Особый Случай (Человек)

Таль не любит полёты. Он не любит чувство при взлёте, несколько часов в воздухе, будучи отключенным от мира, звук двигателя, бьющее в глаза из окна солнце. Ещё больше не любит, когда солнце в глаза из окна не бьёт. Не любит самолётную еду — она всегда безвкусная. Не любит самолётных соседей — они всегда слишком громко дышат. Иногда вообще пытаются с ним разговаривать. Зачем?.. А когда полёт неизбежен, остаётся вздохнуть и потратить сбережения на чёрный день на выкуп мест в радиусе одной единицы вокруг своего. Что весьма иронично — другому человеку, может, тому же Артуру, подобное событие чёрным днем не покажется. Зато чаще всего Талю везёт, и он успевает выкупить места. Одним словом, если выбирать между ссылкой в Антарктиду, днем на лошадиной ферме, кофе с тремя ложками сахара и трёхчасовым полётом (а три часа — это долго), он с удовольствием выберет умереть на месте. Наверное, можно даже сказать, что полёты Таль не просто не любит, а ненавидит. И сейчас, смотря на Артура, пружиняще сбегающего по трапу, Таль понимает, что каким-то образом позволил себе оказаться в следующей ситуации — после свидания в другой стране, свидания с парнем, который выпросил у его, Таля, босса, его, Таля, паспортные данные, и его, Таля, утащил непонятно куда. Это если опустить тот факт, что Таль в принципе Артура знает несколько месяцев и случайному знакомству с ним, мать его, Артуром, противился изо всех сил. И опустить тот факт, что за всё время на борту и во время полёта туда и обратно Таль ни разу не испытал недовольства и даже смог не то что уснуть — выспаться. Виноват Артур. И где он сейчас? Уже — почти дома. А был… Ах. В Риме! А перед тем, как опять заснуть на несколько часов, Таль ловит себя на интересной мысли: подобного он бы не позволил никому. Никому — в принципе! Даже Мэдди. И что это тогда получается? Слабость? Или особый случай? Звёзды сошлись? Обычный человек, особый случай. Особенный человек и случай с ним. На этом Таль проваливается в сон, каким бы неудобным ни было самолётное кресло. А всё время в пути домой, после того, как Артур прямым текстом постановил, что собирается подбросить его, Таль проводит в смешанных чувствах: произошедшее кажется сном или чем-то из другой жизни. Мысль о том, что сейчас он просто придёт домой и (не) уснёт, не хочет помещаться в голове. Время в целом пролетело слишком быстро. Вот они сидят в каком-то ресторане напротив Колизея и болтают. А вот уже выходят из аэропорта в своём городе. Но пора уходить, и Таль уже собирается выбираться из машины и неловко ковылять к двери на деревянных ногах, когда со стороны Артура слышно шуршание, и он поворачивается к Талю. Такое уже где-то было: где-то в той жизни, с теми, другими, иными и ещё не совсем ясными чувствами, где-то на шоссе с резкими тенями и оглушительным сердцебиением. — Ты, кстати, умеешь водить? — голос Артура почему-то ломается, и пока он неловко откашливается, Таль таращится на него, замерев в неловкой позе — ещё не вставший, но уже оторвавшийся от сидения и открывший дверь. Это точно то, что Артур хотел спросить? Решив, что закрыть дверь обратно и сесть будет менее неловко, чем выйти из машины и ответить, Таль так и поступает. — Нет. Пауза была слишком долгой, и ответ виснет в темноте и тишине, даже двигатель машины Артура не мурчит на фоне. Лица его Таль не видит, но он молчит, и, кажется, даже не дышит. Таль тоже. Артур мог спросить что-то вроде: — Ты согласишься на ещё одно свидание? — Что у нас происходит? или: — Я могу тебя поцеловать? Но сейчас, между умопомрачительным свиданием в другой