть. Кто знает, что происходит, когда Сон Нян закрывает глаза и позволяет себе провалиться в сон. — Нам уже принесли завтрак, — но он качает головой. Нян не знает, как ей нужно поступить; ей порой приходят в голову самые ловкие, самые дальновидные, самые коварные мысли, и одновременно она не знает, как накормить мужа, который почти не может больше есть — но которому все еще нужно откуда-то черпать силы. Нет, она так и не научилась делать этого. В ее далеком прошлом голод всегда был с ней, и отказываться от еды было немыслимо, и оба ее сына, которых она кормила грудью, всегда отличались здоровьем и аппетитом, и почти никогда не капризничали, когда она пыталась их накормить. Нежелание Тогона, впрочем, едва ли можно было назвать капризом. Он мог капризничать раньше, когда был еще очень молод — и наивен, и незрел, и еще многое, многое… — Пожалуйста, — просит он. Он поднимается на локте и сует в рот какую-то лепешку, не глядя на нее — и наверняка не чувствуя вкуса, быстро проглатывает и ложится обратно. Сон Нян знает, что, наверное, случится теперь, и оно случается: Тогон порывисто поднимается, и съеденное и выпитое выливается из его рта; в этот раз гораздо быстрее, чем раньше. — Прости, — конечно, он извиняется, хотя каждый раз она просит этого не делать, потому что извиняться нужно ей. Не за это утро. А вообще — за многое. Но они не говорят об этом, ведь тогда Тогон непременно найдет еще больше поводов для извинений, и они проведут часы, вспоминая свои самые лицемерные жесты, самые темные часы своих жизней, самые жестокий порывы; а им обоим это совсем не нужно сейчас. Она подает ему воды и замечает, как на краях миски остаются едва заметные бурые разводы. — Мне скоро… нужно будет идти, — это невыносимо. Должно быть, это расплата за ее неуемное желание занять трон. Пусть оно было продиктовано множеством сложных причин, все же за него неизбежно должна следовать расплата; так работает судьба. В ее словах непроизнесенный вопрос. Но она не спрашивает, не попытается ли он снова окончить свою жизнь, когда она уйдет. Она спрашивает, не умрет ли он, не чувствует ли, что пришло его время. — Все хорошо, — говорит он. Это звучит почти смешно — разве можно говорить сейчас, что все хорошо? Но все относительно, и может быть хорошим не абсолютно, а только в сравнении с чем-то. Сон Нян не знает, с чем он сравнивает сейчас, но верит. Она пожимает его руку, прежде чем удалиться; и, шагая по длинному коридору, почти физически чувствует, как медленно, но неотвратимо осыпается мир вокруг нее, как исчезают стены и пол, исчезает оставленный Тогон, и она сама, исчезает вся их страна, пожираемая собственными соседями, и ничего из этого она не в силах остановить. За окнами светит солнце, и ей кажется, что стоит вернуться и распахнуть окна пошире, чтобы свет заполнил покои императора и хоть немного его согрел. Но одновременно ей не хочется возвращаться. Она боится того, что может застать в ней то, что не предназначено для ее глаз и ушей в минуту слабости и одиночества. Она не появляется там до раннего вечера, а, появившись, снова застает тишину. Но он не мог… конечно не мог… снова. Но в этот раз она боится другого — однако не успевает по-настоящему испугаться, потому что Тогон, не открывая глаз, протягивает ей руку — узнает и приветствует. Сон Нян видит в уголках его губ кровь. Она знает, что это свежие следы, — не те, что остались с утра. Она не спрашивает, что случилось, — это ясно и так, — только вкладывает в его протянутые пальцы платок. Тогон понимает, что выдал себя и не отпирается, только молча вытирает губы, а потом замирает, его тело слегка выгибается, как натянутая струна; а потом струна рвется, и он кашляет страшным кашлем, и на платке уже не просто следы, а крупные капли. — Ничего. Такое уже бывало, — говорит он. Такое и вправду бывало — но, кажется, стало хуже. Все идет к своему концу… и придет рано или поздно. Ей не стоило заставлять его вернуться. Может быть, ей стоило налить еще снотворного и заставить его выпить еще до того, как он проснулся тогда. Такое уже бывало… и сколько раз еще будет, прежде чем он умрет? — Только не зови никого, — просит он. — Это ничего… не изменит. Не хочу, чтобы меня снова щупали, переворачивали, смотрели мне в рот… Сон Нян не нужно смотреть ему в рот, чтобы знать, что он полон крови. Так не нужно пристально вглядываться во многие вещи, чтобы понять их суть. — Я посижу с тобой. Одна, — она