Из пустоты

Это был момент отчаяния. Кровь пропитала рубашку так, что легче было бы её выбросить после схватки, которая рисковала стать последней. В глазах плясали мушки и огоньки, свидетельствующие о том, что на ногах стоять осталось недолго. Добивала состояние тошнота, которая вот-вот обернется рвотой. И рвать будет едкой желчью но, возможно и кровью. Бой затянулся. Отвратительного вида нежить не желала упокоиться и раз за разом грозилась разорвать авантюристов. Каждый их удар грозился стать последним. И вот, в очередной раз, где-то над головой просвистел тяжелый, с вспузырившейся ржавчиной клинок. Едва ли хватило сил уклониться, смахнуть с лица кровь что сочилась из раны и ответить ударом на удар. Наотмашь. Не приглядываясь к тому, куда бьешь. Мышцы пели свою прощальную песнь, сознание испарялось, а верный кинжал в руке застрял где-то между серой плотью и костями. С отвратительным хлюпающим звуком, нежить повалилась на колени и хрипя утратило омерзительную искру не-жизни. Навсегда. — Дисмас! О, своё имя он слышал, будучи в могиле уже по пояс, свалившись с ног в холодную грязь что перемешалась с кровью. Тьма сомкнулась над головой как вода смыкается над утопленником. Каждый вздох приносил жгучую боль, такую, что легче было бы и вовсе не дышать, отдаться в руки Смерти и никогда не открывать заплывших слезами и кровью глаз. Лучше умереть! Всё равно его жизнь не стоила ничего. По крайней мере, с такими мыслями он и ввязался в сию авантюру, обреченную на неудачу. — Люблю я танцевать, тили-дили-ли. Люблю я петь. И коль быть мне королевой, будь моим ты королём*. Старая колыбельная сквозь беспокойное состояние бессознательности разливалась теплом в груди и на душе. Подобное, когда-то пела мать, оставшаяся в памяти разбойника невесомым призраком. Мягкие поглаживания по сальным и вставшим от крови колом, волосам успокаивали. Он желал думать, что всё это - причудливая игра разума, которая облегчает переход из этого мира в лучший. Если бы не слегка надрывистый голос чумного доктора: — Держи его, Барристан. Так чтобы он не смог метаться. Одри, держи голову и подложи между челюстей тряпку, конечно, если посчитаешь нужным. Я промою рану на живую. Постепенно, слух восстановился и утопил в волне отвратительного скрипа и недовольного ржания лошадей, которым приходилось тянуть дилижанс сквозь грязь и перегнивающую листву. Следующим пришло ощущение, что мы познаем первым после рождения — боль. Парацельс была человеком тонкой медицинской науки, а от того сочла опасным вливать в глотку полумертвого Дисмаса опиумную настойку, при том стыдливо держа на подкорке разума то, что бедняга может умереть от болевого шока. Рана же, о которой следовало позаботиться, была страшно уродливой: рваные края по боку брюшных мышц и кожи едва ли можно было соединить так чтобы минимизировать образование заметного рубца, который наверняка долго будет о себе напоминать внезапным зудом или лёгкой болью. В длину ранение было примерно с женскую ладонь. Если приглядеться, можно было нафантазировать, что бледная пленка — это ничто иное как тонкая мембрана кишок или печени. По счастью, это была лишь игра света на еще не успевшей запечься крови. Орудуя пальцами, лекарка с задумчивым цоканьем осматривала повреждение. Тревожила подсохшие края, попыталась прикинуть глубину раны. Нехитрый, поверхностный осмотр. Промывать рану пришлось не самой чистой водой, благо, положение спас кусочек мыла, завалявшийся в сумке Одри. О, эти прекрасные аристократические привычки. Достаточно было слегка вспенить мыло о ветошь, растворить и можно было промывать. Не имея под рукой аккуратного черпачка, Парацельс не без упрека совести взяла на эту роль общую деревянную кружку и зачерпнув из бадейки мутную мыльную воду - осторожно облила рану, свободной рукой принявшись мягкими, промакивающими движениями сушить её ветошью, с помощью которой недавно взбивалась пена. Движения эти явно приносили бедняге тупую, перекликающуюся с острой, боль. Разбойник пытался мотать головой, пусть слабо. Стискивал зубы так, что расхитительница пожалела о своем решении не подкладывать тряпицу ему рот. Вымученные стоны напоминали скулёж побитой собаки, которой впору лечь в канаву и мирно сгнить. Однако! За него поборются. Так просто товарищи по несчастью, отпускать сына таверн и