Охотник

Мистер Уилл Шеридан вставил ключ в замок, однако дверь отпирать не спешил: "Береженого бог бережет", - сдвинув металлическую заслонку, он прежде заглянул в глазок. Картина не изменилась с утра: пациент лежал все там же, все так же - на спине, плотно перехваченный поперек груди ремнями, с пристегнутыми к специальным скобам конечностями. Отлично. Звякнул ключ, бесшумно распахнулась дверь, и, катя перед собой тележку, санитар абердинской клиники для умалишенных Уилл Шеридан вошел в переполненную дневным солнцем палату. В луче солью солнечного света промелькнула золотая мушка. Обрадовавшись долгожданной лазейке, солнце тут же перелилось в коридор и разлеглось на светло-кремовой ковровой дорожке, вползло на светло-кремовую же стену. Понежиться ему, правда, не удалось: клик-клик - согласно правилам, мистер Шеридан аккуратно запер дверь и только тогда занялся процедурами. Как настоящий профессионал, он всегда находился начеку, ведь за десять лет работы здесь, а также пятнадцать - то там, то тут, повидать ему довелось немало. Больные попадались разные: тихие и буйные; годами не открывающие рта, и наоборот - не умолкающие ни на секунду; дикими зверями кидающиеся на все живое (ну, насколько, разумеется, позволяли ремни и смирительная рубашка), и те, кого приходилось поднимать и поворачивать, как рыбу на вертеле, чтоб отмыть от испражнений. Последнее, конечно, было не слишком приятно, но, тем не менее, "овощи" не доставляли Шеридану столько хлопот, сколько те, которые на первый и даже на второй взгляд производили впечатление людей самых что ни на есть нормальных. Ага, нормальных, как же. Позавчера мистер Серлифт из третьей мирно пил пятичасовой чай со сдобной булочкой и беседовал о погоде, а вчера ночью, возвращаясь из уборной, чуть не удавил подушкой пациента с соседней кровати. Померещилось ему, видите ли, что у того изо рта инопланетянин вылез - вот и решил спасти человечество от опасности порабощения... К счастью, общение с пациентом, инъекцию которому Шеридан собирался делать в настоящий момент, не грозило никакими эксцессами и обещало пройти в столь удобной санитару тишине: просто очередной то ли фанат, то ли сектант, то ли и то, и другое вместе. Чем, интересно, таким они себя травят, если вот уже второй месяц пошел, как привезли, а в сознание он никак не придет? Вы спросите, с чего бы найденного бесчувственного мужчину отправили прямиком в психиатрическую лечебницу? У мистера Шеридана не возникло по этому поводу никаких вопросов: хватило одного взгляда, чтобы понять - нормальным этот человек перестал быть давно. Если вообще когда-либо им являлся. Кого-то мне он напоминает... Шеридан был человеком далеким от мирской суеты, а потому просто отмахнулся от несвоевременных мыслей, поставил металлическую кювету на прикроватный столик, достал шприц и ампулу и закатал рукав больничной рубахи. Протер кожу спиртом и только приладился, как тот открыл глаза. - Господи-прости... - невольно вырвалось у санитара. Много повидавший на своем веку, он, тем не менее, оказался застигнут врасплох, когда на безбровом, мертвенно-бледном лице, полностью лишенном губ и практически полностью - носа, вспыхнули ярко-алым светом глаза, а из приоткрывшегося рта по-змеиному выстрелил раздвоенный черный язык. Разумеется, хорошая реакция не позволила выронить ампулу с лекарством, более того - укол мистер Шеридан сделал, как всегда, аккуратно и быстро. Однако под пристальным взглядом этих глаз, наводящих на мысли о лазерном прицеле, ему было, мягко говоря, неуютно. Не говоря уже о языке, который - хвала спасителю - больше не показывался - будем надеяться, просто померещилось. Санитар с явным облегчением собрал все обратно в металлическую кювету и заторопился: нужно доложить доктору Рольфу. А дальше тот пусть разбирается сам - в конце концов, наше дело маленькое: колоть нейролептики, ставить капельницы и катетеры, выносить утки, измерять температуру и кормить с ложечки... над прочим же пусть ломают голову врачи. Так как мистер Шеридан вполне оценил цепкость взгляда, вперенного в него очнувшимся пациентом, то особенно тщательно проверил, держат ли ремни и хорошо ли заперта дверь. Посмотрев напоследок в глазок, как велела внутрибольничная инструкция, он толкнул вперед тележку к следующей выкрашенной в кремовый цвет двери. Клик-клик. Рабочий кабинет доктора Рольфа располагался в самом конце, у лестницы. Чтобы добраться до него, мистеру Шеридану предстояло сделать еще четыре инъекции, причем одну из них - пациенту, относящемуся к самой нелюбимой им категории. Мистер Иан Рокс производил впечатление самое нормальное. По мнению Шеридана, он был ничуть не больнее его самого, однако - вот ведь как! - мистер Рокс волею обстоятельств являлся пациентом психиатрической клиники, а мистер Шеридан - служащим, и причина этому, судя по всему, крылась в проблемах отнюдь не медицинского характера. Просто мистер Рокс то ли не захотел чем-то с кем-то поделиться, то ли наоборот - поделился слишком многим, причем вовсе не с тем, кем нужно - словом, его объявили сумасшедшим и по личной договоренности с доктором Рольфом поместили в эту клинику. В отдельную палату и за отдельную плату, позволявшую, кстати говоря, вполне безбедно существовать беднягам, вроде красноглазого из шестой... Шеридан передернулся. Он вспомнил, кого напомнил ему новенький. Мэрилина Мэнсона. Кажется, так зовут того выступавшего по телевизору жуткого типа, раз взглянув на которого, мистеру Шеридану тут же захотелось надеть больничную форму и заняться подготовкой палаты. Да-с, пожалуй, прежде стоит уведомить доктора Рольфа. Мистер Рокс подождет. *** Исступленно заливались кузнечики, солнце отбивало такт на макушке, пахло горячей травой. Даже уже не травой, а сеном. И не мудрено: на лугу было жарко, очень жарко - так жарко, что, разморенный, Рон уже трижды задремывал под кустом на своем неначатом эссе по Зельям и дважды просыпался. Он вот-вот проснется в третий раз: на голую лодыжку уже приземлился слепень со сверкающими, будто злющий изумруд, глазами, потоптался, замер... Спустя секунду раздался вопль, шлепок - спасшийся слепень ужужжал прочь, а Рон, почесываясь и осоловело моргая, сел: - Черт, дрянь крылатая... Поспать не дала. Гарри с Гермионой пребывали все в тех же позах, в каких он их оставил, уснув (он сверился с часами) сорок пять минут назад. Солнце перевалило зенит и, не в пример ему любопытное до ученья, сейчас заглядывало через их плечи в пергаменты и учебники. Сонный ветерок покачивался, словно на качелях, на свитке по... Рон прищурился, пытаясь разобрать, но тут его пробила душераздирающая, до слез, зевота, так что все, что он успел уловить, - это тоже имеет отношение к Зельям, причем, ни больше ни меньше, за шестой курс. - Ого! - он перевернулся на живот и уставился на друзей сквозь траву, в которой там и тут горели алые фонарики земляники. - Вы что, уже весь пятый курс окучили? Гермиона оторвалась от учебника, торопливо приложила палец к губам, подсела к Рону поближе: - И шестой, - шепотом сказала она. Теперь, когда они сидели рядом, ему стала видна выступившая у нее на лбу и ключицах испарина - то ли от жары, то ли от педагогического рвения. - Гарри просто молодчина... Упомянутый ею Гарри, обладавший, видимо, лучшим слухом, чем думала Гермиона, поднял голову и улыбнулся, хотя в его улыбке было больше усталости, чем радости услышанной похвале. - Жаль, практику ему придется отрабатывать все-таки в Хогвартсе, осенью, - с явным