стране и невероятно далёкой — в трех шагах (а три шага — это очень много) — дверью родной квартиры, Артур выбирает спросить о водительских способностях Таля. И всё, что Таль испытывает сейчас, это усталость и смирение. — Нам надо, наверное, поговорить, да? — на этот раз подобное произносит Артур, и Таль в ступоре. Ну, отчасти. Другая его часть понимает, что к этому они шли несколько месяцев, даже если Таль не хочет этого признавать. Он и сам, наконец, недавно обозначил готовность к Разговору, и этим вырыл себе могилу. Тем не менее, между лопаток отпускает давящий страх (за что?), и Таль с радостью смертника шагает в эту могилу: — Да, — на выдохе, на одном ударе сердца, над тремя солнечными ударами и смертями от смущения и неловкости. — Нам надо поговорить. Всего в трёх шагах — дверь родной квартиры, но она сейчас кажется дальше чёртового Рима. — Но мы можем и дома поговорить, знаешь. Артур дёргается: — Да. Верно. Точно. Давай. Он в большем раздрае, чем Таль. Или просто хуже скрывает. Артур неловко выходит и идёт за Талем к двери. Артур колючится на кухонном стуле. Таль наливает им чай и даже не хочет думать о том, что знает, что Артуру надо заварить любой фруктовый и высыпать три чайные ложки сахара (Таль в ужасе. Три чайные ложки — это очень много). Кофе отменяется, потому что дома у Таля нет даже турки, и он между делом берёт у Артура обещание не забыть принести ему тогда кофе потом. Артур покорно соглашается. Какая жалость. Таль бы сейчас убил за кофе. Артур немного обжигает язык и шипит, роняя ложку. Таль улыбается в чашку. Знание, что Артуру нервнее, чем ему самому, немного успокаивает. Немного приводит в чувство. Немного греет грудину. В конце концов, Таль упирается взглядом в стол и просто начинает говорить. Даже без предупреждения — вопиющая смелость. И… такое уже где-то было — где-то в кабинете, заваленном бумагами, где-то в вечности световых лет от тёплой кухни с горячим чаем, где-то совсем с другим человеком, но таким же чувством — Таль говорит не за себя. Точнее, думает так. Он бы не смог бы быть честным не о себе. — Так вышло, что до твоего появления я о некоторых вещах даже не задумывался, а теперь вот пришлось. А ещё до твоего появления никто так упорно моего внимания добиться не пытался. И этой близостью, сначала невольной, ты меня обрёк, если мне позволено немного драматизировать. И, в общем-то, я не имею понятия, что чувствую. Ты мне очень нравишься. Но я теряюсь в словах, и мыслей очень много, а выразить, как нормальный человек, не могу. И ещё мне сложно, потому что это уже пересекает некую черту дружеского взаимодействия и наши отношения надо каким-то образом обозначить. А я не знаю даже, каких отношений я хочу. Но мне очень здорово. И ты мне нравишься. Может, даже очень. Наверное, можно даже сказать, что ты мне не просто нравишься, а я в тебя даже влюблён. Наверное. И… И Таль даже не договаривает, потому что Артур краснеет. Подобное Таль наблюдает впервые. Артур таким образом не выглядел ни во время того поцелуя, ни во время выпрашивания плеча Таля, и даже когда он совершенно бесстыдно с ним флиртовал, Артуровское лицо не выражало ничего, кроме уверенности в себе и удовлетворения от реакции Таля. Сейчас же его лицо, шея, ключицы и руки заливаются неровными краснющими пятнами, он прижимает руку ко рту и широко распахивает глаза. Аллергия на честность, симптом чувств, а может, он просто невероятно удивлён, что Таль может говорить так много за раз. И, должно быть, если бы в лексиконе Таля было «люблю», он бы выпалил что-то такое сейчас тоже. Но слова не находится ни в архивах, ни в