Вик. Борьба за жизнь.

      Вик вздрогнул, лицо мальчика потемнело, плечи опустились. Понуро двигаясь, он на коленях приблизился к сидящему хозяину… Когда удовлетворенно-усталый господин заснул, мальчик осторожно снял с плеча обнимающую его руку и тихонько соскользнул с постели. Не смея покидать опочивальню без разрешения, наложник, с трудом ковыляя, прошлепал босыми ногами к окну. Тихонько зашипев, пристраивая растертую ноющую часть тела на подоконнике, откинувшись спиной на раму окна, он стал смотреть на небо. На душе мальчишки было тяжело. Так тяжело, что Вик не мог спокойно лежать. Сейчас он не мог и не хотел находиться рядом с тем, кто пользовался им весь вечер и почти половину ночи. Даже сейчас, разделенный пространством немаленькой комнаты, наложник чувствовал чужое присутствие совсем рядом. Запах хозяина покрывал тело мальчика, его влажные, липкие следы оставались между ягодиц, стекая и пачкая подоконник. Сегодня было тяжело. Как никогда за дни проживания в этом доме. И дело не в том, что наложник выдержал настоящий поток похоти и страсти. Нет, за время пребывания в этом мире Витя смог привыкнуть к тому, что его телом пользуются, чаще всего без его согласия. Тахар, его новый хозяин, был не самым худшим. По крайней мере, его прикосновения и объятия были не так противны, как прикосновения Эрхалака. Немаловажно и то, что Тахар ТАМ, был все-таки меньше размерами чем принц, ставший повелителем этой страны. Проникновения этого красивого юноши не так мучительны, как те, о которых Вик вспоминал с содроганием. Временами он даже получал удовольствие, когда в голову господина приходило желание вспомнить и об удовольствии наложника. И дело даже не в том, что он никак не может забыть визит в ту страшную комнату, в подвале дома. И не в том, что та пища, которой его кормят здесь, совсем не нравится мальчику, и только чувство голода, ставшее постоянным в его растущем теле, заставляет его принимать это отвратительное варево, которое евнухи называют кашей. Это едят все рабы, и мальчику не имело смысла жаловаться… Просто сегодня он совершил немалую глупость, приоткрыв ту броню отстраненности от происходящего, которую носил последние месяцы, месяцы после ухода Претора. Красота сада, песня, которую он пел, тепло воспоминаний о доме — всё это сделало его беззащитным перед тем, что произошло потом. Нет, Тахар не был зол или, по крайней мере, не был грубее, чем всегда. Он просто так же, как и все дни, пользовался наложником. А сегодня, когда отстраненность исчезла, когда ослаб тот щит, который он выставил, отделяя себя от окружающего, положение мальчика предстало перед ним во всем ужасе безысходности. Стараясь сбежать от бездны отчаяния, которая затягивала его сейчас, он обратился мыслями к дому, наверное, обратился в первый раз за всё время нахождения в этом мире. Раньше он подсознательно гнал от себя любые воспоминания, ведь так больно помнить то, кем он был, и видя кем он стал сейчас. Разве можно без боли вспоминать любовь и ласку матери, когда тебя оценивают, как какую-то вещь? Когда с тобой поступают так, как в мире Вити вряд ли поступали бы и с преступниками. Разве можно вспоминать школу и приятелей, когда тебя приучают к покорности, ломают и творят всякие мерзости. Мальчик содрогнулся от мелькнувшей перед его глазами картины рабского загона в доме Разимаша. Разве мог представить мальчишка, что его опыт с Даром, его игра, как тогда казалось, приведет к такому страшному результату. Тогда, прибежав со школы и забросив портфель, радуясь субботнему дню и отсутствию домашних заданий, пообедав, Вик заперся в своей комнате. Раздевшись и устроившись на кровати, расслабившись и пройдя степени концентрации, мальчик не остановился и попробовал ещё более