Вик. Борьба за жизнь.

- Выворачивай, когда делаешь шаг в бок, выворачивай же стопу, бестолочь! - прекратив мерно стучать палочкой по тонкой дощечке, закричал Ускерак. - До чего же ты туп и упрям. Я уже устал повторять, что когда ты закончил оборот, надо переступать ногами, покачивая бедрами! А потом, надо делать шаг вправо, выворачивая стопу! И потом влево, так же выворачивая! О, Безликий, дай мне терпение не оторвать уши этому бездельнику, только и знающему, как валяться в постели и жрать хозяйское! Ускерак, толстый и грудастый евнух, гневно сверкая глазами, так комично выглядевшими на его по-женски гладком лице, снова стал отбивать ритм. После пятого удара кивнул головой мальчику, и Вик закружился на месте, плавными, волнообразными движениями поднимая руки выше головы, подбивая пяткой пол. После шестого оборота мальчик, развернувшись лицом к евнуху, развел руки по сторонам, и в точности выполнил указание учителя. Евнух кивнул. Да... Уже неделю, каждый день, после спадания дневной жары его обучают танцам. Обучает один из трех евнухов, приставленных для обслуживания и охраны наложника. Уже неделю у Вика не было времени остаться одному, не было ни одной свободной минуты. Тахар, новый владелец, призывал наложника к себе сразу после ужина и уже не отпускал до утра. Утром, после того, как евнухи, смыв с мальчика следы внимания господина, обработав мазью с игривым названием "Утеха девственности" его зад, наложника кормили и укладывали спать. Будили во второй половине дня и начинался урок. Сами уроки не были для мальчишки трудны. Тренированное тело, привыкшее сохранять равновесие, гибкое, с хорошо растянутыми связками, вполне успешно заучивало новые движения и не сильно уставало. Но Вику претила мысль, что он как дрессированная обезьянка должен развлекать кого-то. То, чему он учился, трудно назвать искусством. Ведь этот танец не для всех, а для одного, этот танец призван разжигать желание и похоть. В первый же день Ускерак, обозленный нежеланием мальчишки подчиняться канонам танца, нажаловался старшему евнуху, и Саркит приказал отвести наложника в комнату боли. Связав мальчику спереди руки и накинув на голову покрывало, Ускерак с третьим евнухом повели Вика по огромному дому. Выведя на задний двор, заставили спуститься по лестнице, в глубокий подвал под домом. Сорвав с головы покрывало, мальчику показали довольно большую комнату, в которой два масляных светильника освещали зловещие станки и инструменты. Сутулая фигура огромного мужчины выступила из темного угла. Вонь свернувшейся крови, мочи и пота, боли и ужаса, отравляющая воздух комнаты, буквально ударила в обоняние. - Смотри внимательно и хорошенько запоминай! – евнух, не обращая внимания на обитателя комнаты, подошел к двум столбам, стоящим у задней стены. Приподняв свисающую с одного из столбов цепь, заканчивающуюся широким, тяжелым даже на вид браслетом, евнух произнес: - Вот сюда заковывают руки провинившегося, а вот этими плетьми его наказывают, строптивого. Подведя мальчика к стоящему в углу столу, откинул чистую тряпку, прикрывающую тускло блестящие, мерзкие и хищные даже на вид инструменты. - А вот этими ножиками и крючочками снимают с раба кожу. Гортаг большой мастер, - евнух с уважением кивнул в сторону сутулого, - он может снять кожу с любого, нигде не повредив её, и оставить ничтожного живым, чтобы умирать в корчах на солнце день или два. Запомни, мальчик, это будет для тебя неотвратимо, если господин сочтет, что твоя красота порадовала кого-то другого, кроме хозяина... А вот в эти колодки, - евнух подошел к станку, стоящему у другой стены, - сажают непослушных. Подойди ко мне. Ускерак дернул за веревку, намотанную на руки мальчишки и, подведя к колодке, развязал её. - Ну-ка сядь, примерь на себя, - надавив на плечи пораженного увиденным Вика, евнухи усадили его на выложенный каменными плитами