мы — мишени

— Эллаира! Эллаира, постой! — звонкий голосок мальчишки разносился эхом в коридоре замка, утопая в стуке каблучков ниже по лестнице. Эллаира шустро спускалась, едва не запинаясь ногами о полы собственного платьишка. — Эллаира! Уайатт легко мог ее догнать — он был еще шустрее и куда натренированней принцессы, однако без лишней необходимости перед ней своей хорошей реакцией не хвастал, и вообще способностями своими кичиться не любил. С Эллаирой ему нравилось быть на равных — такое во всем замке было сыскать непросто. Взрослые вот, например, в принципе не любили ставить кого-то помладше или ниже по должности к приближенным к себе. Но с Имери все было иначе, пускай она и была королевских кровей. С ней все было по-другому; по-особенному как-то, будто принцесса одним своим присутствием меняла настроение всех вокруг и даже окружающую ее ауру. Уайатт замечает, как Эллаира, заливисто смеясь, неуклюже спрыгивает с последней ступеньки и начинает кружиться вокруг своей оси; на зов ле Ру она не отзывается, но тот совсем не обижается. На Эллаиру обижаться вообще нельзя — Уайатту невозможно такое представить. Он завороженно за ней наблюдает и глупо улыбается, пока не замечает, что принцесса все же оступается и вот-вот готова полететь вниз головой с широкой длиннющей лестницы. Ле Ру хватает нескольких кротких, наполненных дрогнувшим сердцем секунд, чтобы одним махом перескочить через перила и в мгновение оказаться рядом с Эллаирой. Уайатт подхватывает ее за талию нежно и осторожно, но крепко, ловит ее почти у самого подножия, притягивает поближе к себе и неловко улыбается. Имери смотрит своими большими-большими напуганными глазами, не в состоянии и слова выдавить; а ле Ру лишь смущенно краснеет и выпускает ее из своих объятий, когда убеждается, что принцессе больше ничего не угрожает. Им по десять лет. Всего лишь дети. Гиллот посмеивается, подгоняя сына на тренировки слабым толчком в спину; Осмонт отмахивается, спеша поскорее куда-то по делам. Уайатт знает, что, когда он вырастет, будет охранять и оберегать принцессу от всех-всех невзгод. Эллаира уже сейчас уверена, что за Уайаттом она, как за каменной стеной! В десять лет все кажется проще — и падения с лестниц кажутся страшными, и мимолетные объятия с другом особо легкими и вдохновляющими. Но им уже не десять; им 16. Они почти взрослые, почти зрелые, почти королева и почти рыцарь. Но самое главное в этом всем, конечно, почти. Эта тонкая грань между почти и есть, в общем-то, и создает им всю жизнь. Ле Ру поскорее хочется войти во вкус и стать полноценным защитником, уже точно, уже официально, а Имери не терпится насладиться бороздами правления, ее будоражит от одной мысли о посещении других городов и общении со своим народом. Юные головы заполоняют вата и сказочные мечты, которых хочется коснуться; все остальное кажется мелочным и неважным. Все, кроме одного. Кроме, кажется, друг друга. Осторожные объятия и неуклюжие подхватывания друг дружку под руку — это очень, конечно, мило и весело; все эти игры, в которых не нужно быть будущими королевами и будущими рыцарями, прогулки в саду, будоражившие детское сознание фантазии и облачные сны наяву. Только вот в 16 это все кажется детской сказкой; кажется, будто вы слишком повзрослели и поумнели как-то не по годам. А на деле капитан Гиллот все еще подгоняет сына в спину на тренировки, а дядюшка Осмонт все еще втихушку притаскивает Эллаире прямо в комнату ее особо любимые книжки. О, эта тонкая грань между почти и есть... Простые объятия, наполненные какой-то особой силой и тягой, теперь кажутся постыдными и неуместными. Когда юная принцесса обхватывает широкие плечи своего рыцаря, висит у того на шее, утыкаясь носом в грудную клетку, Осмонт недовольно цокает языком и закатывает глаза, а Гиллот отдергивает сына. Катать Эллаиру на спине, пока та обхватывает ногами его торс, теперь как-то несерьезно и не по-рыцарски. Уайатт постыдно опускает голову и извиняется; только Имери никогда извинения не принимает — у нее у самой в глазах игривые искры и ни тени серьезности