углубиться в себя, дальше и больше, чем он пробовал раньше. Потянуться туда, откуда, как ему казалось, приходили редкие видения происходящего и происходившего. Туда, где он ощущал д р у г о е присутствие. И даже не успев удивиться, как легко сознание скользнуло на тот план бытия, о котором он раньше даже не мечтал, мальчик почувствовал, что он уже не может остановиться, что его т я н е т туда, затягивает… И выбрасывает! На мгновение его заполонили мириады образов, сплав чувств и слов, понятий и значений, вопросов и желаний, а потом он как будто бы вывалился… Сознание померкло, и вот, снова ощущая себя в теле, лежа с закрытыми глазами, Вик очутился как будто бы в наглухо закрытой комнате. Открыв глаза, он с изумлением увидел вокруг себя кусты. Легкий ветерок колыхал листочки, неся прохладу одетому только в трусы и майку мальчишке. Резко сев, лихорадочно озираясь, мальчишка возликовал. У него получилось! Получилось то, что, как он слышал от бабушки, ни у кого из рода никогда не получалось! Он перенесся в пространстве! Радость немного омрачало мелькающее где-то на краю сознания беспокойство о том, что, собственно, Вик не собирался никуда перемещаться. Он хотел посмотреть и только! Однако новый опыт, пусть и нежданный, ему очень понравился. В голове теснились мысли о практическом применении вновь обретённого знания и умения. Ещё, всё сильнее и сильнее мальчика беспокоила тишина. Нет, не та тишина, когда ничего не слышно. С этим как раз было всё в порядке. Листья шелестели, справа доносился щебет какой-то птицы. Уже давно, вернее уже полгода, как Витька привык к тому, что он слышит обрывки и отзвуки чужих чувств, эмоций, как ему объясняла бабушка. Временами, когда мальчишка долго не пользовался Даром, он слышал даже обрывки мыслей. А сейчас ничего! Такое впечатление, что слушал, слушал телевизор или радио, а потом раз — и выключили! «Возможно, это временно. Ведь я так потратился, наверное, для перемещения в пространстве нужно много отдать сил», — успокаивал себя мальчик. Но мягкие пока ещё лапки страха всё настойчивей трогали и проникали в душу. Решив, что нечего дальше рассиживать, мальчишка встал, рассудив, что пора осмотреться и подумать, как быстрее добраться до дома. При первых же шагах в босую ступню, непривыкшую к ходьбе без обуви, впилась колючка. Ветерок унес сорвавшиеся с языка слова, за которые, услышь их отец, отвесил бы подзатыльник и отправил в ванную чистить внеурочно зубы. Вик, согнув в колене ногу, вытащил её, треклятую, и растер ранку пальцем, смоченным слюной. Какое-то время он шел, внимательно глядя под ноги, убирая с пути ветви, мальчик время от времени оглядывался. Кустарник скоро кончился, и Вик вышел на проселочную дорогу. «Какая странная дорога», — мелькнула в голове мысль. — «А машины здесь почему-то не ездят, интересно, куда меня занесло». В колее виднелись только следы колес телег и лошадиных копыт. Не задумываясь, мальчик свернул направо, рассудив, что в любом направлении дорога неизбежно приведет к какому-нибудь жилью. Немного отдохнув, усилием воли поднимая уставшее тело на ноги, мальчик снова выходил на середину дороги и упрямо шел вперед. А местность была кромешно незнакома. Да нет, не потому, что здесь то он точно никогда не был: незнакомыми были кустарник, трава, деревья. Даже сам воздух казался чужим. В нём не хватало чего-то привычного с самого рождения. Немного поломав голову, мальчик понял — совершенно не было того неуловимого запаха, который всегда присутствует в воздухе. Запаха цивилизации, как определил про себя Вик. Запаха, всегда и везде, независимо от расстояния до города, разлитого в атмосфере. Состоящего из угарного газа, выбросов заводов и фабрик, запаха автомобилей. Этот воздух был кристально