воспоминаниях. — Я тебе нравлюсь! — из-за руки Артура, все ещё прижатой к его рту, это звучит приглушённо. Будто бы Таль иначе согласился лететь с ним в другую страну. Он пропускает восклицание мимо ушей и поправляет волосы. Откуда-то на кухню пробирается сквозняк и щекочет затылок и шею. Таль крупно вздрагивает, а Артур берёт себя в руки и повторяет громче, неверяще. — Я тебе нравлюсь?! — Похоже на то, — Таль невозмутимо, будто комментирует погоду за окном, подтверждает его слова. Решая совсем добить Артура, он добавляет, задумчиво переведя взгляд за окно: — Чудесная погода, не правда ли? Это вообще не то, как должен был пройти разговор. Это менее страшно, более сбито и несобранно, гораздо быстрее и слишком освобождающе. Будто Таль сам развязал себе, наконец, руки этим непонятным монологом и теперь имеет право творить что-то нерациональное и глупое. Артур вскакивает. Пружинисто тянется к окну. Видит, что там черным-темно. Не видно луны, не то что погоды. Хмурится и открывает рот, не может выдавить ни слова, не может подавить улыбки. Тянет, почти вибрируя на одной низкой ноте: — О-о-о… В два шага оказывается у стула Таля, который разворачивается к нему всем корпусом и ставит чашку. Улыбка Артура заразна, хочешь не хочешь, а обожжешься, а растянешь свои губы в ответном смущении. Артур гибко и рвано тянется к Талю, потом отстраняется, будто пугается. Шумно сглатывает. Так громко, что слышно даже Талю. Он наблюдает с интересом. — Я хочу тебя поцеловать. — Это весьма закономерная реакция. Спасибо вам за обращение, ждите ответа на почту в течении дня. Шутить над Артуром стало по-настоящему весело, только когда тот перестал строить из себя мачо и стал реагировать по-честному, по-человечески. У него дёргается глаз и уголок рта, причём непонятно — от подавления взрыва смеха или желания закричать. Таль хочет выгнать со своего подтекающего чердака Здравомыслящего (кого?) и сделать что-то, что делают нормальные люди, когда впервые в жизни говорят о своих чувствах вслух. Едет крыша. Вместе с чердаком. Съезжает с чердака (кто?). Таль тянется и целует его сам. Тишина стоит такая, что можно оглохнуть, он даже своего дыхания толком не слышит, и только когда Артур отвечает ему, все звуки перебивает ошалевшее сердебиение, которое сотрясает всё тело Таля крупной дрожью. И Таль обвивает руками шею Артура. И Артур горбится, будто умрёт, если хоть немного сменит позу. Будто он задохнётся, если сейчас оторвётся от Таля первым и сделает вдох. Будто без этого импульса, этой дурости их обоих просто разорвёт. Нет, правда, сколько Талю лет, что его так кроет от простого поцелуя? Такое же уже было. Зачем Таль так себя чувствует? Невероятно. Он берёт себя в руки и отдаляется первым. Ровно, кажется, не дыша. Всё его тело продолжает дрожать, как неисправный механизм. Только вот Таль — не механический, он всего-то лишь под невыносимым электрическим напряжением, любое касание вызывает искры, вспарывает кожу. — Ты не пьян. Артур, не дури. — Ты прав. — Ты меня поцеловал. Certainement. — Это так. Артур собирается озвучить ещё что-то, что является лишь констатацией факта, и Таль его перебивает: — Потому что я захотел тебя поцеловать. Эта фраза прорывает плотину, и, пока Артур опять тянет «О-о-о…», Таль прячет лицо в ладонях и жмурится. Он никогда не чувствовал подобного, и ему кажется, что он сейчас умрёт. Что он сейчас сгорит от этого подкожного тока, прямо изнутри весь и выгорит. Останется полым. Какая невыносимая дикость — эти неожиданные чувства. А у них даже разговора ожидаемого не вышло. Вышло что-то другое совсем. Но как же хорошо!

