европейская дружба

— Да я никак не пойму, что тебя не устраивает-то? — молодой человек, явно уже изнурённый либо долгим спором, либо уговорами, уже не сдерживал эмоций. — Боже мой, Полина! Мы же оба видим, что нам это необходимо или по крайней мере нужно! Какая вообще разница, что кто подумает! — С таким же успехом ты мог бы обратиться к кому угодно, — вздыхала Полина, собирая в сумку тетради и выходя из аудитории. — Как тебе вообще не стыдно такое спрашивать?! Что ж ты ко мне-то пристал? Я уже всё сказала. — Нет, ты не сказала, — сурово и при этом с надеждой в голосе ответил он, продолжая преследовать девушку. — Послушай, Серёжа, мне, конечно, очень льстит твоё внимание, если это можно так назвать, но я сказала тебе, каково моё мнение о подобном. Поэтому даже если, как ты говоришь, «нам это необходимо» и даже если мне это действительно зачем-то нужно, я не стану порочить честь родителей. — Не понимаешь ты… — он умолк, в его голове зрел план. — Вот увидишь — уговорю, докажу я тебе! — Так. Сергей. Давай, до свидания, дорогой мой! — Пожалуйста, — взмолился он, — давай я попробую получше аргументирова… — Сергей, — отрезала она. — Я говорю: до-сви-да-ни-я. Ещё одно слово, и я не стану тебе больше помогать. Достоевская ловко развернулась на каблучках и, стуча ими, пошла прочь от Сергея Бодрого, не оборачиваясь; её красивое платье чуть ниже колена развевалось из стороны в сторону. — Пока, Полина! — крикнул ей вслед Сергей, так и не сдвинувшись с места. Сергей Бодрый парень был самый обычный, не был он ни модником, ни кем-то ещё, но стиль его был довольно приятен и джинсы-клёш и рубашки с коротким рукавом были неотъемлемой частью его гардероба. Ростом он был чуть выше среднего, лицом не то чтобы слишком красивый, но намного симпатичнее некоторых (к тому же, внешность мужчины это не проблема — как говорят, настоящий мужчина должен быть немного красивее обезьяны). Сергей уже давно положил глаз на Полину, можно считать, с самого первого дня первого курса. А сейчас они уже на третьем, и он до сих пор так и не смог добиться от неё толку. Полина и не сказать что нравилась ему, но на других девушек он особенно и не заглядывался никогда, хотя некоторых, которых видел, и находил привлекательными. Он и сам не понимал, почему так происходило, ведь изначальной целью его было то, о чём говорить категорически запрещается и о чём речь может идти лишь после свадьбы, которую он даже не планировал ни сейчас, ни в ближайшем будущем точно. А он ведь когда давеча говорил, что они оба (и он, и Полина) знают, что это необходимо и нужно им обоим, прав был, и понимают это и он, и она в равной степени. Он давно заметил, что она совсем иначе уже смотрит на него и как будто сама себя сдерживает. Ну, что ж, недолго разум её выдержит, всем известно, как это всё работает. К Бодрому Полина Достоевская с первого курса относилась так же, как и ко всем остальным в их группе — в меру дружелюбно. Объясняла непонятные темы, потому что родители воспитывали её отзывчивой, в совместных заданиях давала чёткие указания ему, свои обязанности тоже выполняла чётко — и так со всеми. Сергей ей казался каким-то слишком… с чудинкой будто бы. Говорил он странно, вёл себя так же. Несмотря на то, что она была доброжелательной ко всем, общительной, сначала ей было не очень приятно иметь с ним дело, но шло время и общие товарищи и дела по институту заставили её начать по-другому относиться к «странному» парню. Полина часто замечала его непонятное ей поведение в её присутствии, но она не могла сказать, был ли он влюблён в неё, потому что на это похоже не было. Самой ей он не нравился, она всегда воспринимала его не больше чем как товарища, друга, поэтому ей в основном было всё равно его «странное» поведение: она его не понимала и старалась игнорировать. После того разговора они недели полторы не пересекались нигде, кроме пар, и не разговаривали — не до того было. А потом Бодрый вдруг снова подловил Достоевскую в одном из институтских коридоров. Он её окликнул, и она невольно обернулась. — А! — Воскликнула она в неподдельной радости и улыбаясь. — Я-то всё думала, ты язык проглотил, оттого что тебя совесть замучила! Полина была одета в тёмно-зелёное приталенное платье в мелкий белый горошек, а на ногах у неё были туфли такого же цвета, как и платье. — Никакая совесть меня не мучила, — ответил он. — Ты бы лучше помолчала, вот что! Я тебе хочу на этот раз кое-что новое предложить… — Опя-а-ать! Ну вот опять ты за своё! — она взяла его под локоть и, оглядевшись, быстро оттащила его в безлюдный угол возле библиотеки. — Не дай Бог, нас опять увидят вместе, мне уже сделал выговор один из преподавателей. Говорит «прекратить нарушать дисциплину и порядок», и хотя он говорил загадками, я-то поняла, что он имел в виду… Я девушка приличная. Мне уже надоели твои приставания. Я же вижу и понимаю, что у тебя на уме. — Она хитро улыбнулась, сощурившись. — Я даже, мне кажется, имею полное право на тебя заявление