Comme ci comme ça

      

Вы слишком многих, мнится, целовали.

М. Цветаева, цикл “Подруга”.

В ночь с тридцатого апреля на первое мая 1920 года в Париже, в нищенском отеле нищенского квартала застрелился очередной русский художник, и этому, по правде говоря, никто не удивился. Несколько человек только пожалело о том, что нерастраченным оказался такой огромной силы талант, но ожидать другого исхода, как говорили, было бы глупо. ***

6 января 1916 года

      Когда он отошел, прелесть ее чему-то поморщилась, наклонила хорошенькую небольшую голову вбок и занялась рукавом на своем бордовом платье, стараясь, кажется, поправить какую-то складку. Аннушка недовольна, ох, Аннушка совершенно точно недовольна. Она уже трижды прокляла себя из прошлого за то, что согласилась принять помощь человека, который не мог разобраться не то что в своих relation romantique, но даже и в своих relation avec la tête (в том, что стоит говорить именно avec она уверена не была, но на русском это звучало уж совсем уничижительно). Наломал ведь дров, наговорил ей черт знает чего самым деликатным образом, сослался на какого-нибудь Жан-Пьера Бриссо и только больше все запутал - даже сомневаться не приходится. И ведь она смогла бы его переупрямить(!), однако что уж тут, жалеть было точно поздно. Все ведь сделано. Она оглядела бегло залу, его нигде не было - и подумала было “черт бы его подрал!” - но выходило уж слишком неоднозначно. Тем более того, из-за которого обычное ругательство обретало множество смыслов, тоже в пределах видимости не обнаруживалось. Неужели решил двух зайцев одним махом, и себе, и другим весь лямур в конец развалить?.. в лучшее верить она себе не давала, чтобы не разочароваться. Они вот, говорят, ругаются так, что с улицы слышно (хотя представить это и сложно). И вообще от переговорщика “с планом на пять-семь исходов” можно было ожидать совершенно чего угодно, и она имела счастье убедиться в этом не так давно. До сих пор вот он ходит, светит порезом во всю щеку, а у нее остались ночные кошмары на всю жизнь. Ударили по левой - подставь правую? Что-то вроде того, да. Он еще сказал, что очень это забавно, стоять с лицом в крови из-за слов о том, что так-то любая жестокость - это не очень хорошо. Ненормальный. Аннушка ее тем временем встала, но не оглянулась даже, и подошла к какой-то девушке - со спины было не узнать, и платье ей казалось незнакомым. Саша нахмурилась, хотела выпить, но не успела - вдруг на плечо легла ей ладонь, затянутая в черную перчатку, и бокал полетел на пол. На удивление не разбился, а покатился куда-то в соседний темный угол. На полу осталось почти кровавое пятно.       - Ты вслед за ним тоже с ума сошел? - прошипела она, нервно дергая головой. Сердце стучало как бешеное. Она подняла взгляд, но ни одной вразумительной эмоции с потерянного лица считать не смогла, - и ты либо говори, либо не стой над душой. Я этого не люблю.       Марков демон-шевалье молча уставился на расплесканное вино, подумал, изобразил лицо кающейся Магдалины. Подумал, кажется, опять. Она хотела еще раз его предупредить, но он выдал, наконец:       - У них что-то с Щербаковой, да? - лучше бы, честное слово, и дальше молчал. Саша аж задохнулась. У них, конечно, все шло далеко не слава Богу, иначе бы и разговаривать через третьих лиц не понадобилось, но тут случай был так запущен, что у нее даже дернулся глаз. И вот как человек, связавшийся с этим, мог сделать что-то толковое? Она с трудом восстановила дыхание и спросила единственное, что ей шибануло в голову:       - Вы издеваетесь? - и с Ивангое этого, и с его сюзерена сталось бы. По разным, конечно, причинам, но совершенно точно.       - Он ее принцессой Грезой назвал, - нет, он не издевался. Он просто действительно сошел с ума. И она тоже скоро сойдет.       - А до этого не называл?... И скажи еще, что к каждому встречному на шею не бросался, вот будет анекдот, - и прикусила язык, заметив как в светлых глазах сверкнуло что-то бешеное. Ага. Попала в самую точку. Вздохнула и вдруг заговорила, больше при том думая о своем, чем об их, - смирись ты уже, ты его к себе и цепями не прикуешь. И соловей в клетке не поет, и собаке на цепи не живется, а ты это чудовище инфернальное привязать хочешь. Не выйдет. Только вот он от тебя по своей воле не уйдет, - она увидела, как у него непонимающе взлетают брови к переносице, выругалась про себя и уже прямо сказала, - у Щербаковой что-то не с ним, а со мной. Так легче тебе?       Он медленно кивнул, видимо, осмысляя сказанное ей и сопоставляя с уже известным. Поморщился чему-то своем и несколько вяло спросил:       - А почему Греза-то? Кто она вообще? Греза, я имею ввиду.       - Греза? Картина есть такая. Не знаю, может, внешне похожа, может еще что. А к чему он это? - она переступила чуть в сторону от винных следов. Спросила она это не столько из интереса к природе Грезы, сколько из желания хоть что-то узнать до явления Христа народу.       - Да ни к чему. Просто подошел, сказал что она, мол, вот, Греза. И я не знаю, куда ушел.       Тут она поняла, что увидит - распнет. Интересно, он хоть раз в своей жизни говорил не загадками? И ведь он не из символистов даже… хотя то, что он делает сейчас, конечно, хуже в разы. У символистов с трудом, но смыслы она считывала. В этом хаосе она не видела ничего. Он, правда, говорил, что так и надо.       - Ушел он, надо же, замечательно, - она нахмурилась и уставилась в спину Анне, надеясь, что сможет подпалить ей взглядом дурацкий подол с белеющей нижней юбкой. Может тогда она и обратит на нее внимание. С кем вот она там? Саша сощурилась, пытаясь разглядеть, и снова дернулась от ворвавшегося негромкого голоса:       - Это она с Алиной. Это которая…       - Да, знаю, - она кивнула, а про себя подумала, что он, кажется, проникся к ней сочувствием на почве ревности. Ну, что ж, может хоть так их отношения из никаких станут по крайней мере издали походящими на приятельские. И Марк обрадуется, и об этом рыцаре печального образа больше узнает - все же любопытно, как с ним эту энергию чистого духа свело со странным мальчишкой, за все это время проявившего себя одним-единственным только чтением “Демона” Лермонтова. Он, кажется, вообще с искусством связан не был, где-то на кого-то учился, а что еще? Она покосилась на простое лицо, скрытое теперь частью за счет как-то по-глупому выстреженных волос, вспомнила редкие обмолвки Марка (он старался избегать этой темы, единственное, прямо сказал, что все дурнее некуда, хоть иди - тут он нервно хихикнул - и в речку прыгай) и редкие разговоры. Нет, совершенно ничего выдающегося в нем не было. И в который раз не смогла понять, почему из всей той блестящей плеяды, где каждый был готов бросить весь мир к его ногам, он выбрал именно Женечку, с которым и поговорить-то было сложно. Хотя что это она? Искать логику у безумнейшего из безумных в таких делах было делом глупым. Да как и в любых других, надо сказать, тоже. Вот где его сейчас носит? Этого, наверное, ни бог, ни черт не знает.       Аня повернулась на секунду полубоком, и где-то внутри что-то оборвалось от нежности прелестного профиля, томительно захотелось оказаться рядом вместо княжны татарской, но гордость не позволила. Нет. Наверное, стоило с большим ей пониманием отнестись к сенешалю, не говорить так жестоко - она ведь понимает его. Но тут-то дело другое. Аннушка-ведьма никогда своей подруге в минуту откровенности не скажет, глядя болезненно-блестящими глазами, что скоро продаст душу только за то, чтобы знать только, что все хорошо с его драгоценным. Жуткое, хтоническое и ангелоглазое и любило на разрыв, не лишая при этом себя свободы - а иначе перестало бы существовать. Ревновать его? Почти унизительно. Сашу так никогда не любили. Аннушка скажет только, что красивая у Саши спина, и пальцами пошевелит - вот как сейчас, чуть склонив голову. Аннушка и поцелует