пыльной дороги не собирались. — Ты можешь помягче? Одри было больно смотреть на то, как приоткрываются глаза Дисмаса и закатываются. Будто при припадке, какие были у её бывшего мужа после особо долгих пьянок. Несмотря на то, что о “трагической” кончине супруга та не переживала, волнение за боевого друга проходило сотней иголок по позвоночнику и с особой силой ударяло в сердце, заставляя чувствовать, как начинают подрагивать кончики пальцев и болеть запястья. — Могу, но тогда он истечет кровью и умрёт. Нужно очистить рану, дабы она банально не загноилась в следствие имения там кусочков ткани или грязи, — Парацельс вздохнула. Отношения с воровкой у них были, говоря мягко, никакие. Не доходило до неприязни, но и приятельницами их можно было назвать с трудом. Это было обычное сотрудничество, полное безразличия, пусть и с редкими проблесками дружелюбия, — И мне понадобится твоя помощь. Попытайся поддерживать нашего приятеля в сознании. Не самая простая задача, учитывая около призрачный вид врачуемого. Казалось бы, от боли тот должен кричать, вырываться или хотя бы припадочно метаться. Но нет, мужчина был слишком истощен, даже для очередного недовольного стона от неприятного прикосновения доктора. В тусклом свете сверкнуло лезвие скальпеля, изящным пером лёгшего в ладонь врачевательницы. Достаточно острого, чтобы оперировать. Вновь склонившись над ранением, Парацельс отточенными движениями принялась работать над раной дальше, ведь следовало устранить кожаную “бахрому”. Занятие было весьма успокаивающим, если вы, конечно, не из боязливых. Кусочек за кусочком, девушка отсекала плоть, борясь с внутренним желанием положить отсеченное прямо в рот. Разжевать, распробовать. Разнообразить окружающий кошмар чем-то менее пресным, чем чёрствый хлеб и дешевое пойло. Нервная улыбка лишь на секунду вытянула губы в полумесяц. Так ли тяжек грех чревоугодия, если он вызван долгим голодом? Об этом думал каждый, время от времени. Но, к счастью, голод этот у каждого был свой. За манипуляциями воитель и воровка следить не решались. Барристан, будучи ветераном и бывшим командующим, начинал невольно вспоминать своих многочисленных боевых товарищей, коим посчастливилось оказаться в лазарете и умереть не в бою, а от горячки, которая в свою очередь была порождена самой обычной экономией: бинты часто не кипятили, а едва ли обсушивали и вновь накладывали симпатично буроватые повязки как на свежие, так и на порядком загнившие раны. Крики умерших иногда приходили к нему во снах. Их черные от некроза пальцы всегда тянулись к нему сквозь аспид иллюзии, их лица кривились в посмертных гримасах чистейшего потрясения и ненависти. Они вгрызались в его лицо своими полусгнившими зубами и рвали его, обвиняя Барристана во всех грехах. Стойкое ощущение вины он наблюдал в себе и сейчас, когда придерживал одержимого лёгкой дрожью Дисмаса. Потаённый пессимизм настойчиво шептал о том, что через пару часов разбойник испустит дух и его попросту выкинут на обочину, как когда-то выкидывали тех, кто был слишком слаб для дальнейшей службы. Скрип колёс был единственным явлением, что отвлекало. Прислушиваясь, все трое находящиеся в относительно добром здравии вспоминали, зачем они здесь и чем им грозит невнимательная слежка за дорогой и пейзажем. — Хэ-эй, не спать, — Одри, что всё это время чутко следила за тем, как стремительно бледнеет мужчина, чья голова покоилась на её коленях, заботливо огладила лицо страдальца от подбородка к скуле, — Ты нам ещё нужен. И ещё ты должен всем нам по стакану виски, помнишь? Голос павшей аристократки звучал стойко, но предательская дрожь проклюнулась на последнем слове, подтверждая наличие у сей особы пресловутого “сердца”, в его исключительно поэтическом представлении. Что она чувствовала к нему? Трудно сказать. С самого начала авантюры они нашли общий язык. В шутках, любви к одиноким прогулкам и горьким размышлениям в компании, состоящей лишь из крепких напитков. Пока остальные жались по углам, недоверчиво сверлили обстановку взглядами или пытались отвлечься с помощью сна, азартных игр или покупками к грядущему выходу на “охоту”, Дисмас и Одри истово наслаждались обществом друг друга. Подчеркнуто прохладным, из-за весомой разницы в своем прошлом. О, расхитительница нередко принимала некоторые шуточки в свой