написать, и тебя обяжут на мне жениться. — Я ж не делал ничего, успокойся. Дай я скажу… — Нет, уж погоди. Но заявление я писать всё равно не буду. Ты мне как товарищ дорог. Да и не надо мне пока этого «замуж». А от тебя так тем более. — Никто тебя замуж и не зовёт, — буркнул Сергей, в мыслях ответив ей, что слова вообще-то имеют свойство задевать, а то и ранить. — Я вообще-то хотел тебя, как обычно, в столовку с собой позвать. Но я вижу, ты сегодня не можешь. — Сразу бы и сказал, — нотка бодрости скользнула в её голосе. Он скептически посмотрел на неё: — Ты меня перебила. — Нет. — Да. — Нет, Бодрый. Он смотрел на Достоевскую, пока та настороженно выглядывала в коридор из угла, в котором они находились. — Так ты пойдёшь? Или будешь дальше печься о том, что о тебе напридумывали эти старые хрычи? — Когда? И где? — недолго помолчав, спросила она. — Сегодня. Встретимся снаружи у главного входа через 15 минут после занятий. Потом в столовку поесть, а потом ко мне. Всё как обычно. — Ага… — Достоевская задумалась. — Что на этот раз оказалось вне твоего понимания? — Она негодовала и была не всерьёз, но раздражена. — Такое чувство, что ты нарочно говоришь, что ничего не понимаешь. Я даже в этом уверена. Иначе, не могу понять, как ты вообще поступил? — Как-то поступил. На этот раз у меня сложности с архивным делом. — Бодрый скорчил извиняющуюся мину с кривой улыбочкой. — Ла-адно… Пойдём пока на занятие, у нас не так много времени. Они вышли из-за библиотечного угла, направляясь к нужной аудитории. В конце коридора, метрах в десяти от них стояли и разговаривали два преподавателя. Достоевская долго молчала, думая, что же делать со всей складывающейся — а по сути, уже сложившейся — ситуацией. Обратного пути как будто уже и не было. В последний раз, когда она помогала Сергею понять последовательность событий в истории Древней Руси, они так задержались, что ему пришлось провожать Полину до самого её дома, который находится в сорока минутах довольно быстрой ходьбы от его квартиры. И как раз в тот момент, когда они выходили из подъезда его дома, они столкнулись с одним из институтских преподавателей, который жил здесь же. Тот с укоризной и некоторой неприязнью посмотрел на обоих (в особенности на Полину), а позже так же стали на неё смотреть ещё несколько преподов и ректор. Они между собой обсуждали её (это было ясно) и заочно обвиняли в том, чего она не делала. По их мнению, она была теперь не достойна быть комсомолкой, так как не вела себя подобающим образом, и вполне могла быть представлена к отчислению. Теперь велась тайная слежка с целью выявить нарушения негласного устава для истинного (прилежного) комсомольца — в данном случае, конечно, комсомолки. За ней следили даже вне института, и Достоевская не знала, что предпринять, чтобы их с Бодрым никто не увидел вместе снова, но и не могла отказать ему в помощи. И не важно, реально ли она была ему нужна или нет, ведь ближним нужно помогать всегда, а Сергей был её очень хорошим товарищем, несмотря на все его заскоки и странности. *** Отобедав в столовой, они на метро добрались до дома Бодрого. Обычная небольшая квартирка, в которой было всё самое необходимое, но ничего лишнего. — Чаю? Достоевская кивнула. Полина по-свойски повесила свою курточку на вешалку, стоящую в углу у входной двери, и прошла в кухню, где они обычно разгрызали граниты наук вместе. Сергей уже поставил чайник и теперь мыл чашки. — Пойди принеси книжки или тетради — не знаю, что там у тебя, а я пока помою, — сказала Достоевская забирая намыленную чашку у Сергея из рук. — Мне сегодня надо будет пораньше уйти. Не хочу, чтобы тебе опять пришлось меня провожать. Бодрый быстро сходил в другую комнату, вернувшись со всем необходимым. — Ну, вроде сегодня мы успеем всё где-то до шести. — Увидев Полинин требующий пояснений взгляд, он добавил: — Мне же только некоторые вещи надо понять, а не весь, так скажем, алфавит. Ну а если что, так в другой раз продолжим. Достоевская, что её не попроси, всё объясняла доходчиво, и, казалось, даже не было чего-то, что она не знала (по крайней мере Сергей именно так и думал). Учитывая её обширные знания во многих сферах, всё равно нельзя было назвать её зубрилкой: Полина успевала и хорошо учиться, не прилагая сверхусилий, и хорошо отдыхать. Она, кстати, была права, когда сказала, что он прикидывается ничего не понимающим, ведь на самом деле он был достаточно понятливым и умным на столько, на сколько требуется, чтобы быть стабильным хорошистом. Объяснение «непонятных тем» было только поводом провести с Полиной побольше времени. Большинство тем, которые он просил разжевать, были для него вполне понятны, но ему просто нравилось слушать Полину и наблюдать за тем, как она объясняет то же, что не так давно рассказывал какой-нибудь из преподавателей. Всегда интересно наблюдать за человеком, погружённым в какое-то трудное дело, которое ему ещё и нравится. Они сели за стол. Сергей разложил книги, поставил чашки