другую, рассказывая, как хороши у Саши сильные руки. У Аннушки нет ни стыда, ни совести, хотя никто в это не поверит из тех, кто не знает ее такой. Но и сама Саша так никогда не любила и любить бы не смогла. Аннушку - точно. А про кого-то другого она и не задумывалась, пока в памяти ярко вставали острые ключицы и звучно слышались какие-то глупые рассуждения про умные вещи, про банки Швейцарии и царя. Пока - даже в ссоре - живы были обещания о лете. Аннушка рассмеялась, и она даже будто не только по движению плеч уловила это, но и услышала звонкий колокольчик этого смеха. Невозможная, совершенно невозможная, такая хорошая-хорошая девочка умеющая такое, от чего горят щеки. Она нервно оглянулась, но Евгения и след уже простыл.       Зато точно так же из ниоткуда вдруг возник сюзерен. Довольный настолько, что Саше стало действительно страшно - у нее даже в глазах потемнело.       - Там возникла проблема одна, надо было… ну, в общем, не суть. Я еще просто подумал, что если я сразу подойду к тебе, это будет подозрительно, - он осторожно переступил через разлитое вино и посмотрел на пятно удивленно, - я надеюсь, это ты не от моего шевалье решила избавиться? Крещение все же, грешно!       - Нужен он мне больно. Он тебя искал, кстати, - она передернула плечами, снова впиваясь взглядом в тонкую спину. Подумал он. Тоже несколько возможных исходов насочинял? Да уж скорее всего. А еще его, кажется, ранила мысль о том, что он оставил одного своего Женечку - так долго молчать в ответ на реплику было не в его правилах. И правда - что-то во взгляде изменилось.       - Найдемся сейчас, ты слушай, она сейчас скоро совсем сама подойдет к тебе… ты только сразу развязки не жди, она, кажется, в голову взяла какую-то идею и отступать не планирует. Но я одно точно могу тебе сказать: с той девчонкой у нее точно ничего не было. Про других не ручаюсь, ты сама Аннушку знаешь получше моего, но с ней точно нет, - поразительно, как с таким живым (настолько, что две разные эмоции полностью преображали) лицом можно было так тоскливо смотреть. И зачем ему этот замороженный? Она поправила волосы. Внутри что-то болезненно екнуло от слов о том что Аннушка подойдет сама. Сама-сама-сама-сама. Первая. Спасет ее гордость, сердце и тело. Что спасет, а не разрушит - она знала наверняка. Иначе бы Марк не подошел. Вернется-вернется-вернется - все будет опять так. На руке красноречиво будет светиться платина, негустые волосы выбьются из тугой прически, делающей и без того юное личико совсем нежным, и Аннушка заговорит про новую оперу в Петербурге. Предложит съездить - только ради нее. За всем этим она не сразу понимает, что и у Аннушки есть план и что с той девчонкой ничего у нее не было. Как он это узнал? Спрашивать бесполезно, конечно. Выпалит очередную скороговорку и дело с концом. У Саши аж сердце сжимается от мыслей о том, что будет дальше. То, что Марк продолжает ей полушепотом что-то вещать, она понимает не сразу.       - …Греза. Я подумал о Рюделе и понял, что наверное, тебе должно бы это понравиться, но я не знаю, прости, можешь ли ты прочитать на прован… нет, я, лучше, если только это будет нужно, просто перепишу на русском или французском, - что он привязался к этой Грезе? Она с трудом снова отвлеклась от тонкой фигуры в другом конце залы. Что-то с ним было будто бы не так, и дело даже не в тоскливых глазах, она видела в этой синеве вещи и страшнее, но даже в голосе. Она удивленно вскинула брови.       - Спасибо тебе большое, - ответить почему-то ему оказалось невыносимо сложно. Слишком ее заняла Аня, Анечка, Аннушка, покачивающая теперь в пальцах высокий бокал и резко к ней приближенная после его слов, - нет, правда, спасибо. И про Рюделя ты прав. Сможешь показать если книжка есть? Я разберусь, - ответила она наугад, надеясь только, что он не заметит. Не заметил, что-то оживленно ей пообещал, порывисто обнял, она по привычке уже погладила его по тяжело опустившейся ей на плечо голове и отпустила с миром искать сенешаля. Ему он теперь был нужнее.       