***

По инициативе Мэдди начальство организовывает им корпоратив, и сегодня у Таля редкий шанс увидеть людей, с которыми он косвенно работает в страшной государственной машине. Артур его подвёз, даже пообещал помыть пол дома, пока Таль не вернулся («И под цветочными горшками?» «Под ними тоже! Честно!»). Талю такой расклад дел категорически нравится. Ему вообще нравится, насколько конкретнее и озвученнее стало их нечто после разговора. Настолько конкретно, что это страшное безобразие (Таль врёт, ему нравится это безобразие) длится уже несколько месяцев. Дикость. Талю ещё нравится, что с тех пор, как они решили ночевать друг у друга две на две ночи, Артур стал хозяйственнее, и дома у него стало более организованно. Оказалось, что место костюмам Таля в шкафу есть, и даже стаканчик для щёток нашёлся, и что вдруг в одном из нижних шкафчиков спрятана посудомойка. «Да как ты вообще умудрился в своей же квартире потерять посудомойку?» «Ну, так вышло… Я её, кажется, видел при переезде, а потом забыл. Я вообще нижние шкафчики и дверцы не использую, у меня спина болит всё время сгибаться. Вон, даже мусорное ведро к стене присобачено». Впрочем, Артуру, кажется, нравится мыть посуду руками. Стоит себе у раковины, напевает что-то, иногда переговаривается с Талем, если тот берёт работу на дом и сидит на кухне с кучей документов. А у Таля дома присутствие Артура тоже как-то незаметно всё перевернуло. На вешалках их одежда идёт вразнобой, и это становится всё более смущающим со временем, когда из-за Артура Таль начинает себе покупать цветную одежду. Пока что пастельных цветов. На кухне среди одинаковых чёрно-белых наборов посуды появляются кружки несуразного размера с плохим фотошопом и надписями типа «ЛУТЧШЕМУ СТАРШИМУ БРАТУ», «Самая Усердная Герл-Скаут 2010» или «КРУЖКА АРТУРА». Таль надеется, что у него не появится чего-то аналогичного последней. И, непонятным образом, на подоконнике поселяется что-то маленькое и зелёное. Может, миниатюрный колумбийский фикус или вроде того. Таль не разбирается в породах фикусов. В Колумбии растут фикусы? А что растение и вовсе пластиковое, Таль замечает только после пары недель ежедневного полива и только из-за того, что на солнце один из листов вдруг начинает плавиться. Наверное, икеевский. «Артур, что за чудо ты мне на подоконник притащил, кстати?» «Не имею понятия, там распродажа была, вот я и купил тебе хуилу пластиковую, чтобы не было грустно дома». Таль убирает пластиковую хуилу в шкаф под предлогом, что она на солнце плавится, а любоваться на неё, стоящую на верхней полке (куда Таль даже взглядом не дотягивается) — лучше всего, да, Артур, честно, нет, ты чего, как бы я мог, конечно, мне очень нравится твой подарок, просто я его берегу так, кстати, подкинешь меня сегодня до работы, да? Они там корпоративить собрались, меня Мэдди заставляет участвовать в сплочении команды. Подкинешь, да? Спасибо большое! На верхнем этаже здания находится кабинет совещаний, прямо под прозрачным куполом и с чудесным балконом по внешнему периметру. Сам Таль был здесь всего пару раз — первый раз на собеседовании, тогда, кажется, его пытались впечатлить. Но это неважно, запомнилось-то ему только то, что Мэдди вдруг расплакалась, а потом приняла его на работу… Второй раз он, как работник месяца, выступал с докладом, но так волновался, что сейчас не помнит почти ничего, кроме планшета в потеющих руках и солнца, бьющего прямо в глаза. Сейчас под куполом потемнее, поуютнее, полюднее. Мэдди в чудесном зелёном платье с открытой спиной, которому Таль успел сделать комплимент, с девушкой, с которой она ещё не набралась смелости Таля познакомить (кроме оброненной фразы, что они как раз-таки познакомились в баре, и из-за неё Мэдди бросила Таля), передвигается от одной компании к другой, от стола с закусками до стола с напитками и алкоголем, до кофейного столика с компанией играющих не то в «Мафию», не то в «Монополию». Таль не разбирается. Сам он стоит возле окна, сомневаясь, стоит ли предпринять попытку выхода на балкон. Уже садится солнце, и там, должно быть, слишком холодно для его нового костюма и коротких носков. А ещё он чувствует чьё-то присутствие за спиной. Это нервирует. Таль поворачивается и улыбается: — Доброго вечера. На него смотрит девушка со светлыми волосами, на каблуках и в брючном костюме. Она выглядит