пол, поместив щиколотки и запястья в отверстия доски, опустили вторую сверху. Скорчившийся в очень неудобной позе, почти сразу же вызвавшей боль в пояснице, мальчик с ужасом вспомнил, как он проводил ночи в подобном орудии пытки. Стиснув зубы, Вик стал собирать в себе все силы, чтобы сдержать дрожь, начавшую сотрясать худое тело. Кивнув, евнух снова поднял доску, высвобождая члены мальчишки: - Вставай, я тебе ещё не все показал! А вот это, - он подошел к длинному, выше головы бревну, стоящему в противоположном углу, - заготовка кола, на который сажают тех, кто попытается бежать от хозяина или просто вызвал его неудовольствие. - Подойди! Вик сделал несколько шагов, остановившись на расстоянии протянутой руки от страшного орудия. - Не бойся, потрогай его... Вот так, видишь, какой он толстый, ты даже можешь его охватить ладонями. Вон там, наверху, Гортаг сделал бревно узким и гладким, там оно не шире моего пальца, - евнух показал большой палец руки. - Это бревно вкапывают на заднем дворе, провинившегося голым задом сажают на верх, вставляя острие туда, куда господин пользует тебя, и несчастный медленно опускается по бревну под тяжестью собственного веса! Разрывая внутренности и умирая в корчах так долго, как захочет господин. Рассказывая это, евнух, казалось, наслаждался тем ужасом и отвращением, которые читались на лице мальчика. - А там, на заднем дворе, стоит столб с перекладиной, я тебе его ещё покажу. Тот столб напоминание всем, кто осмелится сопротивляться хозяину или дерзнувшим подумать о том, что раб может ответить на удар. Ты всё запомнил, мальчик? - евнух, приподняв подбородок наложника, заглянул в его глаза. - Я запомнил... - Вик не отвел взгляда. - А много ли работы у мастера Гортага? - Не столько, сколько ему хотелось бы. Он любит свою работу, а провинившихся мало, ведь мало кто хочет познакомиться с его искусством, - евнух рассмеялся на недовольное ворчание палача. Увиденное оставило наложника подавленным до конца дня. Мальчик послушно выполнял указания евнухов, старательно заучивал движения танца, уже не стараясь быть строптивым. Собственно, после размышлений он понял, что евнухи, окружающие его, не были по настоящему злыми людьми. Просто они выросли в этом мире, они привыкли так жить и не могли даже представить, что можно поступать по-другому. Тем более, как Вик уже знал, евнухов делали из мальчишек рабов, отрезая мальчикам писюны, когда те были еще маленькими. И их, по большому счету, наложнику было даже жалко, ведь они лишились столь многого, что имеет он сам. - А теперь давай ещё раз, - Ускерак снова стал бить в дощечку и мальчик закружился. После окончания танца Ускерак довольно проговорил: - У тебя хорошо получилось, я думаю, ты сегодня сможешь порадовать господина не только своим телом. Вик кивнул, улыбнулся и, решившись, попросил: - А можно, я погуляю в саду, так скучно сидеть в комнате... Евнух в сомнении почесал бритый затылок. Со дня появления мальчишки в доме, его ещё ни разу не выпускали в сад. Хозяин не давал никаких указаний на этот счет, приказав только закрыть доступ посторонним на ночную половину. А сад, сад был разбит так, чтобы обитатели гарема могли в нём гулять. И мать хозяина, когда она была ещё здорова, проводила там много времени. Ускерак согласно кивнул, и с трудом встав с низкой скамьи, на которой сидел во время урока, на затекшие ноги, повел предвкушающего нежданное развлечение мальчика по сумрачным, прохладным коридорам гарема. Неподалеку от прохода в спальню молодого господина в стене была резная дверца. Евнух, поковырявшись в поясе, выудил ключ и отомкнул замок. Дверь, тонко скрипнув, распахнулась. - Подожди здесь, - Ускерак перешагнул порог и прошел по саду, зорко осматривая его, проверяя, не работают ли в нём садовники. Пройдя до стены, окружающей сад, он подергал за ручку двери, выводящую на задний двор дома. Убедившись, что