И Аннушка правда вскоре подошла.       ***       Сцена с Щербаковой - она ему не нравилась и как-то иначе ее называть у него просто язык не поворачивался - его привела в смятение. Разговор с Александрой - ее по отчеству он просто не знал - заставил встревожиться. Он и без того ни черта не понимал, и вечные разговоры загадками, особенно на такие темы, ему не нравились откровенно. Хотя Александра - он никогда не видел до этого девушки в мужском костюме, не то чтобы это было плохо, просто очень удивительно - и правда помогла. С большим трудом, но он понял, что она хотела сказать: что любят-то только его, а все остальное - издержки характера. Зачем вот было про инфернальное, про птиц? Это на какое-то краткое время его успокоило- но последнее, взбесившее его окончательно, свободолюбивым характером объяснить он уже не смог. Кто-то высокий, сильный и темноволосый (почему-то появилась особенно злая мысль - он говорил о том, что Женя - его типаж) очень спокойно положил ладонь туда, где - он это знал совершенно точно - у Марка выступала тазобедренная кость. И эту ладонь бесцеремонную накрыла ладонь небольшая, где, хоть этого и не было видно, осталось между указательным и средним пальцем зелёное въевшееся красочное пятно. У него в этот момент застучала кровь в висках, собственные руки непроизвольно сжались в кулаки и он очень ярко представил себе разворот в учебнике: травма наружного носа, прямой или боковой удар твердым тупым предметом или удар о твердую поверхность. Но на это духа не хватило и он просто малодушно сбежал, ни с кем не попрощавшись и на ходу застегивая пальто. Перед глазами стояло красное марево злобы и обиды.       Нельзя ведь жить на пороховой бочке, говорил он себе, нельзя жить не имея представления о том, что сделает в следующий момент человек, который тебе, кажется, дорог, нельзя вечно смотреть, как он с каждым встречным-поперечным ведет себя так, словно не клянется в вечной любви каждую чертову ночь, нельзя от девчонки-подружки выслушивать странные, запутанные слова, только сильнее сбивающие с толку. Среди них вообще никто не разговаривал по-человечески, а еще они называли его почему-то рыцарем. Он понял это, когда тихо вышел на улицу, приняв про себя, что и такие люди, и такая жизнь не для него и лучше уж жить, как жил раньше, - с учебой и желанием умереть. Он от тупой обиды, ревности, да черт с ней, пусть даже беспочвенной, и непонимания забыл, что Марк действительно просто другой. Все перекрыло воспоминания об этих наглых прикосновениях, о том, как Щербаковой локон за ухо убрал - бесстыже совершенно, даже если между ними и нет ничего и даже если невозможно, чтобы что-то было. Так не делают нормальные люди в нормальном обществе. И будучи связанными отношениями с одним человеком не позволяют другому вот так запросто… руки зачесались от опять всколыхнувшего желания драки. Чем он отличается от них? Тем, что с ним не ограничиваются касаниями, а заходят дальше? Он тогда напомнил еще себе, заставляя самое худшее, что в душе было, вылезать наружу, что в нормальном обществе и мужчины друг с другом не спят, и девушки так запросто “у Щербаковой что-то со мной” не говорят. Это все вакханалии, безумство и пьяный (и дай бог только пьяный) угар, от которых ничего, кроме извращения, получить нельзя. Это все тяготило. Уйти и не возвращаться, и не видеться больше никогда, думал он, слушая как снег хрустит под ногами. А потом стало нестерпимо больно и захотелось расплакаться. Вернуться. Спрятать голову на остром плече под небольшими сухими ладонями. Слушать, пусть даже и неправду, о том, что он единственный и обожаемый. Нет, нет и еще раз нет. Он же пообещал себе, неужели даже с этим он справиться не сможет? И будет терпеть, как на его глазах так вот готовы подпустить к себе любого? Вспомнилась питерская комната, ледяной пол и сосущая пустота в