так, будто Таль её застал врасплох, но быстро собирается. — Добрый! Мы, кажется, пересекались всего пару раз. Ллайса, отдел кадров. Они обмениваются любезностями, говорят о погоде, и на Таля это давит, но он не подаёт вида. Может, ей показалось, что Талю одиноко? Вовсе нет. Талю нравится корпоративить в одиночестве. Вы ошиблись человеком. Обратите внимание лучше на грустную девушку с бокалом в том углу, или на засыпающего на диване парня, похожего на стереотипного айтишника, или на группку людей, где все поутыкались в телефоне. Талю нравится смотреть в окно. Он не нуждается в компании. — Может, хотите выйти на балкон? Там должны лежать пледы, а ночь обещали безлунной. И Таль почти соглашается. Почти, потому что к ним подлетает Мэдди, окидывает сложночитаемым взглядом Ллайсу и растягивает губы в дежурной приветливой улыбке. Она, должно быть, услышала последнюю фразу. Атмосфера непонятным образом накаляется, Ллайса выглядит так, будто увидела призрака, а хищность в движениях Мэдди и её взгляд — изучающий, которого Таль не видел ни разу ни к себе, ни даже к другим людям — неприятно колет. — А разве открыто? Я с вами хочу. Захватишь плед? Я пока предупрежу Еву. А Таль до сих пор не имеет понятия, кто такая Ева, но Ллайса смущается и послушно спешит за пледом. — Что происходит такое? — Мэдди убирает прядь, выбившуюся из-за уха, и скрещивает руки на груди. — Похоже, вылазка на балкон, — Талю реакция Мэдди кажется странной. — Она весь вечер на тебя пялилась, а сейчас происходит что-то на грани флирта. — А, — теперь смущается Таль. — Не думаю, что это флирт. Ллайса сказала, что почти ни с кем здесь не общается и хочет меня украсть. Не совсем понимаю, что она под этим подразумевала. — Таль, малыш, — всё существо Таля выкручивает из-за этого обращения, — я знаю, как флиртуют девушки. Я знаю, как флиртует Ллайса. А ты… Что-то мелькает на задворках памяти, ворочается, но в руки не даётся. Талю кажется, что он упускает что-то невероятно важное. — Я вернулась! Есть зелёный клетчатый, синий клетчатый и красный клетчатый. Хороший выбор, знаю, — она смеётся, но всё ещё немного неловко. Избегает смотреть на Мэдди. Мэдди в ответ на это делает что-то невероятное. Во-первых, её выражение лица и тон голоса моментально меняются. Во-вторых, она почему-то выдумывает ситуацию, стало быть, для поддержания диалога. Подхватывает Таля под локоть и вытягивает из стопки в руках Ллайсы синий, озвучивает, обращаясь к нему: — Вы с Артуром похожий домой покупали, да? Это — провокация и подмена фактов, и в обычной ситуации Таль бы пристыдил Мэдди — плед был жёлтый и вовсе не клетчатый. Но Ллайса выглядит совершенно сбитой с толку и задаёт вопрос, появление которого Талю отследить проблемно. — У тебя есть партнёр? Да, Таль отвратителен в человеческих взаимодействиях. А обе девушки смотрят на него в ожидании ответа, Мэдди — с довольством собой (и как оно — жить, умея расшифровывать социальные сигналы?), Ллайса — с непониманием. — Э… Да? Слово тоже не особо понятное. Но оно ложится в диалог и относительно Артура так правильно и удивительно, что Таль не может взять в толк, как не понял этого раньше. Он до последнего отторгал пошлое и некрасивое «встречаться». Потому что технически — да, они с Артуром встречаются, иногда по нескольку раз на дню. Он не может говорить «встречаться» о таких сложных и прекрасных взаимоотношениях, как у них. У них — социально-межличностный романтический паттерн, коммуникация, основанная на взаимном уважении и обожании, и это никак не может быть «встречаться». Встречался Таль в старшей школе. Невероятно. У Таля есть партнёр, которого он любит. — Спустись, подыши воздухом. Мы на балконе пока потусим, — Мэдди похлопывает его по плечу и уводит Ллайсу, глаз которой дёргается в ужасе, который Талю непонятен. Его самого приводит в ужас только фамильярное «потусим». Таль следует совету: он мучительно долго спускается в лифте с раздражающей музыкой, петляет по первому этажу и вылетает на улицу, по пути накинув куртку и обернув вокруг шеи шарф. Клетчатый. Конечно же, он клетчатый. Даже отправляет Артуру сообщение, что сейчас кажется невероятно важным. Потому что если сейчас он не скажет, то важные слова опять вылетят из его лексикона, словарей, архивов. Талю жизненно необходимо написать это Артуру. Иначе… случится что-то плохое. Очень плохое.