она заперта, задвинул дополнительно засов и позвал Вика. Мальчик с улыбкой, которая нежданно появилась на лице, ступил на дорожку, с любопытством осматриваясь вокруг. Вдоль выложенной голубой плиткой дорожки росли только-только начинающие распускаться розы, чьи кусты были фигурно выстрижены. Над дорожкой склонялись ветви деревьев, усыпанные начинающими расти плодами. Вик узнал персик, на сердце мальчика потеплело. Он вспомнил, как на даче у его родителей росли несколько сортов персика. Были и крупные, красно-желтые, это которые кисло-сладкие, и другие, которые даже поспев, оставались зеленого цвета, покрытые густым пушком. Вот их мальчик любил больше всех, за невыразимо приятный аромат и медовый вкус. И маленькие, "лысые", без пушка, с гладкой, глянцевой кожицей. Они нравились мальчику за то, что сорвав с дерева, их совсем не надо было мыть. Идя дальше по дорожке, Вик среди растущих деревьев узнал и вишневое, его у мальчика дома почему-то называли сакурой, японской вишней. Увидев скамейку, Вик сел и откинувшись на спинку, задумался, вспоминая дом. Евнух, наблюдая за наложником, стоя в нескольких шагах, увидев, что мальчик, опустившись, задумался, тихо сел на другую скамью, наслаждаясь запахом ландышей, только что распустивших цвет. Запах цветов, атмосфера покоя, разлившаяся в саду, расслабили мальчишку. Только сейчас он понял, в каком напряжении находился последний месяц. Только сейчас, сидя здесь, за высокими стенами гарема, он смог без боли и тоски, а с каким-то невыразимым чувством думать о доме... Мальчик вспомнил слова старой песни, которую часто слышал дома по радио. Слова которой учили на уроках пения. Тогда она оставила его равнодушным, но сейчас с пронзительной грустью он вспомнил, о чём там пелось. Сначала тихонько, вспоминая мотив, затем уверенней, Вик запел. Он пел о старом, большом лесе, о тропах, бегущих в нём, о хрустально-чистой воде его ручьев и ее сладком вкусе. О зубрах, живущих в этом заповедном лесу. О Родине, о том, откуда корни его предков. Чистый мальчишеский голос, ещё не претерпевший изменений, которые совсем скоро лишат его хрустальной звонкости, разносился по саду, перелетал через стены, был слышен в доме... Увидев внезапно возникшую на дорожке фигуру Тахара, мальчик оборвал пение и встал со скамьи, опустив голову. Рядом упал на колени Ускерак, зачастивший словами извинений, проклиная про себя тот миг, когда решился выполнить просьбу наложника. Хозяин, подойдя к мальчику, приподняв его опущенную голову, посмотрел в лицо, по которому стекали редкие слезинки. Молча развернувшись, он пошел по дорожке назад, уже на повороте, ведущему к входу в дом, обернулся и знаком приказал наложнику следовать за собой. Проявление милости повелителя сильно изменило жизнь Тахара. Днем юноша обучался в дворцовой канцелярии, приезжая туда с раннего утра. Под руководством помощника управителя Тахар разбирал свитки, вникая в науку управления огромным хозяйством. Он с удивлением узнал, что дворцовая канцелярия ведает не только самим дворцом, но и обширным городским хозяйством. В ведении канцелярии, казалось, было все. Распределение заданий среди рабов и многочисленного сонма слуг дворца. Управление и контроль за работой городских рынков. Руководство городской стражей и содержание тюрем. Слежение за союзами ремесленников и купеческими объединениями. Канцелярия работала в тесном контакте с управителем тайных дел и его людьми. За эту неделю перед юношей открылся огромный и по-своему интересный мир. Раньше он и не задумывался, как тонко, твердой рукой управляется огромный город. В первый день обучения управитель канцелярии, знакомясь с юношей, благосклонно дал совет внимательно следить за всеми связями этого организма-города и в конце каждого дня, вызывая к себе, дотошно спрашивал, что нового узнал Тахар и что он об этом думает. Управитель кивал, слушая