В деревне, оказывается, можно не только коров доить.

— Сука! Арсений наступил в какое-то говно по ощущениям раз десять, а ведь он даже от остановки толком не отошел. Вряд ли, конечно, поломанную лавочку с бетонными палками по бокам можно назвать остановкой, но ему придется привыкнуть. Три месяца — это вам не хухры-мухры. Он парень городской — к деревенским неожиданностям в виде коровьих лепех на своих новеньких конверсах не готов. Ему бы по парку прогуляться, в магазинчик какой заскочить, фильмец вечером глянуть… Но родители вдруг почему-то против. Говорят, мол, поедешь на каникулы к бабушке, проведаешь, — соскучилась же, — а заодно и мозги проветришь. Арсению на секунду кажется, что рассказы о том, какой в деревнях чистый воздух — полная чушь, потому что в городе хотя бы не воняет туалетом. А если и воняет, то он туда не ходит. Здесь же, куда не наступи — коровьи мины. Иной раз можно и просто в грязь по неосторожности угодить, хотя по виду тут все одно и то же. Хуже, в любом случае, быть не может. Он уже почти дошел (осталось буквально пару домов пройти), но перед этим, естественно, нужно обтереть подошву о траву. Но не успевает Попов даже с дороги отойти, как на него налетает из неоткуда выбежавший парень, толкает и, не удержавшись, Арсений падает точно в лужу. Для большей комичности ему не хватало только руками в воздухе помахать, но вместо этого он бессмысленно ухватился за ручку чемодана, роняя тот на себя. — Смотри, куда бежишь, придурок! — Бубнит он, пинком отталкивая от себя некогда белый чемодан. Любимый, между прочим. — Пиздец… — О, здаров. Я Антон. — Представляется ≪придурок≫. Его, кажется, не смущает вообще ничего: ни то, что Арсений валяется в луже, ни то, что Антон сам же его в эту лужу и толкнул. — Не видел тебя тут раньше. Ты к кому? Попов этого неотесанного деревенщину старается игнорировать. Хмурится, пыхтит ежом и отчаянно пытается встать, но руки предательски соскальзывают и он снова плюхается в лужу с громким, противным хлюпом. Потом ещё раз. И ещё. Решив, что так он, видимо, и помрет — грязный, униженный и с говном на подошве, Арсений ложится на спину, сгибает ноги в коленях, укладывает крестом руки на грудь и печально смотрит в небо. Хочется выглядеть как в каком-нибудь фильме, чтобы еще дождь пошел и размазал эту грязь, — тогда лужа больше станет и он с позором утонет в ней, так и не навестив бабушку. Но смеющийся Антон рушит и без того хрупкую драму. — Ты все еще здесь? — Устало и как-то слишком наигранно стонет Арсений, прикрывая глаза. — Дай хотя бы помереть спокойно. Но тот как не слышит — хватает подмышки и рывком поднимает. Горячее дыхание в макушку контрастирует с холодной лужей и оно всяко лучше, но городские люди гордые, а Попов еще обиженный, грязный и злой. Но у Антона руки такие теплые, большие и по ощущениям совсем-совсем не грубые, что хочется прижаться ближе. Держат крепко, словно, отпусти он — так Арсений во второй раз упадет. Разница вроде и небольшая совсем, но сейчас кажется, что он такой маленький-премаленький. И уже вроде не такой обиженный. — Отпусти. — Бурчит Арсений, дергается для вида даже, но Антон наверняка не почувствовал. Выглядит скорее так, будто он кидает вызов и всем своим видом говорит, чтоб его крепко-крепко к себе прижали, как того и хочется. Но юноша покорно отстраняется, хотя даже руки не вытирает, ждет, пока городской лицом повернется и лыбится так по-детски ярко, что аж глаза слепит. Вряд ли его так запах отталкивает, скорее просто природная тупость. Но это ничего, впереди ведь три полных месяца — научится ещё намеки понимать. И с чего такое желание — неясно. Но если хочется, значит надо брать. Арсения так мама учила. — Ты эт, прости, малой. Я побегу наверн, Ирка ждет. — И действительно убегает. Кто такая эта Ирка, Арсений не знает и знать не хочет, но она не нравится ему заранее.