недовольством добавила она. - Снейп не дал разрешения на внешкольную работу в каникулы. - А мне кажется, он прав, - возразил Гарри, откладывая Антивральное Перо и рассеянно следя, как Гермиона собирает волосы в пучок на затылке. Ее грудь при этом очень интересно приподнялась, сбив его с мысли. Заметив, что друзья смотрят на него с вопросом в глазах, он быстро моргнул и пояснил: - Мне кажется, сам бы я точно не справился, и добром бы это не... Я что-то не то сказал? - А-фи-геть, - очнулся Рон и снова перевернулся - на этот раз на спину, забросил руки за голову. - Впервые в жизни слышу, что ты соглашаешься со Снейпом и считаешь его действия разумными. Кто бы мог подумать, что мне суждено дожить до этого благословенного времени... Даже и не знаю, добрый это знак или предвестье новых глобальных катаклизмов... При словах "глобальные катаклизмы" Гермиона вздрогнула, но друзья этого не заметили. Рон, закрыв глаза, подставил физиономию солнцу, которое тут же с готовностью уселось на ней, щекоча веснушки. А Гарри почесал нос вымазанной в чернилах пятерней и снова взялся за перо - заготовленный ему Снейпом персональный тест ждать не собирался: на все отводилось ровно полтора часа и ни минутой больше. Час уже прошел, а конца-края свитку с вопросами было еще не видать в самом буквальном смысле. Установилось молчание - лишь шелест травы, пера и страниц книг, листаемых Гермионой и ветерком, стрекотание кузнечиков да птичий щебет - высоко-высоко, в подоблачной выси. Гермиона смотрела на эту идиллическую картину и чувствовала себя совершенно счастливой. Просто абсолютно. Ну, за исключением пустяка, который не стоит даже упоминания. Сколько дней они снова все вместе, снова в Норе, но каждый для нее по-прежнему как новый - яркий, пестрый и ужасно объемный. Теперь она боялась упустить даже самую крохотную детальку мозаики, из которой эти дни складывались, - с какой-то одержимостью запоминала все: позавчерашнюю грозу с разлохматившейся по краю тучей, и победное сияние радуги на еще сером небе, и разбудившее ее сегодня с утра пораньше квохтанье кур в курятнике миссис Уизли, и шелест, с каким ветер аплодировал зелеными ладошками кленовых листьев... И, конечно, Гарри... Гарри. Под ложечкой засосало, и Гермиона торопливо улыбнулась. Стряхнула муравья, добравшегося по ноге до самых шорт. В этот миг Гарри, будто почувствовав, какое направление приняли ее мысли, поднял голову. Но гриффиндорская староста в своих лучших традициях, которые профессор МакГонагалл, находись она рядом, оценила бы по достоинству, указала глазами на незаконченный свиток, тянущийся одним краем из куста за спиной Гарри и тонущий другим в травяном море перед ним: - Осталось меньше получаса. Не отвлекайся, - а сама вернулась к завалу из учебников, за которым вполне можно было схорониться во время набега какого-нибудь воинственного племени. Гарри вытер пот со лба, окончательно вывозившись в чернилах, - теперь, на взгляд Рона, было у него с Гермионой что-то настолько общее, что уже, скорее, казалось родственным: одинаково ошалелые лица, красные, полные одержимости глаза, чернильные разводы, встрепанные волосы и... Да... Мелькало что-то еще, что-то, временами Рона беспокоящее, как беспокоит зудящая коросточка над свежей раной... Но каждый раз, когда он, собираясь с духом, пытался ухватиться за это "что-то", оно бесследно исчезало. Вот и сейчас: Гермиона занялась учебниками, помечая параграфы и абзацы, которые нужно выучить сегодня вечером, Гарри зашуршал пером по свитку. Вдохновленный их примером, Рон решил, что, пожалуй, тоже стоит немного подумать - а там, глядишь, это войдет в привычку и понравится. Он почесал зудящую лодыжку и лениво, самыми кончиками пальцев, потянул к себе пергамент, на