опускается рядом и тоже прикрывает глаза. Она бы тоже была не против уснуть. Нет, не вечным сном, но очень глубоким, из которого ее нельзя будет пробудить — из которого она сможет выйти только сама, только когда захочет. Но и такое неподвластно правящей первой жене императора. Как она поняла со временем, ей подвластно очень и очень малое. Но что ей все-таки дано — это провести ночь с тем, кто выбрал ее — и кого в конце концов выбрала она. Тогон снова кашляет, и она знает, что он сдерживается изо всех сил. Она гладит его по спине, словно это может хоть немного ему помочь — это и не помогает, но ей все равно кажется, что он вздыхает с облегчением. — Я буду кашлять всю ночь, — бормочет он. — А тебе нужно отдохнуть. Я думаю… тебе не стоит быть рядом все время, это ни к чему. — По-твоему, — уточняет Нян, — я смогу заснуть, не зная, что с тобой? Она надеется, что звучит достаточно оскорбленно. Не потому, что в самом деле оскорблена, а потому, что хочет прекратить этот разговор с первого же раза, пока он еще не успел толком начаться. И он действительно прекращается, и Тогон больше ничего не спрашивает, он лежит молча, и только свистящий хрип слышен вместо слов. — Не сдерживайся, — говорит она, — будет только хуже. Хрип становится сильнее и снова переходит в спазм; Тогон комкает платок, подносит его к губам, и его рука так и продолжает прижимать его ко рту, словно у него больше нет сил сдвинуть ее. Наверное, так и есть. Сон Нян ловит себя на мысли о том, что хочет слышать его кашель хоть всю ночь напролет, лишь бы ей не показалось, что он и вовсе больше не дышит. — Что, если я умру? — зачем он спросил это? Что почувствовал? — Что ты будешь делать? Ведь ты останешься сильной. Это не собьет тебя с пути. — Я не знаю, — шепчет она. — Я не хочу думать об этом, не заставляй меня. Но Тогон неожиданно непреклонен. Нян хочется подумать, что это не похоже на него — однако на самом деле она знает, что и таким он бывает тоже; под гнетом обстоятельств он может быть совсем не таким, как в обычные дни. — Нет, подумай сейчас, — настаивает он, — пока я еще могу ответить. Я хочу знать, что ты думаешь. Ведь это не значит, что что-то изменится от наших слов. Я не верю… я не верю в то, что словами можно накликать свою судьбу. Так что давай поговорим, ведь это все равно случится. Скорее рано, чем поздно, вот что он хочет сказать. Просто не произносит слишком очевидного. Сон Нян вздыхает. — Я продолжу делать то, что делаю, — только и говорит она. — И случится то, что случится, — она знает, что Тогон смотрит на нее с легким удивлением. Он будто хочет сказать, что раньше она не была такой — никогда не готова была сдаться на милость судьбы, всегда выгрызала себе место под солнцем; и даже жертвы близких не могли сломить ее. Что делать, если близких оставалось все меньше и меньше? Но с ней все еще был их сын, их плоть и кровь. Сон Нян не будет о том, что и его тоже может не стать, что его заберет война или подлый заговор. Она больше не может думать о чужих смертях. — Это придаст тебе сил, — вдруг говорит Тогон, и она не сразу понимает, что тот имеет в виду. — Что… ты такое хочешь сказать? Разве я уже не объясняла? Ты моя опора. Если выбить ее из-под, я, может быть, устою, но уж точно не стану сильнее. — Твоя опора давно прогнила, — Тогон отворачивается. — Просто ты не заметила этого, потому что она тебе не слишком-то и нужна. — Ты… — Сон Нян пытается остаться спокойной. Ей всегда хорошо удавалось сохранять хладнокровие, и Тогон не раз был свидетелем ее непроницаемой маски. Но за последние годы все изменилось, и рядом с ним она надевает маску все реже, почти никогда; так что, даже если бы ей хотелось слукавить, это удается ей далеко не всегда. — Ты не можешь говорить так за меня. Ты не знаешь. — Я знаю тебя уже гораздо лучше, чем раньше, — отвечает он. — Но эту твою черту я разглядел с самого начала. — Значит, по-твоему, я солгала, когда сказала, что ты нужен мне? Что это причина, по которой я прошу тебя остаться, пока это возможно? Какая же тогда настоящая причина? Я готова была признать себя эгоистичной, требующей не прекращать твои страдания для своего же блага… я могла бы согласиться с этим, но ты отнимаешь у меня и это объяснение; и что же остается тогда? Безумная прихоть? Бессмысленная жестокость? — Неужели постоянная борьба за власть так изменила ее, что она стала способной и на такое? Конечно, она знала, что изменилась; но все же казалось, что