***

Бани — одна из причин, по которым Попову не нравятся деревни. Первая, несомненно, навоз, а вот деревянные домики, в которых по ощущению градусов триста, занимают в рейтинге его нелюбви почетное серебро. Бабушка, увидев вонючего и недовольного внука, тотчас повела его в баню, несмотря на все причитания про обмороки и нежную, не предназначенную для веников, кожу. Арсений бы упирался до последнего, но перспектива мыться во дворе в тазу остудила его пыл. Пока намыливал волосы, захотелось по-маленькому. С дороги, знаете, не особо комфортно, но и потерпеть можно. Пока отмывал с рук засохшую грязь, захотелось сильнее. Арсений не знает, можно ли в банях, потому что вдруг он сейчас спустит в какую-нибудь дырку, а бабушка потом гадать будет, откуда же так мочой несет. От одной только мысли об этом Попов кривится. Ну уж нет, он лучше потерпит, чем до конца жизни (или лета) будет стыдиться даже в глаза ей посмотреть. Пока натирает плечи, то неосознанно скрещивает ноги, потому что хочется уже пиздец как сильно, а ссать в ведро с холодной водой так себе вариант. Но и выбегать с голой жопой в огород тоже хочется не особо. К тому же, он еще не до конца помылся. — Арсюш! — Это бабушка зовет. Сейчас предложит, наверняка, похлопать метлой своей, чтобы окончательно городскую грязь из Арсения вытряхнуть. — Поди сюда! И он выходит в предбанник, обматывая вокруг бедер полотенце. Дергает ручку, но та не слушается и будто назло заедает. Арс дергает сильнее, чувствуя, что уже вот-вот, но та все равно не поддается. Тогда он пробует уговорить ее словами ≪сука≫ и ≪ну же, блять≫, но той похуй — она лишь смешливо поскрипывает. — Сень! — Снова бабушка. Арсений терпеть не может такую форму своего имени, но ей разве объяснишь? Спасибо, что Сюшей не называет, но даже если б было и так, то ему плевать, потому что он уже на грани. Парень резко и как-то нервно колотит по двери, потому что бабушка не в ладах со слухом, а опозориться еще и перед ней на три месяца вперед ему, признаться, не особо надо. Полотенце то и дело норовит соскользнуть с бедер и каждый раз неприятно натирает промежность, — это тебе не домашнее хлопковое. Больше на наждачку похоже. — Нет-нет-нет, не сейчас, о-ох.! — Шаги отдаляются, а Арсений готовится к прозвищу главного ссыкуна деревни, продумывая, какой вариант будет менее зашкварным. Зашкварнее слова ≪зашквар≫ уже не придумаешь, и это радует. Чёртов Антон. Лучше б так и оставил его гнить в луже, — не было бы сейчас всего этого. Арсений понимает, что вот он-то как раз ни в чем не виноват, но признать это не готов. Интересно вот, а что бы он подумал, увидев Арсения таким? Если грязь с говном для него не мерзко, потому что привык, наверное, то это — точно предел. Он уже отчаялся и начал подыскивать подходящее место для своих похорон, потому что если кто-то это увидит, — а это увидят, — то спокойно жить здесь он не сможет. И так не смог бы, а теперь тем более. Арс оседает на пол, облокачиваясь о стену. Дверь в баню он не закрыл, так что здесь теперь тоже жарко и хочется спать. Но если он заснет, то точно оставит под собой лужу, а потом, как из того мультика, будет стыдливо прятать глаза на вопросы ≪кто сделал лужу?