котором к началу учебного года должно будет красоваться эссе по Зельям. Три фута. Не то чтобы очень много, однако пока там не было даже названия. - Ненавижу, - вдумчиво поделился он. - Интересно, что ты запоешь осенью, когда пообщаешься со Снейпом в слизеринских подземельях... Будь они неладны. За следующие полчаса Гарри успел-таки поставить финальную точку до того как свиток сам собой свернулся и с легким хлопком исчез, Гермиона закончила расчет по Нумерологии и собрала учебники, а Рон увлекся заголовком настолько, что пришел в себя лишь тогда, когда на его пергамент упали две тени. - Честное слово, Рон! И долго тебя ждать? Чем ты там вообще занимаешься? - Заголовок пишу. Вот, уже букву "о" написал... - Насколько я помню, тема - алхимические превращения. И где же ты нашел там букву "о"? Рон взглянул на заголовок свежим взглядом, чертыхнулся и обреченно затолкал все в сумку. Они пересекли луг и вышли на ведущую к Норе тропинку. Солнце толкало их в спину, а бурчание в пустых желудках не могли перестрекотать даже все кузнечики Англии. - Честное слово, на тебя смотреть больно, Рон! - покраснев после очередной рулады, взяла инициативу в свои руки Гермиона. - Ощущение, будто чем больше Гарри вспоминает, тем сильней деградируешь ты. Просто сообщающиеся сосуды какие-то: сколько в одном месте прибыло, столько в другом убыло! В таком случае, в сентябре тебе первым делом придется пройти Сортировочную Церемонию. Имей в виду - от меня помощи не будет, - добавила она, не дождавшись от Рона никакой реакции - он шел, лениво жмурясь на яркое, режущее глаза небо и явно думая о чем угодно, только не об учебе. - И списывать не дам, даже не надейся. - Ага, словно я тебя не знаю - отродясь не дождешься... - даже не увидев, а, скорее, почувствовав, что подруга недобро прищурилась, Рон тут же сдал назад: - Шутка. Я и сам справлюсь - времени еще вагон. Весь август придется тут одному торчать - тогда и напишу, все равно делать будет нечего. - Уж что-что, а повод побалбесничать ты всегда найдешь! Гарри следил за дружеской перепалкой со странным ощущением - ему снова казалось, будто он спит наяву, и их голоса, луг, звенящее синевой и птичьими трелями небо - только сновидение. "Сновидениями можно управлять", - неожиданно подсказал внутренний голос. Он попробовал, но не преуспел: небо отказалось менять цвет на заказанный лиловый, солнце не стало бабочкой, а Нора, уже маячившая в конце дороги нагромождением флигелей и сиянием окон, - стогом сена. Возможно, дело просто в том, что он недостаточно сосредоточился, однако существовал еще вариант, и согласно ему все это имело место быть на самом деле. Явь - явью, только вот явственней она от этого не становилась. День за днем Гарри жил с нарастающим ощущением, что весь этот мир, этот уютный мирок вот-вот расползется по ниточкам, как гнилой холст. Ощущение это, раз возникнув, никуда не исчезало, неотступно следуя за Гарри всегда и везде, в том числе и сейчас, когда он шел между лениво переругивающимися Роном с Гермионой. Поэтому он очень цепко держался за друзей - свои единственные соломинки, старательно исполняя все, что велели ему они, а также милые люди - родственники Рона, которым он начал безгранично доверять с первой секунды знакомства. Доверие, конечно, вышло ему боком еще в госпитале: Фред с Джорджем при первом же удобном случае дали Гарри на собственной шкуре прочувствовать волшебство, и с непривычки мало тому не показалось. Скандал потом был - хоть портреты выноси, а уж как ругалась Гермиона... Кто бы мог подумать, что у нее такой громкий голос и полное отсутствие милосердия по отношению к представителям сильной половины человечества: близнецов явно впечатлило обещание приложить их самым боевым заклинанием