Мутант нового времени

Чарльз еще никогда не был так счастлив. Так окрылен — полон сил и надежды. И так открыт. Восхитительное чувство. Он постоянно проповедовал его всем, но только сейчас, вкусив истинной мысленной и чувственной свободы, стало понятно, что кроме первых лет после появления Рэйвен, когда их связь еще не отдалила пубертатная неуверенность и, последовшая за ней, гендерная отчужденность, только преумножившаяся со временем социальными распрями, он всегда был одиноким пленником своей ментальной башни. Тоскливо и жадно взирающий на миллионы маленьких огоньков, сокровенныех и недоступных, потому что Чарльз всегда старался блюсти этику и права окружающих. Только вот по своей воле и осознанному разумению мало кто желал ощутить его сполна — в чистом виде, без внешних прикрас. А те, кто все же бросался в пучину слияния, обычно потом не могли толком соображать. Это пугало и заставляло быть осторожнее — судорожно залечивать, стирать травмирующий опыт. И учиться с первого раза на печальных ошибках. И никогда больше не совершать, как бы больно и тоскливо ни было. А теперь, ох, он постоянно не-один, и это дарит глубинное тепло и уверенность. Так ощущается поддержка семьи. Мысль приходит легко и обыденно, но оставляет долгий горький след. Когда человек всю жизнь приказывает себе не тратиться на пустяки и жить ради чего-то большого и крайне значимого, 'пустяком' становятся все личные переживания, на которые нет времени в его бурной и блистательной жизни. Как печально осознавать это спустя столько лет… «...Чарльз?...» Видимо, он слишком активно копался в себе, раз всколыхнул этим Эрика. Только наметившуюся в груди зябкую неловкость и сожаление накрывает волной утешения — огромным, тяжелым, немного колким и очень греющим одеялом. Сейчас они почти не разговаривают вслух, да и оформленные мысли нужны только по делу. Все решается на уровне чувств, зачатка желания и потребности. Этот мгновенный отклик так потряс их обоих в начале, что никто не сделал шага назад. Не позволил сомнениям и страхам разрушить ту удивительную силу между ними. Не когда через считанные дни их может не стать. Возможно, это и был единственный путь быть вместе. Только разделив всё и вся, наконец скинув старые щиты, и просто позволив себе и друг другу быть собой. Эрик — мгновения фокусировки тут же окунают в не-свои ощущения, мысли, чувства: голову слегка колет после бурной бессоной ночи, мышцы приятно натягиваются до хруста при резких движениях, пока спину холодит утренний ветер, ноздри щекочет молодая разгоряченная кровь… Чересчур недовольная интонация, явно принадлежащая Мойре, заставляет резко вынырнуть в его реальность. Она все еще смотрит на него выжидательно и устало — Чарльз слегка потерял линию своих контраргументов касательно их текущего обсуждения планов Бюро и ситуации с Кубой. Ее мысли фонят неприкрытым разочарованием. Чарльз улыбается пошире, стараясь не обращать внимание на то, как она старается не обращать внимание на свежие следы, мелькающие над горловиной рубашки. «Эрик!» Сейчас он тренирует молодняк в саду на растоянии больше мили, и его прекрасное расположение духа расцветает еще больше, после посланного эмоционального клубка по поводу компрометирующих засосов. « И не молодняк, а дети! Ладно, хорошо, подростки. Но все равно…» Ворчание остается без четкого ответа, зато смех щекочет горло и так легко представить, как он скупо улыбается, хмурясь в прищуре, чтобы никто не смел… Мысль снова сливается, к середине транслируя его. Чарльз мстительно насылает чувственное эхо их сплетенных ночью тел и быстро экранируется, возвращаясь к разговору об агентах. Неожиданное чувство игривого отмщения даже веселит. Он никогда не позволял себе подобного, даже в детстве. А теперь можно. Всё можно. И даже если это не так, ощущение полной вседозволенности медовой патокой застилает изнутри и делает все ярче и проще. Кажется, его безоблачное счастье скоро вырвется наружу и заполонит весь мир, Чарльз на секунду позволяет себе дичайшую мысль разом прекратить все войны, все зло и насилие одним махом — подсадить каждого на иглу своей любовной бури, о, это бы отбросило минутную стрелку далеко назад, и никто бы не думал об угрозе, бомбах и свержении чужого режима. Несбыточная утопия манит, но Чарльз не настолько обезумел от прилива окситоцина, чтобы отбросить свою главную внутреннюю доктрину о свободе воли и праве каждого решать и действовать неправильно. Поэтому нет. Мир нужно строить на трезвые головы. Этим они и занимаются. Просто с перерывами на бескрайнее чувственное забытие. За окном вспыхивает дерево от криво брошенного пульсара Алекса, отвлекая всех в достаточной мере, чтобы услышать гудение деформирующегося металла, что плавно накрывает весь фасад дома монолитным щитом. Чарльз соединяется со всеми в тот момент, когда ребята уже на главной аллее. Эрик идет строевым шагом, не отвлекаясь на мельтешения вокруг, и его лицо в сознаниях всех едино-суровое, выточенное из льда и камня. Только Чарльз видит веселый прищур, напряженную от сдерживаемого смеха и усилий шею, отбивающие ритм фламенко, под которое они танцевали в полумраке библиотеки недавно, пальцы, что сейчас управляют мелко дрожащими, будто летнее марево, центнерами ионизированной перетекающей материи. Не угроза. Настоящее чудо. Его чудо. И все что между ними есть. Как эгоистично, Чарльз. Ну и пусть. Они того стоят. Он стоит всего.