≫ Где-то вдалеке слышится взволнованный голос бабы Веры и чей-то мужской, но парень сейчас не разберет. Он по-прежнему думает о кончине своей репутации как минимум в глазах бабушки, а как максимум — в глазах матери, потому что та точно узнает об этом, и тогда насмешек до конца жизни не избежать. Арсений — королева драмы, но по приезде в эту ссаную (почти в прямом смысле) деревню его жизнь не походит даже на трагикомедию. Скорее на просто комедию, в которой главный герой постыдился справить нужду в бане и в итоге его, красного и обоссаного, видело все село. В дверь громко стучат, причем с такой силой, что она, кажется, слетит с петель. Парень подскакивает и тут же мученически стонет, потому что больно ударился о какой-то стул большим пальцем. — Сень? Сень, это ты? Арсений трижды проклинает тот день, когда его родителям взбрело в голову сплавить его к бабушке, потому что за последний час он дважды сел в лужу перед Антоном. Первый раз, правда, упал, а второй еще не наступил, но если прямо сейчас ему не откроют дверь, то Попов, пусть и не специально, но сам сделает эту ебучую лужу. И, так и быть, сядет в неё, хотя желательно бы уткнуться носом и захлебнуться в собственной моче, потому что теперь хуже быть не может уже точно. — Я. — В любой другой момент он бы обязательно съязвил, но сейчас не в том положении, да и ему, вроде как, помочь хотят. Антон молчит и только копошение по ту сторону двери дает понять, что тот в самом деле не просто спросить зашел. А время-то идет и в туалет хочется настолько, что встать не получается. Попов понимает, что еще одно резкое движение и дело — труба. Дверь наконец открывается и в свете палящего деревенского солнца к нему снисходит Антон. Весь такой красный, словно это он только что полчаса в бане в предсмертном состоянии валялся, растрепанный, как воробушек, и взволнованный. Глаза его изумрудные отдают цветом меда и это красиво, что нарисовать бы и в рамку над койкой повесить. Но Арсению сейчас не до глубоких мыслей, потому что если его благородный спаситель сию минуту не свалит, то придется показать кое-что медового цвета в ответ. Он (мёд, а не Антон, хотя и Антон тоже) на мочу не похож, если что, у Арсения не высохли мозги и моча в голову в прямом смысле не ударила. Ему всего лишь хочется простого по-человечески поссать. — Ты чо сидишь? — Хлопает своими невозможными глазами юноша, уже протягивая полюбившиеся Попову целых две руки помощи, чтобы поднять, как в прошлый раз. Тот вовремя очухивается и своей ладонью шлепает чужие. Неожиданно, наверное, потому что Антон понятливо утягивает свои культяпки в карманы и виновато поджимает губы. И вправду воробушек, самый настоящий. Такого хочется на ручках подержать, почухать по голове кудрявой и с ручек покормить, но он ведь не в самом деле животное. — Свали. — Шипит Арсений, по стенке поднимаясь аккуратно, потому что в паху ноет так, будто его иглой насквозь проткнули. Видит непонимающий взгляд, да еще и жалостливый такой, словно Антон — пес, который хотел помочь своему хозяину и в итоге оказался выброшен на улицу за ненадобностью. Кажется, Антон гибрид воробья, собаки и человека — ну пиздец. Вот поэтому Арсений бани и не любит, потому что мысли всякие странные лезут. — Ну типа спасибо, все дела, но лучше съеби, по-братски. — Он уже не требует, скорее умоляет, и корчится, потому что до сих пор больно. Он бы убежал в туалет, не боясь жуков, пауков и перманентного фикального запаха, но из-за Антона почему-то не может. А тому радостно! Сияет от этого ≪по-братски≫, светится буквально, будто его не нахуй послали, а отдали бесплатно литр лучшей самогонки. Хотя не похож он на пьющего, но это первое, что пришло в голову. — Почему? — ≪потому что я прямо сейчас нассу тебе на лицо, если не отвалишь≫ — хочется ответить, но вместо этого Арсений незаметно (как ему кажется) сжимает член через полотенце. Антон удивленно пялится, потом кивает, правда, больше себе, чем Арсению, и молча подхватывает того за плечи. Попову бы возмутиться, но он только мычит что-то неразборчиво. Кажется, неубедительно. — Так ты