чист. Он казался сладким, и от него у мальчика даже немного заболела голова. День клонился к вечеру. А монотонная ходьба всё не кончалась… Кустарник всё больше сменялся деревьями, подбирающимися к дороге совсем близко, смыкающимися сводами крон над головой и снова отступающими вдаль. Один раз дорога вывела на широкий луг, поросший высокой травой, затем снова нырнула в перелесок. В животе у мальчишки давно уже требовательно урчало. Как казалось, он обедал давным-давно. И день чудился очень длинным. Складывалось впечатление, что Витя шел по этой уже порядком надоевшей дороге с самого утра. Но больше всего хотелось пить. Пересохший рот, давно пропавшая неизвестно куда слюна заставляли мальчика постоянно вертеть головой по сторонам, прислушиваться, выискивая хоть какую-нибудь воду. Вик вспомнил про прочитанный в одной книге способ облегчить жажду — надо положить камешек в рот. Странно, а ведь ни одного камня он пока не встретил, хотя последнее время всё чаще смотрел под ноги — была только трава и пыль колеи… Даже почва казалась чужой. Там, где мальчик родился и вырос, земля была другая, там на любом проселке можно было увидеть камешки-голыши — «железные», как называли их мальчишки. А здесь… Интересно, где это — здесь? Мальчик, не останавливаясь, оттянул вниз резинку трусов и высвободил наружу писюн. Пустив струйку, взбивающую дорожную пыль, он шел, стараясь не наступать на брызги, тут же превращающиеся в комочки глины. Беспокойство, перерастающее в страх, всё больше овладевало мальчишкой. Неужели он потерялся? А в своей ли он вообще стране? И если ему встретятся люди, как он будет с ними говорить? На каком языке? Витька в школе учил английский, но… Как самокритично подумал мальчик, его знание языка позволит только назвать своё имя, да может быть, попросить воду. Ещё он знал казахский язык, в пределах разговорной речи. Нахватался его, общаясь со сверстниками и соседями. Вообще, в той среде, где мальчик рос, двуязычие было нормой. Однако Вик не был уверен, что его смесь русского и казахского языков, да почти виртуозное владение ругательствами на казахском могут пригодиться, попади он за границу. Солнце клонилось к закату, всё чаще прячась за деревьями. Тени выросли, и жаркий воздух заметно стал прохладнее. Пока ещё не холодно, но мальчик уже задумывался о том, что если ему придется ночевать здесь, то ночь может оказаться «дуборной», как подумал он на мальчишеском сленге, которым пользуются, наверное, все подростки. Стоп! Послышалось? Нет, слева действительно раздавались голоса. Ну наконец-то! Мальчишка сошел с дороги и стал продираться сквозь кусты. Треск ломающихся сучьев, приглушенное бормотанье одного голоса, громкий разговор ещё двух. Люди… Здорово! Вик ускорил шаги, значит, скоро он выберется из этой глуши! Пройдя совсем немного, мальчик вышел на окраину небольшой поляны, посреди которой был разложен костер. Сидевший на корточках у костра пожилой мужчина, странность одежды которого пока прошла мимо переполненного надеждой сознания мальчишки, разделывал ножом тушку какого-то зверька. Двое других, переругиваясь, ломали сухие ветки кустарника с противоположной стороны поляны. — Здравствуйте! — вежливо поздоровался мальчик. — Я заблудился, вы не подскажете, долго ещё идти до города? Сидящий у костра вскинулся, обернувшись. Изборождённое морщинами лицо, покрытое редкими кустиками волос бороды, показало богатую гамму чувств. Страх и злость неожиданности, мелькнувшие в глазах, сменились после того как мужчина разглядел мальчишку, улыбкой, которую, наверное, можно было бы назвать доброй… Но почему-то не хотелось. — До города далеко, — по-русски, как показалось Вику, ответил мужчина. — Ты, наверное, устал? Не бойся нас, подходи, присаживайся к