ответы, время от времени задавая въедливые вопросы. Сын тысячника не совсем понимал, почему с ним возится такой большой человек, но прилагал максимум своего усердия, стараясь вникнуть во все сложности. А вечерами Тахар спешил домой. Появление на ночной половине мальчишки-раба ввело юношу в новый удивительный мир чувственных наслаждений. Наложник послушно выполнял всё, что требовал от него хозяин, не поднимая глаз покорно отдавал свое тело желаниям господина. Тахар, сам себе удивляясь, уже не мог оставаться дома в одиночестве, зная, что рядом, неподалеку, есть тот, чье тело так желанно. Юноша со всем пылом неофита кинулся в водоворот страсти. Едва приезжая домой, он призывал к себе наложника. Тахар ужинал в его молчаливом присутствии, скользя взглядом по коленопреклоненной фигурке. Едва старик раб убирал со стола, Тахар знаком подзывал мальчишку и отдавался своим желаниям. Раньше юноша не подозревал, сколько в нём самом оказалось похоти... Той животной, которой, как он раньше думал, могут быть подвержены только низшие. Казалось, молодой господин никак не мог насытиться этим ладным, таким гибким, таким сладким телом. На четвертый день юноша сделал открытие, что ему очень нравится видеть, как мальчишка сам получает удовольствие от ласки хозяина. Как он начинает хрипло дышать, когда, едва проникнув в него, стоит приласкать мальчишеские прелести. Как начинает содрогаться тело наложника, едва хозяин, зажав пупырышки сосков, легонько покрутит их... Но желая его всё время, желая во время любовной игры, желая, едва отдышавшись после неё снова и снова, Тахар отмечал про себя, что мальчик, несмотря на то, как реагирует его тело на прикосновения хозяина, сам, без приказа, никогда не прикасался к своему повелителю. Всегда оставался замкнутым и безучастным. Сейчас Тахару пока хватало того, что он сам делал с наложником, того обладания его телом, всецело принадлежащим ему по праву. Но однажды, когда он лежал расслабленный в неге на своем ложе, лениво играя пальцами с полуобмякшим члеником мальчишки, у него мелькнула мысль, а как было бы, наверное, приятно, если бы мальчик сам, без приказа, отдавался любви. Если бы он сам начинал просить ласки... Тахар не разговаривал с наложником, ограничиваясь приказами, но бывали минуты, когда после завершения своей забавы юноша начинал чувствовать какую-то щемящую нежность к предмету своей страсти. Тогда Тахару хотелось просто погладить наложника по щеке, быть может рассказать о своем успехе, о том, как у него получается понимать всю сложность работы во дворце... Но, юноша, сдерживая свой порыв, сталкивал раба с постели, приказывая сесть на пятки в углу опочивальни или отсылая его в свою комнату. Ведь господину не к лицу общаться с ничтожным рабом. Разве хозяину нужно или можно разговаривать с низшими? С теми, кто не должен иметь своей воли, кто не властен в своей судьбе. Но спустя какое-то время, начиная даже злиться на себя, Тахар призывал раба на ложе снова и снова. И выходило так, что мальчик проводил ночи в опочивальне господина, встречая в ней рассвет. Сегодня канцелярия на удивление рано закончила работу. Вернее, она продолжала работать – писцы и приписанные к канцелярии рабы трудились в поте лица, скрипя перьями. А вот непосредственного учителя Тахара, помощника управителя, услали по какому-то важному делу. Сам же мудрейший поехал сопровождать повелителя на большой охоте, которая после долгого перерыва снова стала устраиваться к вящему развлечению высшей знати города. Радуясь своему раннему освобождению, нетерпеливо предвкушая сегодняшние развлечения, Тахар велел рабу-конюху привести лошадь и торопливо направился домой. Приехав, бросил поводья подбежавшему мальчишке и быстрым шагом направился в дом, на ходу отмахнувшись от Айгула, пытающегося остановить его с ежедневной нудной тягомотиной - докладом о домашнем хозяйстве. - Я