чо, фенхеля наелся у теть Люды? — Хмыкает так самодовольно, будто раскрыл тайну человечества за пару минут, хотя Арсений в душе не ебет, что такое этот фенхель, но теперь заранее знает, что ни к какой тете Люде не пойдет. — Так ты не правильно делаешь. Пошли, покажу, молодежь. Сколько лет-то ему, если он Арсения молодежью зовет? Ему, между прочим, семнадцать, а Антону на вид больше пятнадцати и не дашь. — Нет, погоди… Ох… Мне в туалет надо. — Благо, краснота после бани до сих пор сохранилась, иначе Антон бы заметил что-то неладное и тогда не видать Арсению его крепких рук и медовых глаз. Даже в таком пиздецовом положении это приятно. Но тот и ухом не ведет, зато ведет Попова до какой-то скамьи, где и дома-то его не видно. Усаживает аккуратно, раздвигает ноги и сам садится меж них на землю. Приподнимает полотенце и не глядя начинает мять арсеньев член. Тот от неожиданности охает и дергает бедрами в попытках вырваться, но Антон шлепает его по коленке, заставляя успокоиться. У Попова не стоит, но кроме него это никого из них двоих не волнует. Точнее, Антона еще как волнует, потому что, цитата: — Я думал ты подрочить пытаешься. Но Попова не отпускает — давит на головку большим пальцем, сжимает и… Арсений жалобно скулит, когда струя мочи попадает на чужую ладонь и плечо, пачкает собственные ляжки и марает полотенце. Парень едва слышно стонет от облегчения, хотя ему также неимоверно стыдно перед Антоном, который до сих пор зачем-то держит чужой член в своей огромной ладони и с нечитаемым выражением лица следит за блаженной мордой. …Бобик сдох. Они оба молчат: пялятся на антонову руку. — Бля… — Глубокомысленно заключает Антон. Не моргая, отстраняется, вытирает руку об и так испачканное полотенце и молча уходит, оставляя довольного и одновременно смущенного Арсения в ахуе. Определенно самое странное мочеиспускание в его жизни.

***

После этого Арсений к Антону даже близко не подходил, а тот, наоборот, вертелся возле дома его бабушки чуть ли не 25/8. Та, кстати, ничего не говорила и скорее всего даже не подозревала о произошедшем, а значит Антон не чмо и позорить Арсения не собирается. По крайней мере, пока что, потому что Бог знает, что у них там в голове, раз не мерзко трогать говно и смотреть, как тебе ссут в руку. Только вот Шастик-ушастик (так его зовет бабуля, хотя Арсений предпочитает просто ≪Шаст≫) смотрит постоянно. Не с презрением, не осуждающе, а как-будто просит чего-то. Прощения, наверное, потому что трогать незнакомого парня за член как-минимум неэтично, но обоссать его — еще хуже. Так что извинений не надо, иначе Арс точно утопится в озере неподалеку. Хвостиком бегает за баб Верой, а та и не замечает ничего. Но не потому что слепая, а потому что пара крепеньких мальчиков ей важнее каких-то там жестов и взглядов. Арсений мальчик совсем не крепенький, а вот Антон вполне сойдет за двоих. Шаст будто бы намекнуть на что-то пытается, и Попову бы разозлиться, потому что, вообще-то, это он тут главный намекатель, а не понимает откровенно нихуя. И кому из них еще понимать учиться? Нет, Антону, определенно. Потому что, ну на что, блять, можно намекать после того, как тебя обоссали? Тут кого угодно в ступор введешь. Хотя, если честно, Арсению такое внимание с его стороны приятно. Все-таки, каким бы капризным он ни был, как бы ни обижался — Шаст ему понравился сразу. Еще там, в этой чертовой луже, когда крепкие руки на своей коже ощутил, когда дыхание горячее почувствовал — понравился. Он и сам порой на крепкие плечи заглядывается, пока никто не видит. И нет, ему не стыдно. После такого — точно нет. Вот и сейчас, пока медовоглазый в бочке