адрес, а разбойнику просто была непонятна высокопарная речь и всё еще оставшаяся при девушке манерность. Но они нуждались друг в друге. Конечно, общаться приходилось и с остальными. Более того, искра симпатии к Парацельс когда-то ярко вспыхнула в разбойнике, пусть так же быстро потухла, стоило ему приметить в один из вечеров, с какой нежностью она целовала милейшую разносчицу в очередном трактире, как мягко её руки ложатся на девичьи бёдра и сколь томно она произносит лаконичное предложение встретиться чуть позже в снятой ей комнатке. Отрезвляюще, не находите? Подобные разочарования — увы, обыденность наших жизней. Зашивать живых людей было также приятно, как и препарировать их мёртвые тела. С каждым стежком, ты как бы даешь человеку надежду на то, что он обязательно поправится, снова сможет жить свою непритязательную жизнь и радоваться ей. Однако, оглядываясь на груз всей врачевательной практики, Парацельс отлично понимала, что Дисмас, вполне вероятно, проживёт свои последние дни в мучении. Велика была вероятность, что рана загноится, а от того заражение пойдет в кровь. Печальная судьба, но то ли ещё будет. Все они прекрасно знали, на что идут. Быть может, такая смерть вскоре покажется им даром свыше. Величайшее милосердие - чувствовать, как гниешь изнутри, как медленно твоя собственная кровь густеет, тухнет и превращается в зловонный ихор. И пусть, всё это будет сопровождаться ломотой, надрывным кашлем с чёрной мокротой и блаженной пеленой на глазах. Стежок за стежком. Было слышно, как тупая от времени игла рвет кожу и мышцы, но врач старалась, зашивая пациента. Было решено не делать много швов, подразумевалось, что через пару лиг им встретится полевой госпиталь, где разбойником смогут заняться куда лучше, чем сейчас это имела в силах сделать бывшая студентка. — Готово, — совсем сухо произнесла алхимик, — Смочи ему губы пойлом. Если сможет и будет попросить питья, то напои. Немного. Обращалась она к аристократке, что нежно гладила разбойника по волосам. Вид его был будто у святого: умиротворённое выражение, бледное лицо и полуприкрытые глаза, в которых отражалось если не всё, то великая часть мирского принятия. Осознание смерти, которое посетило его затуманенный разум, была будто сладость, которую ты получаешь в детстве от любящей матери, после подлого проступка и обещаний наказания. Чувство праведного страха, вины и любви перемешивались, рождая собой озарение. Смерть всегда стоит за твоей спиной. Она дышит в шею и острие клинка её косы или серпа может настигнуть везде и в любое время. Повезет, если ты готов к этой встрече и написал завещание с требованием отдать своё скромное имущество близкому другу или семье, если таковая имеется, жил в меру праведно и оставил после себя еле заметный светлый след. Но, если ты лишь неясная тень на лоне мироздания? Сеял лишь разрушение, обиду, играл с судьбой будто с волчком. Жил в удовольствие. Тогда, осознание своей смертности и встреча с Ней, оставляет на языке тошнотворную сладость. Но принятие приходит всегда. Пусть, иногда совсем не вовремя. К радости, сейчас сладковатый привкус во рту разбойника объяснялся тем, что Одри по наказу алхимика, осторожно смочила кусочек хлеба в сильно разбавленном вине и не пожалела щепотки сахара, который по-хорошему, должен был послужить во время распития абсента, и провела им по его губам, заставляя невольно слизнуть отвратного вкуса жидкость. Но всё было не так плохо, если сравнивать с тем, чем приходилось перебиваться бедняге Дисмасу в его не самом далеком прошлом. — Дышит? Пробасил Барристан, не в силах больше терпеть угрюмое молчание. После окончания операции, ветеран на некоторое время погрузился в себя. Возможно, успел прочитать в уме прощальную речь над разбойником. — Слабо. Он где-то на грани сознания, — подняв взгляд на воителя, девушка протяжно выдохнула, отвернув голову, — Но Дисмас выкарабкается, он и не в таких передрягах выживал. Шмыгнув носом, воровка вновь нежно провела по волосам мужчины. Было в этом простом жесте столько любви и сострадания, что едва ли можно было сомневаться в том, что посреди кошмара может вспыхнуть свет. Очень жаль, что по-настоящему кого-то ценить мы начинаем только тогда, когда почти теряем. Еще несколько часов назад, павшая аристократка готова была разорвать товарища за