огню. Мужчина обернулся к тем двум, которые, оторвавшись от своего занятия, стали медленно приближаться к костру. — Давайте дрова! Из-за вас, бездельников, костер скоро совсем погаснет. Немного поколебавшись, Вик сделал несколько шагов и только тут заметил стреноженных лошадей, пасущихся справа у самого края поляны. Там же, неподалеку, лежали беспорядочно сваленные какие-то тюки и палки. Мальчик подошел к костру, присел рядом на корточки и протянул к нему руки. Тепло пламени ласково согрело озябшее тело. Мужчина вымазанными в крови пальцами выдрал из тушки комок потрохов, отделил от него сердце, печень и легкие, положив всё это на шкурку, лежащую шерстью вниз. Остальное: кишки, и ещё что-то, склизкое даже на вид, как заметил краем глаза мальчик, — бросил в пламя, что-то при этом пробормотав. Костер зашипел, выстреливая искры. — Я Хааш, — сказал он, скосив на мальчика глаза, затем взял прут и стал насаживать на него оставленные потроха. — А тебя как зовут, мальчик? Ты чей? Вик оторвал завороженный взгляд от пляшущих языков пламени: — Я Виктор Мироников, — представился, улыбнувшись, мальчик. — Представляете, я заблудился. Целый день шел по дороге и никого не встретил. Вы не скажете мне, как я могу попасть в город? — Виктормироников? — повторил недоуменно Хааш, затем раздвинул тонкие губы в улыбке: — Вик? Скажем, конечно скажем, мы сами едем в город. Хочешь? Мы тебя в него отведем. — Спасибо, — искренне поблагодарил мальчишка. — А то меня, наверное, уже совсем обыскались. Подошедший мужчина молча вывалил рядом с костром охапку веток и направился к тюкам. — А можно? — спросил Витя, протянув руку к груде палок. — Пока не надо, сейчас сильный огонь не нужен. Скажи, мальчик, — Хааш поднял взгляд, — ты знаешь своих родителей? — Конечно! — Вик немного удивился странности вопроса. — Мой папа Виктор Георгиевич, мама Валентина Ивановна. — Какие странные имена у твоих родителей, но… Это неважно, — мгновение подумав, задумчиво проговорил Хааш. — Ты, наверное, хочешь кушать? Вик с энтузиазмом кивнул. Он не просто хотел кушать, сейчас мальчик был способен съесть даже барана. Нет, сейчас он готов был есть даже лагман. Да. Лагман, то блюдо, которое он органически ненавидел с тех пор, как чуть не отравился им в столовой. За этими разговорами Вик и не заметил, как на поляну опустился сумрак ночи, прячущий деревья и кусты. Костер, потрескивая, освещал небольшое пространство. Вот в освещенном круге появился Молчаливый, принесший тюк. Мужчина положил его наземь, развязал, и поковырявшись внутри, достал два тускло блеснувших металлом в отблеске пламени прута, один конец которых был заострен, другой раздваивался. Мужчина, с силой налегая на прутья, загнал их остриями в землю с двух сторон костра. Достал еще один прут. «Шампур», — вспомнил Вик название предмета, и принялся насаживать на него разделанную тушку. Положив шампур на прутья, Молчаливый сел у костра напротив Вика, пристально рассматривая мальчика. Его взгляд, не останавливаясь, скользил по лицу, по плечам, рукам, бедрам, белеющим в темноте, и босым ногам. Он этого взгляда мальчик поежился, этот взгляд, как показалось мальчишке, раздевал и был каким-то липким, оставляющим мазки на теле. Не отрывая от мальчика глаз, мужчина облизал губы. — Хааш, как будем делить находку? Бросим жребий, или ты позволишь мне быть вторым? — проговорил Молчаливый неожиданно высоким сиплым голосом. Вик не совсем понял, о чём идет речь, но всей кожей почувствовал, как на поляне сгустилось напряжение. — Ну уж нет, давай жребий, — раздался голос из-за спины мальчика и к костру неслышно выступил третий. — Я не буду развлекаться после Раази. Зачем мне сипнуть? — О Безликий, ну почему я сподобился связаться с этими недоумками? — Хааш