с водой копошится, Арсений слюнки пускает и думает, чего ж тому все неймется. Не верится, что тот по доброте душевной его бабушке помогает, когда на это есть Арсений. И ничего, что он сюда отдыхать приехал и воду таскать не любит. Подумаешь, ревнует немного, потому что все эти ≪ой, умничка, Антош≫ режут слух. Будто и не он вовсе любимый внук. Но это все пиздеж — ему нравится вот так сидеть, ничего не делать и в наглую рассматривать Антона. Но если тогда, на лавке, его смущала сама ситуация, то теперь, спустя пару дней, которые он полностью потратил на её анализ, покоя не дает совершенно другой момент, который переворачивает всё с ног на голову. Зачем-то же Антон увел его тогда из бани. Для чего-то сказал про этот фенхель (Арсений узнал, что это что-то типа афродизиака в их деревне). Да он, в конце концов, хотел подрочить ему! Деревенские люди слишком простые, но от этого не менее странные, а Шаст так вообще на голову отбитый. Но это не отменяет того факта, что Арсений хочет. Думает слишком много о том, как бы все произошло, если бы не этот конфуз, и произошло бы вообще. Думает и хочет, чтобы Антон в самом деле подошел к нему, притянул своими ручищами к себе и отвел в какой-нибудь лес, где их точно никто и никогда не увидит. Чтобы так же стянул с него белье вместо полотенца, прикоснулся и посмотрел так властно, но в то же время преданно, чтобы у Попова башню вконец сорвало. Но тот только очаровательно лыбится и делает вид, что не при делах.

***

Арсений заебался. Прошло целых две недели, а он так и не подошел к Антону. Но не потому что ссыкло (это слово теперь имеет особенное значение в его жизни), а потому что тот будто бы избегает Арсения. Неделю назад, например, подходит к Шасту весь такой важный: в красивой рубашке, самых лучших джинсах, которые выгодно подчеркивают бедра, — дорогие были, суки, но он будто знал, для чего покупает их. Намазался кремами всякими, щетину ненужную сбрил и даже в туалет по-маленькому сходил на всякий случай. Подходит, значит, улыбается самой дружелюбной улыбкой из всех и пялится на то, как Антон разбирает какие-то шурупчики на столе. Он глупый и намеков не понимает, — думает Арсений и поэтому садится непозволительно близко, касаясь своим коленом его. Но тому будто похуй. Как разбирал, так и разбирает. И ничего, что рядом с ним, вообще-то, гвоздь всей их деревенской программы сидит. Тогда Попов ножку на ножку закинул, губу прикусил и легонько плечом пихнул. Так Антон тогда из-за этого какой-то шуруп уронил и минут десять в грязи искал, попутно ругая Арсения. Но не по-доброму, а со всей злостью. Таким матам только в деревне и учиться. Арсений еще минуты три ему глаза помозолил и в итоге ушел ни с чем. Или вот, вчера, когда Антон бабушке с какой-то рассадой помогал, Арс ему чай с печеньками принес, — специально выведал, какие у него любимые. Тот поблагодарил, но почти не притронулся, хотя по взгляду видно — хотел. А на Арсения так не смотрит. И не смотрел. Улыбался только совсем по-дебильному, исподтишка, но стоило только на шажок к нему приблизиться, так морда сразу кирпичом, как у срущей собаки. Парень тогда в одной футболке щеголял рядом с ним, типа жарко, но тот как-будто целибат принял — не смотрит даже. Вместо этого мог бы дать Попову шанс на нечто большее, потому что струя мочи в лицо ну как-то совсем не комильфо. Не буквально, конечно, но Арсений все еще королева драмы. И он уже почти бросил свои попытки обратить внимание Антона на себя, потому что тот всем своим видом показывал не то, что отсутствие интереса, а целое отвращение. Что-то ему подсказывает, что со случаем в бане это никак не связано.