неприятную, но вполне невинную шутку в её адрес. Разорвать лишь взглядом, молча, не выдавая лишних эмоций. А обижаться за сущие мелочи, к слову, мы имеем особливость лишь на тех, кто по-особому нам дорог. До всех прочих если и есть дело, то обычно это нечто сродни моментной ярости, а не удару отравленного ножа по сердцу. И сейчас, этот яд отравлял особо болезненно. Надо же было — вот так, совсем из-за пустяка дуться всю дорогу, не поддерживать разговор и лишь смотреть в окно и предаваться размышлениям о том, что зря она могла себе позволить наконец отпустить прошлое и особо не оглядываться на травмирующие события, которые до конца жизни будут о себе напоминать. Несчастный исход, впрочем, был не обязателен чтобы отпустить обиду. Она испарилась сама собой, когда они, выходя перед роковым боем на обочину обменялись улыбками, и Дисмас, будто эталонный джентльмен, не без насмешливой манерности подал свою руку Одри, помогая сойти с дилижанса на землю. О, если бы она только могла предвидеть, каким будет исход стычки - непременно бы закрыла его собой. Всяко воли жить у неё было куда меньше, чем у разбойника. Говоря прямо, воровка жаждала наконец закончить свою короткую несчастную жизнь. В лесу, на фантасмагоричном пиру искаженных существ или в догорающем городе — не важно. Всё равно её стройное тело будет съедено. Если не червями, то поражающими мировоззрение тварями. В её жизни до сих событий наберется едва ли пара светлых моментов, и именно их отсутствие заставляло особо яростно сражаться с угрозой, ровно, как и звон монет, которые ей обязательно заплатят после. В случае же неудачи она гарантировано получит покой. Вечно продолжаться путь не мог, на великое счастье наших скромных героев. Часы, за которые они наконец добрались до одного из приютов милосердия на этой мерзейшей земле, показались днями. Созерцание всё так же пребывающего на грани жизни и смерти товарища тоже не способствовали доброму настроению в пути. Лишь вновь выйдя из полумрака дилижанса и ступив в чуть подсохшую лесную грязь, они могли осознать завидность своего положения. Они всё еще живы. Нужно ли говорить, как опьяняюще после долгой дороги действовал свежий лесной воздух, наполненный ароматами трав, прелой листвы и мокрых древних камней? Хотелось раствориться среди этого печального места: присоединиться к свинцовым небесам, стать одним из высоких и стройных деревьев, обратиться мелким пушным зверьком, уйти в свою нору и крепко свернуться калачиком, дабы больше никогда не видеть этого ужаса. Смиренные сестры милосердия с теплотой приняли авантюристов. Куда более важной задачей, пускай, оставалось хотя бы частичное исцеление благоразумного разбойника, которого Барристан внёс в главный шатер на руках. Велено было оперировать сразу, что едва уязвило Парацельс, что имела некоторую самоуверенность, которая, как мы все с вами прекрасно помним, всегда ведет к позорному провалу. Алхимик думала, что достаточно мастеровита, но лишь поначалу, она прекрасно понимала, что здесь всё сделают куда чище и шансов выкарабкаться из пустоты у Дисмаса будет больше. Хирург и группка медсестер-ассистенток скрылись вместе с раненым за тяжелой тканью шатра-операционной, оставив воровку, алхимика и воителя наедине с собой. Глупо было упускать редкую возможность перевести дух, обработать раны и пополнить запасы мазей, припарок да микстур в аптеке. Просто насладиться моментом покоя, перед тем как вновь метнуться в пучину кровопролития. Все трое устроились у полевой кухни, где за небольшие деньги можно было порадовать желудок нехитрой пищей. Сегодня подавали пресную перловую кашу, которую варили на воде. Авантюристы, пусть без особого удовольствия едавши, были рады и этому. К тому же, если добавить к каше немного хлеба из запасов, выходило сытно, и даже не совсем противно. Запивать сегодня удалось теплым молоком, которое так же купили на кухне. Предполагалось добавить к нему сырых яиц, для повышения питательности, но от них решено было отказаться в пользу больных госпиталя. После нехитрой трапезы в молчании, каждый ушел по своим нуждам: Барристану требовалось вправить вывихнутое плечо, Парацельс было в радость просто побеседовать с любезными коллегами, а Одри, ведомая обострившейся меланхолией, отошла к границам полевого госпиталя. Это была прекрасная