сердце. Возродилось из пепла теперь слабое чувство, некогда владевшее им полностью, что нет смысла в тошнотворном, ледяном существовании, никуда не ведущем и никому не нужном. И разбивать этот ужас от бытия в осколки умел только… Нет, пора было уже вырасти и понять, что если уж принимаешь решения - принимаешь их навсегда. Или он до конца жизни собирается ссориться до хрипоты из–за чьей-то абсолютной неспособности существовать не в хаосе, таскаться по странным сборищам странных людей, видеть, что на твоём месте в любой момент может оказаться любой, спать с мальчишкой, в конце-концов?... последнее ощущать как что-то плохое было сложнее с каждым днем. Избавиться от этого всего - избавиться от мучительно-влюбленных (влюбленных?) взглядов и никогда не смотреть самому в бездонные синие глаза. Не слушать болтовню эту нескончаемую, не смеяться вот так, как с ним, не стирать с лица кровь и краску и не чувствовать никогда больше, как руки, в этой краске перепачканные, касаются спины, расцвечивая и его кожу тоже. Не чувствовать, как горячо разгоняет сердце по венам кровь. Любил ли Марк его? И, что будто бы даже важнее - любил ли он Марка сам? Сердце от этой мысли пропустило удар и он остановился, не осознав этого, но как-то особенно резко ощутив морозность воздуха. И в этот же момент он услышал торопливые шаги, срывающиеся на бег, оглянулся и буквально поймал сходу влетевшего в него Марка, тотчас же забормотавшего ему куда-то в шею:       - Прости меня, я дурак, совсем дурак. Я все время забываюсь, мне кажется, что ты поймешь, но ты ведь это понимать и не должен. Прости пожалуйста. Только не уходи, а, я не смогу тебя по городу искать, ты ведь его не знаешь совсем, а я с ума сойду. Прости.       - Конечно, дурак, - в эту секунду уже все предыдущие мысли показались ему вдруг странными и неправильными, какими-то постыдно-жалкими, зато он по-настоящему понял, о чем говорила Александра. Да господи, ну не умеет он иначе, не умеет и не сумеет, но за кем угодно - за кем угодно полунормальный Марк не вылетит как был, защищаемый от крещенских морозов одним только английским пиджаком, - конечно, ты дурак, ты сейчас насмерть замёрзнешь!       Он судорожно спрятал его под полы пальто, ощущая касания ледяных рук и через одежду, прижал за затылок к себе, почти физически чувствуя, как где-то там, в черепной коробке под его рукой, кипит геенна огненная. Что там в ней - сам черт не разберет, а он это своим, человеческим собрался мерить! Это он потом спросит про все обижающее, волнующее - он вспомнил, что Марк просил говорить. Если бы не любил, стал бы он вот так? Марка от холода трясло до стука зубов, поэтому он нервно потянул его к черному ходу, бывшему ближе парадной. Если он действительно теперь околеет, он себе этого не простит. Дурак, дурак - да только сам Женя дурак ещё больший, потому что как можно было усомниться вот в этом, абсолютно отчаянно любящем, и променять на что-то? На что угодно? Нет. Смерти подобно.       - Я же знаю, ты сбежишь куда-нибудь, а потом ищи ветра в поле, и что мне надо было? Ну прости пожалуйста.       - Прекращай, а, - Женя не знал куда деться от этих извинений, хотел извиниться сам, но запутался в словах - это происходило вообще всегда, когда он слишком волновался. А тогда он волновался страшно, от того, что едва не разломал к чертям все, что даже, стоит признать, не сам выстраивал. Снова возникла в голове страница из учебника, только ударить захотелось сильно себя самого - все это было какой-то вопиющей неблагодарностью. Непонимание перешибло знание о том, что без Марка не было бы ничего. В смысле, совсем ничего. Прижав за плечо, он скорее увлек его на задний двор, испуганный замершим - или замерзшим - разговором.       Несчастное “ты тоже меня прости” он выдавливает только уже во мраке черной лестницы, где грязно и неприятно даже ходить. Марк вдруг остановил его, тесно прижавшись, и посмотрел на него снизу вверх. В слабом свете из окна огромные круглые глаза блеснули со знакомой наглостью и Женя почувствовал, как тягостность вечера отступает. Оковы рухнули вместе с нахальным:       - Поцелуй, у меня губы замерзли.       - А больше ничего тебе не хочется? - на самом деле, и правда замерзли и растрескались, и целоваться должно было быть неприятно, но вместо этого стало очень хорошо и спокойно. Как каждый раз. Потому что даже наделав глупостей, даже появляясь в момент кромешного ужаса, даже врываясь тогда, когда уже камня на камне не остается, он умудрялся каким-то образом успокоить расходящийся шторм. Это было странно, потому что сам Марк скорее был ураганоподобным, но так было всегда. И Жене стоило признать, что без этого он жить не мог.       - Хочется. Но я знаю что ты скажешь. Ты скажешь что, во-первых, здесь ходят люди, во-вторых, как потом возвращаться? - он отвел голову, склонился и говорил теперь снова дыша ему в шею, отчего в голове все стремилось поплыть, - и еще что тут грязно. У меня есть знакомый, у него отец умер, уколовшись булавкой. И он тоже этого боится. Мне кажется, вы могли бы сойтись.       Он позволяет поцеловать свою шею, потому что у него есть эгоистичное знание - красноречивее этого ничего не будет. Очень стыдно и на задворках сознания стучит напоминание о неправильности, но это кажется настолько уместным, что предупреждение задыхается в агонии.       - У тебя совести нет, - вышло почти жалобно.       - Я знаю, - Марк поднялся на ступеньку выше и улыбнулся, склонил голову набок, - пойдем? Аннушка погадать обещала.       Он еще не восстановил дыхание, не нашел внятных слов, не верил ни в Бога, ни в гадания, знал, что Марк тоже ни к тому, ни к другому отношения не имел, но согласно что-то промычал, убрал волосы с лица и пошел за ним со всей влюбленной покорностью.       ***       Аня усмехнулась. Ожидать чего-то менее театрального от самого экспрессивного из ее знакомых было странно. Ходить весь вечер по раздельности, а после явиться, не скрывая разгоряченности и следов разврата - вполне в его стиле. Особенно в Крещение. Саша тоже криво улыбнулась, склоняя голову и пряча лицо за лавой русалочьих волос. Ей точно было известно чуть больше, она в этом не сомневалась. Надо будет спросить, ведь интересно!       - Надеюсь, я своим предложением не помешала вашим планам. Иначе это было бы очень некрасиво с моей стороны, - она жестом попросила замешкавшегося крестонсца захлопнуть за собою поплотнее кабинетную дверь.       - Ну что ты, поверь, - тут Марк закинул ногу на ногу и взмахнул рукой так, как это, пожалуй, делали только те, кто своим покровителем считал святого Себастьяна, - даже уважение к тебе бы не остановило то, что ты называешь планами.       Только присевший безмолвный рыцарь его, и без того выглядевший смущенным, откровенно вспыхнул, опуская глаза и ища, куда деть руки. Забавный мальчишка, очень забавный. Хотя, кажется, не без характера. Что-то было в нем такое… от молодого Корнилова с брюлловского портрета. Да, пожалуй, что именно так.       - Ну, раз весь наш узкий круг в сборе, то можно и начать! - она оглядела трех своих приближенных, с разочарованием заметив живую заинтересованность только на лице Марка. Но с ним-то давно все было понятно, а вот Саша… Саша задумчиво разглядывала свои пальцы, будто совершенно игнорируя все, ею говоримое. Почувствовав на себе возмущенный взгляд, она пожала плечами и сказала, что подождет своей очереди, и вообще начинать Аннушке стоит с себя. Так и решили.       На самом деле, это было волнительно для нее. Обычно если она и обращалась к колдовству, то не прилюдно. Сегодня в первый раз гадание было не с собой наедине и, что главное, своей главной целью имело их с Сашей примирение. Все же найти ей равную было довольно сложно - у нее оказывался всегда ряд преимуществ перед другими. Пожалуй даже среди всех девушек она поставила бы ее на первое место (не считая себя самой - себя она по праву считала практически символистским идеалом). Она поднесла свечку к блюдцу, проговорила про себя трижды свое имя, и все бывшие в кабинете обратились к образовывающимся на воде восковым знакам. На секунду она напряглась, вглядываясь, но почти тут же с облегчением выдохнула.       - Вот, глядите, арка! Начало новой, насыщенной жизни - и лебедь, символ любви, единственной и вечной! - она гордо посмотрела на Сашу. Она усмехнулась уголком губ, подумала чуть-чуть и кивнула, сменяя гнев на милость.       - Как по мне, это не похоже ни на лебедя, ни на арку, - вот хоть раз бы помолчал! Хоть раз! Она сделала ему страшные глаза, - но тебе, конечно, виднее, - он тотчас же поправился, поднимая руки в примирительном жесте, - тем более, что мне бы действительно хотелось, чтобы это оказалось правдой.       - Действительно, - она смерила его сердитым взглядом и нахмурилась. Ей показалось, что что-то словно было не так, но что она не поняла, а потому обратилась к Саше, передавая ей свечу, - теперь давай ты.       - Сама? - Саша вскинула брови, становясь до смешного удивленной. Аня кивнула, подводя ее красивую руку к блюдцу.       - Сама. Давай-давай, и скажи про себя свое имя трижды.       Невероятные у нее были волосы, почти отливающие в красный, и вблизи свечи они казались почти волшебными. Аня видела теперь ее лицо, окруженное пушащимися прядями, близко-близко. Нет, ни одна, даже кукольно-красивая девочка, не сравнится с ней. Даже сейчас в ее чертах читалась та поразительная сила, которая и заставляла ее с таким упорством раз за разом возвращаться именно к ней. Вроде бы и не проявит никогда этой внутренней мощи, но и не ощутить ее, находясь рядом, было невозможно. Воск закапал не сразу, долго стекая по свече, и в итоге образовал… Аня нахмурилась, пытаясь в странном пятне увидеть символ, но ничего узнаваемого она, как ни старалась, разглядеть не смогла. Она хотела было спросить Марка - может он со своим художественным зрением поймет, что это - и неожиданно услышала полунезнакомый на удивление низкий голос:       - На сердце похоже.       Это был едва ли не первый раз, когда на ее памяти он заговорил, поэтому она посмотрела на него с нескрываемым любопытством. Чуть не сыронизировала о том, что думала - он немой, но не захотела обижать Марка: он, все же, натура тонкая и непредсказуемая. Хотя он тоже выглядел слегка озадаченным внезапной репликой своего шевалье. Аню это и позабавило, и заставило задуматься как вышло так, что человек, имеющий в близких знакомых обе столицы, нашел себе такого вот потерянного молчуна. Наверное, поток мысли не перебивает - иного ответа у нее не было. Мальчишка же в свою очередь под взглядами стушевался, постарался поправить воротник (смешной такой, а они, конечно, и не заметили, да), уставился на свои руки и мысль дальше развивать не захотел. Повисло молчание, которое разбил - конечно, как еще - Марк:       - Правда похоже. Просто на анатомическое, - он посмотрел на шевалье, проверяя, кажется, свою догадку, и он в ответ на этот взгляд послушно кивнул. Ане это понравилось. Выходило опять как нельзя лучше.       - Ну тут совсем все просто! Сердце - это всегда о любви, большой, светлой…       Саша опустила свечу в подсвечник и, склонившись к самому Аниному уху, прошептала с нежной издевкой:       - Аннушка, кончайте, вы, так и быть, прощены, - и, отстранившись, села, откинувшись в кресло. Сдержать победной улыбки Аня не смогла, тем более, что она очень хорошо знала эту Сашу, такую на первый взгляд расслабленную и блестящую глазами, а на самом деле до последней мышцы напряженную, похожую на дикую кошку с красиво играющими мускулами. А ведь она помнила ее еще другой, тихой, скромной девочкой, ходившей зачем-то на какие-то курсы и старательно пытавшейся стать обыкновенной мещаночкой, вышивающей крестиком уголки у полотенец! И если бы не господа будущники, легко ее принявшие в свой круг, и, самое главное, особенно полюбивший ее Марк, то никогда бы этой Саши, дикой и сильной, мир бы не увидел. Зато сейчас странно то представление этих безумцев, где не блещет огненная красавица - и пусть все это совсем не в ее вкусе, эта Саша нравится ей много больше.       