***

Тонкие, почти изящные пальцы мягко сжимают худые бока, чуть царапая короткими ногтями. Антон широко лижет живот, вызывая у Арсения рваный вздох. — Давай, милый, кончай. Арс и правда на грани, потому что Шаст приоткрывает свой огромный рот и обсасывает покрасневшую головку, как леденец. Арсений такие в своем Питере видел в каком-то сувенирном магазинчике — жаль, не купил. И пусть выглядит это совсем не сексуально, — Арсению очень хорошо, он дрожит, чувствуя себя под Антоном вдруг совсем крохотным. Попов не стонет — скулит, потому что член зажимают у основания, хотя оставалось совсем чуть-чуть. Парень трижды произносит имя Антона на выдохе, взмахивая бедрами, но его совсем не ласково шлепают по одному из них, приказывая успокоиться. Арсений грубо двигает кулаком по стволу, потому что действительно вот-вот кончит. Старается сдерживаться, ведь там, за стенкой, совсем-совсем близко бабушка объясняет Шасту, куда и сколько воды принести. Очень жаль, что он предпочитает проводить время с баб Верой, чем с самим Поповым, но это звучит так мерзко и жалко, что он спешит отогнать эти мысли. Как раз в тот момент, когда Арсений кончает, к нему в комнату заходит ни о чем не подозревающий Антон и непривычно нежно зовет по имени. И лицо у него такое же, как при неудавшемся знакомстве — с широченной улыбкой и лучиками вокруг глаз. Они такие яркие-яркие, зеленющие, как трава в огороде, — невозможные. Арс бы от их вида еще раз кончил, если б мог. А так может только нелепо прикрываться футболкой, хотя толку мало, — Антон и так все уже давным-давно видел, когда не по своей воле, но по собственной вине попал под золотой дождь. — Э-э… — Многозначительно роняет Попов, подавляя нервную улыбку. Антон на это только хмурится и снова делает такое лицо, а-ля ≪моя хата с краю, ничо не знаю≫ и проходит в угол комнаты, начиная что-то искать. Арсений бы разозлился, обиделся и страдал дальше, все так же молча, но почему-то именно в этот раз он решил высказать все, что думает, а потом уйти по-английски, мол, я дрочу на тебя и теперь делай с этой информацией все что хочешь. — Слушай, Антон, — Парень говорит тихо, хотя в голосе раздражения столько, что даже затупок вроде Антона заметить должен. — Думаю, нам пришло время поговорить нормально. — Последнее слово проговаривает с нажимом, зло зыркая прямо в антоновские глаза. И, кажется, тот снова ничего не поймет (или сделает вид) и свалит, игнорируя все попытки Арсения разъяснить ситуацию. Но он послушно садится на край кровати и искоса поглядывает на оголенные бедра. Но Арсению сейчас так похуй, потому что скрывать нечего, так что он лишь натягивает для приличия одеяло. А у Антона взгляд из-под ресниц такой виноватый-виноватый, что у Попова весь запал сходит на нет, и даже говорить ничего не хочется, — обнять только, да разжевать все, как ребенку маленькому, чтобы точно понял, что к чему. Без грубости, спокойно и с улыбкой, будто и не было между ними этого двухнедельного игнорирования. Но говорить нужно, причем много, и так, чтобы Антон не просто понял, но еще и принял к сведенью. Желательно сразу же, потому что ждать больше Арсений уже не сможет. Но все слова будто вылетели из головы, поэтому он решает спросить самый главный, интересующий его вопрос. — Почему ты игнорируешь меня? До Шаста, видимо, доходит, что пора бы перестать играть дурачка, потому что каждый из них давно уже все для себя понял и решил. Осталось только обговорить это, того и гляди, придут к компромиссу. Поэтому он показушно-тяжко вздыхает и нет больше этого лица дебила. Теперь там только серьезность и пот. — Я не игнорирую тебя, я просто… — Стоило ему только собраться с мыслями, а Попову навострить ушки, как до этих самых ушек доносится недовольный возглас бабушки, в котором отчетливо различается антоново имя. Тот виновато смотрит на Арсения, пожимает плечами и уходит в другую комнату, оставляя полуголого парня в ахуе и злого. Где-то он это уже видел…