даже самые изощренные дворцовые хитрости не смогли еще разрушить ее суть. — Я знаю, что ты никогда не лжешь мне, — Тогон впервые за все время их разговора улыбается. — Но даже ты можешь обманывать сама себя и не отдавать себе отчет. Он продолжает улыбаться, но его стиснутые губы уже пунцовеют, не то синея, как в удушье, не то одновременно наливаясь кровью. Он не сдерживается и кашляет снова, и в этот раз платок уже не помогает, он промокает в первые же секунды, и кровь брызжет на простыни. Когда он переводит дыхание, Сон Нян замечает что-то необычное, и, протянув руку, отгибает ворот его халата. На его шее и спине проявились странные мелкие кровоподтеки, тоже напоминающие брызги крови. Она не уходит, когда лекарь осматривает его, хотя знает, что Тогону не слишком уютно, когда его и пристально разглядывают на ее глазах. Но она не уходит, не уходит почти демонстративно — и пусть он сам решает, назвать ли это безумной прихотью или бессмысленной жестокостью. — Тело больше не справляется с ядом, — слышит она чуть позже. — Он отравил кровь, и это необратимо, — лекарь долго не закрывает рта, будто хочет добавить что-то еще, но все-таки молчит. Сон Нян и так легко может догадаться, о чем тот хотел бы сказать: что он поражен тем, что это не случилось намного раньше. Несмотря на то, что в юности Тогона почти никто не воспринимал всерьез; несмотря на то, что тот казался болезненным, то и дело норовящим выбиться из сил… Но все это было картинно надуманно — просто желание не принимаемого всерьез юноши заявить о себе; но под всей этой напускной картиной он умел терпеть невзгоды… и умел терпеть боль. До недавнего времени… когда он попытался… и что она сделала с ним? Заставила продлить жизнь, может быть, всего на несколько дней? На несколько дней, полных страданий? — Обещаю, я протяну дольше, чем вы оба думаете, — говорит он, точно читая их мысли. Наверное, последнее было несложно. — Поверьте… я смогу. Нян, ты еще не скоро станешь вдовой. Иногда самые немыслимые, невидимые, почти бездонные силы духа вступают в бой — и могут удивить, но не все и не всегда зависит от желаний и стремлений. Они оба точно знают это теперь. — Хорошо, — отвечает она. Наверное, это не обман. Да, они оба лгут, и скоро это становится очевидно. Теперь ей кажется, что Тогон, наверное, не доживет до утра. Может быть, ей стоило благодарить судьбу хотя бы за то, что она сможет быть рядом в этот миг? За то, что его смерть не будет одинокой; за то, что его остывающее тело не будет обнаружена посреди дня слугами. Как случилось так, что теперь они думали не о разнице между жизнью и смертью, но о разнице между смертью и смертью; о том, как лучше, как легче, как правильнее… умирать? Юным всегда кажется, что нет большой разницы в том, как расстаться со своей драгоценной жизнью; ведь на фоне этого горя забываются все детали и мелочи, смерть кажется единой, лишенной тонов — просто непроницаемо черной. Сейчас они все еще молоды, но умами, должно быть, глубокие старики, потому что близость смерти старит, она открывает грани, с которыми никто не хочется знакомиться, пока здоров и полон сил. — Он страдает, — тихо говорит ей лекарь, как будто это какая-то страшная тайна, которую требуется скрыть; как будто сам Тогон не имеет об этом ни малейшего понятия. — Лучше всего будет дать ему морфий… но его тело так ослаблено, что слишком большая доза может его убить. Это звучит как подсказка. Как невысказанный, но очень ясный призыв: ты должна это сделать. Должна позволить ему. Ты убедила его отказаться, а теперь убеди его согласиться; тебе это под силу, ведь во дворце, на пути к тому, чтобы стать первой женой, тебе не раз приходилось вкладывать в чужой разум свои мысли. Как насчет того, чтобы сделать это еще раз? Признать свою неправоту и жадность и наконец-то ему позволить?.. — Я поговорю с ним, — обещает она и надеется, что ее слова прозвучали с достаточно очевидным намеком — если, конечно, ей не привиделась вся эта игра слов. Но она не знает, как подступиться. — Ты ведь помнишь, о чем мы говорили недавно, — разумеется, но помнит. Иногда его сознание мутится от боли и слабости, но все же он не страдает провалами в памяти — и все прекрасно помнит. Тогон медленно опускает веки, как бы приглашая ее продолжить. Кажется, будто ему трудно даже кивать, и это только укрепляет Сон Нян в ее замысле. — Я беру свои слова назад, — говорит она и поражается тому, что это вырвалось