медленно поднялся на ноги и положил руку на рукоять кинжала, оказавшегося у него за поясом. — Начните сейчас забаву, и находка потеряет свою ценность. Разве вы не видите, что это не раб! Посмотрите на его руки — они никогда не видели тяжелого труда. На его ноги… Он никогда не ходил босым. А какая белая у него кожа? А лицо? А глаза? А волосы? Да за него в Хааране можно будет получить не меньше тысячи и тысячи серебряными! А после ваших забав… Безликий свидетель, вам повезет, если за него дадут хоть сотню! Вик вдруг понял, что эти трое говорят о нем. Мальчик не совсем разобрался, чего они от него хотят, но то, что это совсем ему не понравится, понял прекрасно. Мгновенно сгруппировавшись, он рванул в сторону, но третий, оказывается, был наготове. Мужчина подставил ногу и так долбанул мальчишку кулаком по голове, что из того выбило дух. — О кобылий навоз, если ты убил мальчишку, я тебя самого продам на торгу! — Хааш рванул мужчину за плечо, ударил кулаком в зубы так, что того отшвырнуло назад. Затем шагнул к распростертому на земле телу, ногой перевернул на спину и, склонившись, положил ладонь на губы. — Живой, — удовлетворенно проговорил он и, ловко перевернув мальчика на живот, сноровисто завел руки за спину. Обернулся: — Неси ремни, сын неизвестного отца! Хааш, быстро связав руки и ноги мальчишки, без особого труда поднял его, и отнеся к краю поляны, посадил спиной к дереву, привязав поперек пояса оставшимися сыромятными ремнями… *** — Ты правда хочешь домой? — выдернул мальчика из воспоминаний как всегда безучастный голос Безликого. — Что же не устраивает тебя в этой реальности? — Там остались мои родные… и я… очень их люблю. — А здесь Претор… Тахир… Разве они не достойны твоей любви? — Видно, ты не любил, Безликий. Тебе так просто не объяснить. Ведь между тем, что тебе навязали силком, и тем, что заложено природой — большая разница. И я надеюсь, что ты мне поможешь, пусть даже это будет билет в один конец. Помоги… Пожалуйста! *** В огромном помещении дворца повелителя, как и положено, царил полумрак, а тишину нарушал лишь меняющийся каждые полчаса конвой, охранявший покои Эхаллака. За многие годы спокойствия, ещё при его отце, охрана слегка расслабилась в отношении своих обязанностей, а потому вполне могла себе позволить выпить вина, а то и пользовать втихую дешёвую рабыню из ближайшего борделя. До этих пор всё проходило как по маслу, но только сегодня ночью Безликий решил изменить ход событий и дать этой истории достойный конец. Первые ступени дворца Претор и его трое воинов прошли почти незаметно, одним ударом убив четверых привратников, словно сонных мух, и прошли дальше. По длинному, насквозь знакомому коридору пронеслись, словно молния, без всяких сантиментов зарезав бывших двоих из его тысячи, стороживших заветную дверь. *** — Всё ли сделано, как надлежит? — строго спросил Микера повелитель. — Напиток был отравлен, как вы и хотели, господин. — Они его выпили? Оба? — Я это видел своими глазами, повелитель. — Хорошо, — спокойно сказал Эрхалак. Хлопнул в ладоши, и появившийся из-за ширмы воин коротким мечом перерезал верному слуге горло. Дождавшись, когда конвульсии кончатся, утащил труп за занавесь. Осталось совсем немного, и повелитель хладнокровно ждал, чей ход будет более верным в этой непредсказуемой и жестокой игре… *** — Вы любите меня? — с широко открытыми глазами спросил Услада, и не дожидаясь ответа, припал к груди господина. «Люблю? — подумал пресыщенный любовными играми мужчина, — даже если и так. Через пару лет он повзрослеет, на губах и в паху появятся волосы, что противно, и мне будет проще взять нового раба, помоложе, а этот… Пусть останется в памяти, словно забавные детские игрушки, которые дарил мне на день