***

Чарльз еще никогда не был так разрушен. Оглушен, вскрыт и выпотрошен — боль сочится вместо крови, отравляя разум, вспышками пузырится при каждом движении, разьедает веки солью, яркое голубое небо взрезает роговицу, ослепляя цветом его глаз. Зажмуриваясь, он лишь запечатывает себя в бурлящее алое марево, состоящее из руин — догорающих, все еще корчащихся в агонии, имя которой: Эрик. Эрик. Эрик. Эрик. Эрик... Он ушел. Ушел, забрав всё. Их не осталось, ни цента. Он ничего не видит, никого. Рядом суетятся ребята, кто-то, может Мойра, всхлипывает, умоляет его подождать бригады врачей, не отключаться. Острый песок, обжигавший ранее ссадины на лице, теперь вплавляется, растекаясь янтарем в прорехах, смешивается с кровью. Чарльз надеется, что он затечет достаточно глубоко, чтобы затопить колотящееся сердце, набиться в судорожно сжатые легкие, остановить время навсегда, остановить-остановить-остановить... В это не верится до сих пор. Не верилось и тогда. Даже когда он увидел в покорёженном, обжигающем, как пульсирующее стекло за миг до взрыва, сознании Шоу льдистый росчерк глаз, голодно и безжалостно разглядывающих беспомощное тело, которым стал его враг, его создатель, его отец. Господи боже. Он и правда так сказал. После всего, что было, что тот с ним сделал. И когда держал из последних сил, до самого конца не веря, ощущая, как медленно разрезает пространство монета, безотчетно взывая в пустоту раскуроченного отсека джета, где Эрик недавно так плавно опускал его после падения, бережно прижимая к себе. Крича в агонии чужого погребающего заживо лавиной схлопывающегося в смертельном проживании сознания, он всем собой, всей силой перебитой чертовым шлемом связи тянулся к.... «Прости, Чарльз» было таким теплым, таким искренним. Он ни мог не верить. Эрик был таким всегда. Немыслимо. Невозможно. Все логические выкладки ломаются, крошатся, раздробляя оставшуюся уверенность в своих силах, в самом себе, все мысли и убеждения, всю сущность Чарльза. Всё было не так. Абсолютно всё. Самые лучшие секунды, минуты, часы, дни, недели его жизни. Самое истинное, самое сокровенное, что у него когда-либо было. Всё схлопывается, сворачивается в сингулярность, сжимаясь и прорываясь через центр груди так сильно, что он наконец начинает ощущать, как задыхается и безостановочно хрипит. Осколки ребер кольями вспарывают нутро насквозь, смыкаясь за сердцем, все глубже, отдавая столпом белого огня вверх и вниз по хребту. Боль бьет лучем смерти. В него. Из него. Как при центральной нейропатии... — ...его позвоночник!! Осторожнее! — Господи, да держите вы ему руки! Профессор! Вы меня слышите?! Вам сейчас нельзя двигаться! Точно. Он раздробил его пополам. Просто отмахнулся. Пуля сама нашла идеальное место. Пуля сама виновата. Как и Чарльз. Его просят медленно дышать и говорить, тормошат, ожидая ответов. Ожидая, что он всплывет из этого океана боли. Да, да, да, да, да Все силы ушли на то "..нет, Эрик.." Все его жалкие остатки. Если бы они знали. Если бы они только понимали, что это не океан, это двойная ветхозаветная сфера, и небесная льдистая твердь накрывает Чарльза с головой, припечатывает, уничтожая в мучительном ощущении нескончаемого разрушения. Там нет воздуха, только застывшее, закостеневшее в вечной мерзлоте. Пучина погружает все глубже в темноту. Звуки, свет, ощущения тела пропадают, унесенные потоками давления. Остается только ничто, размыкающее последние связи, рассеивающее его на нуклеоны, дарующее свободу от любого притяжения. Отпускать кого-то так легко, когда боль выжигает все чувства, мысли, воспоминания. Когда не остается ничего. И он отпускает.