возможность бросить товарищей и убежать, однако, она была здесь не для этого. Внимание её привлекли калужницы и осока, произраставшие густым ковром в заболоченную низину. Ступить ли в царство болотного покоя и духа покоя - вопросом не было. Был только шаг навстречу. Сапоги, пускай и будут промочены, разве то великая цена за момент полного забытья? Раздумья о близком друге и прошлое перемешались, создавая в голове причудливые образы того, как могла сложиться её жизнь, не выйди она никогда замуж, никогда не зная долгих уроков манерам, верховой езде и прочей роскоши. Повторила бы она судьбу Дисмаса? Или же, закончила бы свой век в публичном доме как сифилитичная шлюха? Касаясь кончиками пальцев тонких веток болотного мирта, девушка молча молила небеса наконец дать ей возможность прояснить её думы и душу. Отпустить прошлое, открыть глаза и начать не существовать, но жить. И среди ядовитых трав и цветов - ответ пришёл вместе с попавшимся на глаза дремликом, который был обнаружен, стоило лишь сделать еще пару шагов вниз, навстречу болотам. Прекрасный цветок болотной орхидеи казался маленьким призраком, что никак не мог найти дорогу в посмертие. Нежные его лепестки пленили взгляд, а руки сами потянулись за творением жестокой природы. Присев на мыски, воровка выкроила несколько минут лишь бы запечатлеть на теле своей памяти этот хрупкий образ светлого цветка посреди тёмной травы и мхов. А немногим после, с помощью ножа - срезать хрупкий стебелек и ткнуть за ленту шляпы. Вы когда-нибудь просыпались после операции, окруженные чувством приятного забытья, которое неизбежно сталкивается с удушающим ощущением утраты? Стерильные, белые простыни, которые нещадно смялись под сонными метаниями, угрюмые лица соседей-контуженых, спокойные лица только что умерших больных. Таковым было видение пробуждения после нескольких часов агонии, которая всё же отступила. Спор мужей и жен медицины супротив матушки Смерти окончен в пользу первых, пока что. Рана давала о себе знать, неприятно пульсируя и резко начиная болеть при вдохе. Общая слабость, лёгкая спутанность и мушки в глазах - классическая картина. Лишь когда остатки липкого сна отступили полностью, разум охватила паника и закономерный вопрос - что он здесь делает? А главное, где его спутники? Неужели, они вот так просто оставили его в надежных руках медиков, а сами уехали дальше? Пугающий писк в ушах и тяжелая голова лишили возможности окончательно прийти в себя и попытаться разобраться с тем, что действительно происходит. Ясно было одно - ему ужасно повезло, что его не бросили в тот же момент, как он рука об руку сцепился со Смертью и готов бы пойти за ней. О нём позаботились. Было ли то инициативой кого-то конкретного или всей группы - благодарность Дисмас обязательно выразит, как только сможет встать с раскладной койки. В шатре, где его расположили, было около десяти койко-мест. Людей же было немногим больше - около пятнадцати. Из-за столь тесного общества, воздух был теплым, а ароматы лекарств и гнилостных процессов смешивались в непередаваемый запах, который въедался в кожу и будоражил воображение в самом худом смысле. Похоже, после того как ему удастся отсюда уйти, придётся перестирать всю одежду и вымыться самому. Соскоблить ножом с кожи больничное отчаяние и как следует смыть его с себя. Резко сев, разбойник пожалел о столь импульсивном решении - рана заныла, а по затылку как будто пришелся удар чем-то тупым. — Нет, приятель, ложись обратно, тебе нужно отдохнуть. Это был единственный голос, который он хотел сейчас слышать. Зрение, слух, даже обоняние вернулись как по велению свыше. На страже покоя Дисмаса стояла, вернее сказать, сидела на ящике, Одри, которая, накрыв свои плечи его пальто сонно моргала, но выглядела всё так же грозно. Привстав, девушка мягко надавила на плечи мужчины, заставляя лечь обратно на скомканные простыни и натянутый холст. — Сколько... — слова давались с трудом, из-за того, что в горле ощущался “песок”, вызванный жаждой, но разбойник упрямо продолжил фразу, — Мы здесь? — Часов восемь. Не могли же мы тебя бросить. Она не могла. Дисмас прекрасно понимал, что воровка всё это время не смыкала глаз, возможно тихо плакала украдкой, представляя худшее и промакивая слёзы его шарфом. Всего лишь забота о друге, или непозволительно большее?