рождения отец». Мальчик потянулся на мягком ложе. Нежная, довольная улыбка озарила его уста, и вдруг… Струйка крови вместе с кашлем и торчащей из груди стелы, окончила эту сладостную и, казалось вечную сказку. — Здравствуй, тысячник, — слегка приподнявшись на локтях, спокойно произнес Эрхалак. — Не могу пожелать тебе того же, — ровным голосом ответил Претор. — После всего, что ты сделал со мной и моей семьёй. — Не стоит так огорчаться, друг мой. Всё ещё можно поправить, — незаметно сунув руку под подушку, залебезил повелитель. — Займите все выходы, — приказал Претор воинам, и убедившись, что приказ выполнен, подошёл к бывшему хозяину вплотную. — Ты был мне не хозяином, а другом. Тем, кого я уважал и готов был любить, невзирая на поручение твоего отца. Я никогда не пошёл бы на убийство, даже если бы оно последовало с самого верха. Я скорее убил бы себя, ибо… — Я знаю, что ты его любил, — прервал монолог Претора Повелитель. — А ещё я знаю, что ты любишь своего сына. Ты пришел за моей жизнью, а значит и за ними. Выбор за тобой, — Эрхалак пристально посмотрел широко открытыми глазами на Претора, в последний раз в жизни вздохнул полной грудью, и, отчаянно попытавшись увернуться, увидел, как длинное блестящее лезвие выскользнуло по локоть из его обнаженной груди… Жизнь закончилась. Так думал Тахир, задыхаясь от подсунутого смертельного яда, когда в мозгу проявился образ Вика, делающего незнакомые движения руками и безмолвно стараясь донести до мальчишки какую-то маленькую, но, видимо, значимую истину. Удушье постепенно отступало, в голове прояснилось, и лишь счастливая улыбка бывшего раба зависла перед взором этаким оберегом, охраняя юношу от всех нынешних и грядущих бед… — Всё хорошо… Лежи тихо, мой мальчик, — перед помутневшим взором Тахира проступил ясный лик отца. — Ты будешь жить, и… мы… будем жить. — А как же Вик? — попытавшись приподняться на локте, спросил сын. — Мы оба его любили. И я нисколько не ревную его к тебе, ведь, по сути, мы с тобой одно целое. Глупо ревновать к самому себе. Когда любишь кого-то по настоящему, то искренне желаешь, чтобы любимый человек был счастлив, хоть бы даже и без тебя. Нельзя сделать счастливым насильно, любовь должна быть свободной. — Но где же он сейчас? — Я думаю… там, где его любят не меньше, чем мы с тобой, — положил голову сына себе на колени повелитель Зеребшана Претор Первый и ласково поцеловал юношу в лоб. *** — Витька, безобразник. Сколько можно говорить, чтобы не разбрасывал тряпки по квартире, — донёсся до просыпающегося мальчика смутно знакомый голос. — Мам, я всё уберу, — на автомате ответил подросток, и откинув одеяло в сторону, сел на постели, с огромной радостью убеждаясь, что это не сон, а самая доподлинная реальность. Потянувшись босыми ступнями к ковру, он с удовольствием натянул белые хлопчатобумажные трусы, оглядел себя в зеркало. Благодаря милости Безликого, Вик вернулся в тот самый день, когда он перенёсся в чужой мир. С замиранием сердца вышел на балкон. На улице ходили трамваи, в киосках продавали эскимо, и в рабство маленьких мальчиков никто не забирал, а наоборот, мама накормила котлетой с пюре и подливкой, добавив стакан томатного сока… К вечеру, окончательно освоившись в родном мире, лёжа на родной мягкой постели, Витя вдруг явственно увидел на противоположной стене лица Претора, Услады, Тахира и даже Эрхалака, которые, на свой манер, то улыбаясь, то сомкнув губы, но с надеждой глядели на него, как будто от него зависело их будущее… P. S: Память не спрашивает нас, и сколько не гони прошлое от себя, оно всё равно время от времени настигает тебя, и нагло, без стука входит как к себе домой, садится на стуле напротив, а в его глазах старой киноплёнкой медленно крутится твоя жизнь…