перед таким важным постом королевы. Ле Ру это, безусловно, нравится. Ле Ру в это, безусловно, влюблен. Влюблен ли он в саму принцессу? Ответ напрашивается сам — ведь защищать и оберегать ее ему хочется отнюдь не в силу рыцарского долга и чувства обязательств. Его граничащий с безрассудством трепет говорит, шепчет и убеждает, днем и ночью, что ради счастья и безопасности Эллаиры он готов свернуть любые горы и пожертвовать любыми титулами. А Эллаире, как ни странно, спокойно, легко и настолько счастливо только рядом с ним. Ей совсем не нужны другие стражи и рыцари. Да и что это за рыцарь, если его зовут не Уайатт? Им, кажется, нельзя так думать; нельзя так чувствовать, но отдаляться друг от друга еще больнее и невыносимее. И всем приходится чем-то жертвовать. Кому-то — несуществующими титулами, кому-то — мечтою детства. Может, всем и сразу? — Я тебя никогда не оставлю! — шептать в дрожащие губы. — Наши имена… они не будут вместе. И руки никогда не коснутся тебя. — уверять, уверять, уверять, но так и не верить. Продолжать тянуться к обкусанным губам, к волнистым волосам, к нежной коже, к чему-то запретному, но близкому и родному. Без этих между, без этих нас просто невозможно представить мир, невозможно дальше существовать. Проходиться пальцами вдоль чужих позвонков, аккуратно, едва ощутимо обводить кончиками чужие локоны и руки, а представлять, что мир то ли сузился, то ли наоборот — расширился, уместившись в такой маленькой и хрупкой, но безгранично, неслагаемо бархатной и чуткой. Сердце разрывает от переполняющих эмоций, когда неуловимо почти касаешься ребра чужой ладони. Когда в ответ тонкие пальчики перекликаются, переплетаются с твоими. Не нужны никакие слова, никакие объятия и даже поцелуи, чтобы в одном этом прикосновении, в одном жесте, в одной улыбке и взгляде прочитать куда большее и важное. — Мое сердце отдано тебе навеки, принцесса. Надеяться, что она услышит и поймет. Что она оценит. Что жизнь научит, как правильно сложить весь мир к ногам любимой и достойной. Как защитить и уберечь, пускай большой ценою, безропотно и бесповоротно. И если не получится дать обет безбрачия, хотя бы выполнить рыцарский долг этот — защитить, спрятать, укрыть, не дать пораниться, не дать хворать, даже плакать — и то не дать. Эллаира не заслуживает слез. Эллаира заслуживает улыбки — что бы ни произошло, как и где. Но улыбка, вымученная и усталая, болезненная, неправильная какая-то, вычурная, не спасает. Имери все также больно, все также глухо, все также пусто. Всю надежду и мир будто из груди ее вытолкнули и вытряхнули; доброта и свет, наполнявшие ее, переполнявшие даже через края, вдруг в порывах бури и вихря куда-то делись. То ли осели песком в пустыне, то ли разлетелись уже кто знает куда. — Не оставишь. — шепчет она едва-едва. Прижимается отчаянно к холодному боку рыцаря, укрывает от ветра, но и сама согреться не может. — Ты обещал. Уайатт никогда мне не врет. Никогда не дает обещаний, которых не в силах выполнить. Им уже давно не десять; и даже не 16. Нету больше никаких между и почти. Казалось бы, надо радоваться. Только Эллаире не верится, что эти почти королева и почти рыцарь вдруг глухо оба ударились о колючую проволоку. Она не выпускает их наружу; даже когда больше рядом нет дяди Осмонта и тем более капитана Гиллота, непрозрачно намекающего, чтоб не увлекались. Они скованы прутьями, прикованы кандалами, которые не только крепко стискивают конечности, но и впиваются с особой ожесточенностью в плоть, оставляют глубокие раны, заливают все кровью, впитывают душный, мерзкий запах несвободы и мести. Наказания. Наказания, быть может, за излишнюю наивность. За излишний оптимизм. За чересчур сильную честность и открытость. За доброту, за силу. За неподдельную чистоту и искренность. За любовь; настоящую и неправильную. О, даже это не в силах сломить такого воинственного и сильного уже не-рыцаря. Не в силах ли оно сломить хрупкую и нежную уже не-королеву?

мы две маленькие пули в револьвере одно решение — и снова мы уже мишени если кто-то выстрелит в упор ты меня лови