у нее так просто — без прелюдий и уловок. Произнеся это, она со страхом ждет, и ей чудится, будто Тогон усмехается — или вовсе не чудится. — Нет, ты не можешь, — утверждает он. — И не должна. Нет, так нельзя. Ты сказала то, что было у тебя на сердце… на самом деле… сейчас ты пытаешь обернуть все вспять, но так не может быть. Нян хочется кричать, что она в самом деле думает иначе сейчас; что она была глупа, но всего несколько дней расставили все на свои места и вернули ей рассудок, ослепленный страхом потери. Как теперь донести то, во что она верит сейчас? Что она допустила ошибку? — Не бойся, — говорит ей Тогон. — Я буду бороться… ради тебя. Ведь я пообещал, что больше никогда… — его голос прерывается, и из-под сомкнутых ресниц выползает слезинка. — Я выдержу… точно выдержу… Он всегда выполняет то, что обещает таким голосом. Сон Нян знает, что пока еще не в силах ему помешать. — Да… — бормочет она. — Спасибо, — и гладит его по руке, будто бы и вправду искренне благодарная — а, может, так и есть в самом деле… Нян кажется, что она ничего уже не знает и не понимает, ничего не может изменить или исправить. Все будет идти теперь своим чередом, и она может только смотреть. Этой ночью они оба не спят. На полу у постели лежит уже целая гора окровавленных платков, и Нян боится звать слуг, чтобы они убрали их — тогда умеренно тайное станет полностью явным, ведь, когда человек теряет столько крови, он почти обязательно умирает очень быстро, особенно если это не обычная рана, которую легко перевязать. Во время минутной передышки Тогон запрокидывает голову и закрывает глаза; в смутном свете свечей его лицо кажется прозрачным, кожа — цветом похожей на разбавленное молоко, но его дыхание становится свободнее и ровнее. Это может значить, что следующий день он переживет. А это, в свою очередь, значит, что его избавление отсрочено снова. Нян ложится рядом и тоже закрывает глаза; она рада бы заснуть, но рассвет уже пробивается в окна, уже скоро ее ждет множество новых дел, а она не отдохнула ни минуты. Но это не тревожит ее, она когда-то, бывало, не спала по многу ночей подряд. — Поспи немного, — шепчет ей Тогон. — Отмени все, ты же первая жена императора, ты можешь все. Или хотя бы отложи все. Да… и пусть они все подождут. — Ты знаешь, что я не могу, — это предложение звучит слишком заманчиво, и она не хочет больше о нем слышать. Лучше всего будет встать прямо сейчас, умыться холодной водой и привести себя в порядок вместо того, чтобы бесплодно дремать и туманить этим свой ум. Но ей хочется полежать рядом с Тогоном еще немного. Не только потому, что ей просто хочется спать. Просто это те немногие минуты, которые она может провести рядом. — Подумай еще раз, — говорит она перед тем, как уйти. — Я прошу тебя. Мы все иногда совершаем ошибки и произносим то, о чем жалеем… берем обещания, выполнение которых нам на самом деле не нужно. Будь снисходителен ко мне, я никогда не была той, кто была всегда и во всем права. Иногда меня нужно остановить и поправить… я уже ошибалась достаточно, чтобы утратить веру в свою полную правоту. — Но я… — бормочет он. — Я не утратил… Сколько я помню тебя, ты всегда была права так или иначе… даже если многим так не кажется… даже если не кажется так тебе самой. Нян больше не спорит с ним этим утром. Весь день мыслями она вновь слишком далека от насущных дел. Неужели именно это Тогон имел в виду, говоря, что ослабляет ее? Неужели он думает, что, когда умрет, ее мысли вдруг очистятся и станут, как прежде, кристально ясны? Что она сможет легко отбросить в сторону его смерть и забыть о ней; не горевать и не возвращаться к ней снова и снова? Ведь ты, наверное, уже слаб, когда связан с кем-то. Такая тесная связь ослабляет; ты можешь быть силен, лишь когда один, когда тебе нечего терять… ведь так? Или же она снова заблуждается? Или на этот вопрос нет правильного ответа? Я буду бороться — она словно наяву слышит эти слова. Бороться… бороться ради чего? Ради нескольких лишних вздохов? Какое непостижимое упорство… Это она склонила его к нему, разве не так? Они все в каком-то смысле боролись ради несколько лишних вздохов — кто-то ради большего числа, кто-то ради меньшего, кто-то ради вздохов в богатстве и роскоши, кто-то — в безопасности, кто-то — рядом с любимым… Иногда Сон Нян кажется, что она забывает, ради чего борется она сама; но ей нужно вспомнить… ей обязательно нужно вспомнить, чтобы не потерять себя.