[Вы]

Я тебя люблю

Не замечает, что впопыхах забывает точку, которая неизменно присутствует в их переписке со злосчастного вечера (а ведь тогда, технически, Талю и пришлось впервые ответить Артуру) и грамматически и пунктуационно правильно написанного адреса бара. На улице… на улице Артур. Даже не так. На улице — Артур. Он, похоже, только читает это сообщение, потому что Таль видит, как он расцветает и торопливо впечатывает ответ. Больше Таль не видит ничего. Только Артур, небрежно прислонившийся к двери машины (Клементины, да, её самой) возле здания, будто и не уезжал. Таль слышит звук уведомления из своего кармана. Артур слышит тоже, если судить по тому, как он спешно поднимает взгляд. Больше Таль не слышит ничего. Он подходит, отводит взгляд от сияющего Артура. — А ты чего приехал? — А я и не уезжал, если честно… — Артур говорит так тихо, почти шепчет. Таль пугается: — Двигатель сдох? — Да нет. Просто. Хорошо. Талю кажется, что он видит на верхнем этаже два женских силуэта. Но это только кажется. — Домой? — Домой. Едут они домой к Артуру и кухне с посудомойкой. Едут… просто. Домой. И доезжают быстро. А может, Талю только кажется. Ему вообще сложно выпасть из цикличной смены мыслей в голове: «Мы с Артуром — партнёры» «Я люблю своего партнёра» «Я люблю Артура» «А с Артуром мы — партнёры» Симбиозники. Понять бы, кто тут гриб, а кто водоросль. Каламбурно, учитывая, что лишайник Артур не выращивает под предлогом «ну не знаю я, как за ним ухаживать». Уже в спальне он вдруг заговаривает, залезая в кровать: — А помнишь, как я тебе кофе таскал? Таль помнит и в ответ озвучивает ситуацию, за которую до сих пор иногда тычет Артура: — Помнишь, как я тебя приучал писать на полях карандашом? Артур виновато смеётся: — Помню. Помнишь, как я тебя провожал до метро с зонтом в дождь? — Первый раз? Да! У тебя тогда ещё намокло плечо. — Потому что я жертвенный и влюблённый дурак. Свет выключен, и они замирают в кровати, даже не видя друг друга, только касаются под одеялом немного ногами. По звучанию предыдущей фразы можно угадать на лице Артура улыбку. — Потому что ты дурак. Если бы мы немного потеснились, оба бы поместились. — Если бы я к тебе приблизился тогда, ты бы мне откусил плечо. — Тоже верно. — Помнишь Рим? — Помню. До сих пор, кстати, одно из наших лучших свиданий. Помнишь, как нам гадалка на фестивале наобещала жён? — Ха-ха! Помню, конечно! Она была так уверена в том, что наплела… Помнишь, как я тебя впервые поцеловал, а ты мне наврал? — Не помню такого. Я тебя вообще первый поцеловал. — Ты врёшь. Таль обижается: — Ты мне не веришь. А как же хвалёное доверие своему любимому человеку? Ещё и одеяло на себя перетягиваешь. Какой ужас, — делает паузу. — Помнишь наш второй поцелуй? Ты тогда, кажется, развалился бы, если бы хоть немного пошевелился. Как сейчас помню. — Всё так и было! Я бы на месте сгорел, осыпался пеплом и больше никогда не увидел тебя. — Меня? — Да, Таль, mon cher, малыш, любовь моя, это было бы крайне грустно. Это было бы просто ужасно. — Ты — ужасен. С каждой фразой Артур звучит всё более сонным и отвечает спустя большие промежутки времени, с той же шутливостью, но будто по инерции. — Помнишь, как ты подарил мне цепочку, и я её так и таскаю каждый день уже около года? — выждав паузу, Таль признаётся темноте. — Я помню, как сегодня понял, что люблю тебя. И вслух это гораздо страшнее.

КОНЕЦ

Артур нашёл свой домашний уют в Тале.

И, кажется, провёл всю свою жизнь, тоскуя по нему.