***

Неизвестный номер Иди к колодцу. На дворе уже двенадцать ночи и Арсению пора баиньки, потому что он приличный молодой человек, но вместо этого он идет к какому-то колодцу за три пизды, ради того, чтобы встретиться и поговорить наконец с Антоном. Потому что Попов и так ждал слишком долго и терять такой шанс себе дороже. То, что это именно Антон, догадаться несложно. Он сам слышал, как тот выпрашивал у баб Веры его номер, но зачем и почему нельзя было спросить у самого Арсения — неясно. Но это и не важно, потому что высокая, скрытая тенью фигура перебивает все негативные мысли. — Пришел… — Неверяще шепчет старший, натягивая свою фирменную лыбу, от которой даже сейчас серьезный Арсений растекается в лужу. Он их с недавних пор ненавидит, между прочим. — Ну а куда мне деваться с подводной лодки? — Шаст прыскает, а Попов понимает, что начинает воровать фразочки своей бабушки. Все-таки, родители ошиблись и деревня влияет на него плохо. Хотя, тут с какой стороны посмотреть, — Антон, например, научил его ждать, но это не то что бы хорошо, просто Антон в принципе мальчик хорошенький, а значит и влиять будет так же. — Я не игнорирую тебя. — Звучит слишком резко для ночной тишины, но Арсений ведь ради этого сюда пришел, верно? Теперь никакая бабушка их не прервет и он готов слушать. — Я просто волнуюсь, знаешь. Ну типа ты же, Сенька, мелкий совсем еще — семнадцать лет, все дела. А мне двадцать три. И как-то, ну, неправильно получается это все. — Он берет паузу и выжидающе, немного опасливо смотрит на Арсения, а тот стоит молча и ахуевает. И нет, возраст — это последнее дело, сейчас его заботит другое. Например то, что он Антону все-таки нравится, раз тот о чем-то подобном задумывался, и это, честно говоря, греет душу. Его можно понять, потому что эта все-таки деревня и если кто-то узнает, что главный красавчик поёбывает приезжего питерца, то хорошо от этого не будет никому. Хотя, кому он врет — никто его не поёбывает и даже не пытается, и от этого уже грустно. — Я щас не про деревню, если чо. На это мне похуй, потому что здесь все и без этого думают, что я пидераст. Я про то, что ты маленький-малюсенький. — Антон смеется совсем-совсем по-доброму, но Попов все равно в ахуе, потому что, во-первых, никакой он не малюсенький, а во-вторых… Просто во-вторых. Он уже хочет вставить свои пять копеек, но Антон снова начинает говорить. — К тому же, ты питерский. И даже если мы щас чо-то замутим, то ты ж в конце лета все равно уедешь. Да я ж каждый день на тебя пялюсь, вижу, как тебе скучно здесь. Была б твоя воля, уехал бы сейчас же. — И смотрит печально, но с улыбкой, мол, даже не пытайся оправдываться — я все вижу. И правда ведь — видит. И говорит то, что видит, потому что это чистая правда. Уехал бы, не раздумывая, потому что здесь скучно и делать нечего, а ему к поступлению готовиться надо. Где же, если не в Питере? — Так что гиблое это дело, Сень. Тебе об учебе думать надо и о том, как жизнь свою поудобнее устроить. Работать мож где-то, не знаю. И я в эти планы ну ваще никак не вписываюсь. И не смотри на меня так. А Арсению совестно. Потому что глупым его считал. Видел, как тот смотрит, подойти хочет, но сдерживает себя зачем-то. Думал, что тот намеков его не понимает и что вообще не нравится он Антону. А тут вон оно что… Заботился об Арсении все это время, мило-то как. И Попов впервые решает не вести себя, как герой дешевого ромкома, хотя момент подходящий. Потому что если включить сейчас истеричку, значит, — проебать все. Хотя у него и нет ничего, что