буду ужинать на ночной половине, пусть накроют через два часа, - приказал рабу и прошел в опочивальню, уже привычно чувствуя, как от предвкушения заранее твердеет в паху. И внезапно остановился посреди комнаты... В распахнутое окно лилась завораживающая, чарующая, непривычная для слуха заребшанца мелодия, выводимая высоким, чистым мальчишеским голосом. Тахар подошел к окну, и отогнув занавесь, выглянул в сад. Мелодия лилась оттуда. Юноша узнал голос. Голос, который он до сих пор слышал только в стонах: стонах боли и страсти. Перебравшись через подоконник, Тахар спрыгнул на землю и очутился в саду, пройдя через кусты, вышел на дорожку. Сейчас от поющего его скрывали только кусты роз на повороте. Оставаясь невидимым, слушая песню, юноша в первый раз, задумался о том, откуда же этот мальчишка, так непохожий на других рабов, как Тахар убеждался все больше и больше. Поющий с таким чувством, так красиво и так грустно. Юноша сделал несколько шагов, миновал поворот и увидел сидящего мальчика. Пение оборвалось. Наложник, полыхнув мелькнувшим в распахнутых глазах испугом, встал, опустив голову. Рядом на колени шлепнулся бормочущий какие-то оправдания евнух. Юноша подошел вплотную, поднял лицо раба. Потухший взгляд упрямо ускользал от глаз господина. Досадливо поведя плечом, Тахар с неудовольствием направился назад по дорожке, к дверям в дом. Этот мальчишка, раб, был таким искренним, когда пел, таким открытым... И так быстро захлопнулся. Как захлопываются раковины моллюсков, которых когда-то ещё ребенком Тахар видел, купаясь в море. "Он разный..." - подумалось господину. Ему снова захотелось видеть мальчишку таким открытым, искренним. Оглянувшись на повороте, Тахар сделал знак следовать за собой, и уже не оборачиваясь более, направился в дом. В опочивальне, кивнув мальчишке на середину комнаты, Тахар сел в кресло, и несколько минут разглядывал стоящего на коленях раба. - О чем ты пел? - внезапно прозвучал вопрос. - Просто песню, господин, - тихо ответил мальчик. - Ты пел о доме? Мальчик опустил голову и глухо ответил: - Не совсем, господин, то место, о котором я пел, место, где когда-то жили мои предки. - А сейчас где они живут? - Очень далеко отсюда... В большом городе, - Вик поднял голову и взглянул на юношу. - Расскажи мне, кто твои родичи и о том городе. Он больше Заребшана? Вик на мгновение опустив голову, снова упрямо вскинул её: - Город, в котором я родился, намного больше Заребшана. Мои родители... Отец служит у правителя города, помогая управлять им. - Твой отец служит в канцелярии управителя города? - Тахар не смог скрыть удивления. - Почему он не выкупил тебя из рабства? Лицо мальчика на мгновение скривилось, но, справившись с собой, подавив поднимающиеся слезы, Вик ответил: - Он не знает, где я... Моя родина так далеко, что до неё не доехать и за год. Тахар задумался о превратностях судьбы. Судьбы, сделавшей этого свободнорожденного мальчика рабом, сделавшей сына не последнего, по всей видимости, человека в том далеком городе, игрушкой в чужих руках. На несколько мгновений юношу посетила мысль, что и он вот так, мог волей случая оказаться рабом. Тахар знал, что он красив, а красивого раба неизбежно ждет доля наложника. Доля того, кто вынужден служить развлечениям владеющего им, чей век очень и очень короток. Ведь наложники обычно живут, пока не наскучивают своим хозяевам. Владельцы наложников редко перепродают надоевшие игрушки и ещё реже делают обычными рабами, не желая, чтобы теми, кто радовал взор и тело господина, пользовался кто-то ещё. Невольно поежившись, юноша отогнал незваные мысли. Ведь он сын славного отца, облагодетельствованный милостью повелителя, служитель канцелярии управителя города, и судьба раба никак не может коснуться его. Более того, здесь и сейчас это он властелин над этим рабом, покорно стоящим перед ним на коленях. - Иди ко мне...