Следующим свечку взял рыцарь печального образа, решивший, кажется, просто скорее отделаться от этого, и без особого интереса смотревший на фигуры на воде. Вышло дерево - по крайней мере, так показалось Саше, а все остальные в этом с ней согласились. Аня еще почувствовала тут, что слишком они легкомысленно относятся к таинству гадания, но решила, что большого страха тут нет - в конце концов, не ахти тут было что-то серьезное, скорее так, развлечение, необычный способ извиниться перед дорогой девушкой - и только.       - Сегодня всем везет на любовь, - Аня стрельнула глазами на смущенного шевалье и смешливо-заинтересованного Марка, - веток у дерева много, проблем тоже, но ствол у дерева крепкий, потому что все держится на любви. Тем более, глядите, тут будто и корни есть, так что точно никакими ветрами не унесет и не сломает!       - Конечно, а как иначе, - Марк взял свечку и посмотрел на шевалье с откровенной нежностью, что заставило Аню умилиться и даже соизволить коснуться сашиной руки, удачно лежавшей на подлокотнике, близком к креслу Ани. Гадание словно совсем распалось, никакого даже обычного чувства мистерии и тайны у нее не было, и она совсем уж было расслабилась, как вдруг хлопнула форточка, в комнату ворвался ветер, разбросал бумаги, задул свечу, растрепал волосы и посыпал на подоконник снегом. Саша тут же вскочила закрывать окно, Аня же метнулась к столу, за руку поймав Марка, хотевшего уже отшутиться, не глядя на символ, взглянула на воду и в ту же секунду отчаянно вскрикнула: “Дьявол, дьявол!”, ощутив, как земля уходит из-под ног. От ужаса у нее даже потемнело в глазах. Это все от того, что они так были легкомысленны и несерьезны, колдовство шуток не терпит, и теперь последний из них оказался проклят до конца жизни самым страшным проклятием - она знала это наверняка, как и то, что из тарелки на нее посмотрел сам Сатана и никто другой.       Назад в чувства она пришла с трудом и с ужасом обнаружила, что никого больше грозное предзнаменование не испугало. Ни Сашу, поддержавшую ее под локоть, ни Марка, спросившего тут же с искренней взволнованность, все ли с ней в порядке, ни уж конечно шевалье, который с неожиданной уверенностью принялся объяснять, что с ней делать. Но если её телу и стало легче от того, что ее усадили, дали воды и расстегнули верхние пуговицы тугого воротничка, то душа отозвалась теперь еще большей болью и она со слезами принялась втолковывать, в чем был главный ужас. И то, как простодушно Марк начал отмахиваться от ее слов, ее поначалу даже разозлило:       - Ну ты ведь и сама видела, что все разы черте-что получалось, как этому верить можно? Тебе показалось, что дьявол, а может это и не он вовсе, ну! А даже если и он, то вспомни, как вы сначала Женю мне обозвали? Все у нас и с дьяволом хорошо, под знаком дерева любви, ты сама сказала.       Она задохнулась от легкомысленности, испуга и тревоги, открыла было рот, чтобы начать убеждать его в обратном - и наткнулась вдруг на его глаза. Огромные, пугающе-глубокие глаза, отражающие душу. Она поняла, что он ей поверил, не повторил сомнений в Кассандре - просто не хотел пугать близких ему Сашу и этого его Женю, он бесстыдно играл нужное, а на дне этих глаз бушевало что-то такое страшное, до чего она никогда в своей жизни не нашла бы сил дотронуться.       ***       Он выбрался среди ночи из теплого кольца рук, утонул в первой попавшейся среди разбросанной одежды сорочке, споткнулся о собственный ботинок и уперся лбом в стекло. Колокола звонили. “Крещение” - это пришлось себе, неправоверному, напоминать. Щеку саднило. Снег блестел. Из-под земли поднимался постепенно беспощадный бунт. Где-то на западном фронте все еще никаких перемен не было.