можно было бы проебывать. — Я и не смотрю. — Врет. Еще как смотрит, но это сейчас не важно. — Просто… А ты не думал, что мы могли бы приезжать друг к другу, например? К тому же, у тебя телефон есть, могли бы переписываться и созваниваться. И вообще, почему это ты все за меня решаешь, чего я хочу, чего нет? Не думал сначала со мной обсудить, а потом решать, что и как у нас будет? — Арсений закипает медленно, но верно. С каждым словом его голос становится все громче и злее, отчего Антон боязливо пятится назад, врезаясь в какое-то дерево. И чувствует себя маленьким-малюсеньким, хотя на голову Попова выше. — Я, может, с тобой быть хочу? И пыхтит гневно, как-будто не говорил вовсе, а вокруг Антона круги наматывал. А тот вдруг краснеет, да так, что сквозь тень кроны и темноту ночи видно. — А ты это… Ну, можешь еще раз так? Ну, как в прошлый раз? — И говорит тихо-тихо, контрастируя с полукриком Арсения, что тому аж стыдно. Но непонятно, про что именно Антон говорит. В голове только та неловкая сегодняшняя ситуация, и если Шаст про это, то идея утопиться в собственной моче все еще в силе. Но он будто мысли читает и мотает головой быстро-быстро, что еще чуть-чуть — и та оторвется. — Не, я не про то. Я в смысле… Ну типа это самое, короче, в бане когда, вот. Как говорится, вспомнишь солнце, вот и лучик. Правда струя мочи на лучик мало похожа, но это все равно пиздец, потому что… Антону понравилось? Серьезно? И от этой мысли Попов вспыхивает так ярко, что даже в этой злосчастной бане выглядел бледнее. Ну уж нет, этого он точно делать не будет, нет-нет и еще раз нет. Пусть даже не пытается. — Это я типа говорю, шо согласен. И на переписки и на то, чтобы ездить туда-сюда, на все согласен, Сень. Только сделай так еще раз. — Да ты придурок что-ли?! — Верещит Арсений, отскакивая, кажется, на метр. Это ведь все вообще случайно вышло и Попову, если что, до сих пор стыдно. И если Антон еще хоть слово про это скажет, то Попов утопится уже точно, а заодно еще и Шаста утопит, чтобы неповадно было. — Да чо ты, епта? Ну хош я тебя засосу, а потом уже все само пойдет, м? — Арсений смотрит гневно. — Ну, Сень, ну пожалуйста, ну что тебе стоит, а?

***

— Совести и чести, милый! Ну мы же так не договаривались, Антош. — Арсений смотрит расстроенно и немного раздраженно, но Антон все равно его любит. — Ну, А-арс… Я очень хочу попробовать, у меня этот… Ури… Уро… Короче, какой-то кинк на мочу, во. Попов смотрит на своего парня как на придурка, но не может не умилиться, потому что, что бы тот ни делал, — всегда становится похожим на воробушка. И даже в тридцать лет ему это очень идет. — Я уже один раз согласился и что в итоге? Обоссал тебя с головы до ног и никакого страстного секса. Ты такое лицо тогда сделал, будто я обосрался. — Ну так я просто удивился тогда, испугался может. Ну, Сень, ну не начинай! У тебя же тогда тоже встал, чо ты блин… Мы в эту деревню для чего приехали? Чтобы разнообразить нашу сексуальную жизнь! — И вскидывает указательный палец вверх, как философ. Арсений своего Антона тоже любит. — Вот и разнообразим. Да уж. Попов ему такую ролевуху устроил, — даже дом снял. Бабку какую-то нашел, чтобы правдоподобнее было. Антону, кстати, реально стало в кайф помогать ей. Тот, правда, возникал все время, мол, зачем драму разыгрывать, если можно просто ахуенно потрахаться, но Арсений приказал, что если тот не будет делать, как он хочет, то никакого ≪ахуенно потрахаться≫ у них не будет. — Ладно-ладно, хорошо, убедил, но это будет первый и последний раз, потому что я уже заебался слушать о том, как ты грезишь мечтами о моче во рту. А Антон радуется, улыбается широко-широко, и Арсений счастлив. Ради этой улыбки он и по говну в новеньких конверсах ходить готов.