пониже палочки, ибо в отношении Гарри с тех пор никаких коварных планов не строилось. Гарри перебросил сумку с книгами на другое плечо и покосился в сторону идущей от него слева Гермионы. Их перебранка с Роном закончилась - наконец-то, а то он каждый раз чувствовал себя чужим, не понимая половины намеков и шуток, а о второй половине просто не догадываясь. Такая близость между друзьями вызывала у него... - Гарри поправил лямку и признался самому себе: - Раздражение. И ревность. Гермиона была нужна ему - нужна вся, целиком и полностью, до последней улыбки и вздоха, ведь одного взгляда на нее хватало, чтобы мир перестал расползаться по швам, а свинцовые мысли исчезли, уступив место счастливым глупостям. И Гермиона смотрела на него в ответ. Улыбалась. А еще - думая, будто он не замечает, косилась исподтишка, и тогда в ее глазах появлялось то особое тепло, которое давало Гарри смелость предположить, что, вопреки внешне неизменно-ровному, заботливому обращению и сосредоточенности, по большей части, на учебе, их отношения медленно прогрессируют в романтическом направлении. - Гермиона, скажи, а по Зельям мне тоже писать придется или теста достаточно? - зная, как вдохновляюще действуют на нее вопросы про учебу, спросил он. И не ошибся: она тут же повернулась, и, только сейчас заметив, какая она чумазая, Гарри улыбнулся. - Разумеется, но только попозже, когда мы закончим вспоминать программу шестого курса по Чарам и Трансфигурации. Сейчас-сейчас... - она потянула из заднего кармана шорт аккуратно сложенный листок (Гарри проводил взглядом ее руку) и сверилась с расписанием: - Это будет... будет... В следующую пятницу. Да. Уже у меня. Как удачно, что я храню учебники и конспекты за все курсы - не думаю, что мы столкнемся с какими-либо проблемами... Зевавший в очередной раз Рон клацнул челюстями так звонко, что чуть не лишился зубов. - Что-о-о?! Ты что - всерьез думаешь, будто за полторы недели вы осилите все, что читали нам МакГонагалл и Флитвик?! - Думаю, - невозмутимо добавила Гермиона, не сбавляя шаг и оставляя Рона хлопать глазами у калитки. - У Гарри все получается просто замечательно, он схватывает на лету. - Наверное, просто кое-что въелось в мою память накрепко, - предположил Гарри, которому стало от похвалы еще жарче. - Вбилось, - сострил Рон. - И это не может не радовать, - назидательно глядя на Рона, заметила Гермиона. - А вот на тебя... - Да ладно тебе занудствовать, не в школе же! Успею я, успею! И, кстати, с Чарами вам всяко придется обломиться: колдовать-то на каникулах запрещено! Эх ты, а еще староста... Гермиона и ухом не повела. Перешагивая через кур, она поднялась на крыльцо и взялась за дверную ручку: - Может, кому и запрещено, а у меня есть личное разрешение профессора МакГонагалл, заверенное специальным отделом Министерства Магии. Нам с Гарри разрешено колдовать на каникулах, - она открыла дверь на кухню, и запахи обеда заставили друзей умолкнуть - никто не хотел захлебнуться собственной слюной. Миссис Уизли нигде не наблюдалось, как и прочих представителей родни Рона, зато сверху доносились звуки, по которым можно было предположить, что там происходит что-то крайне занимательное: - ...и тогда Фред танцевал, и месье Мерсье танцевал, - заплетающимся языком произносил... Позвольте! Гермиона с Гарри переглянулись и уставились на не менее потрясенного Рона, требуя немедленно подтвердить или опровергнуть свои подозрения: это же Перси! - Хорошо, дорогой, - проворковала миссис Уизли и добавила шепотом, от которого дрогнула лестница: - А с вами, паршивцы, я потом поговорю! И не с пустыми руками! - Ответом ей стало сдавленное мычание: наверху то ли кого-то тошнило, то ли кто-то умирал от смеха. - ...и Джордж танцевал... - продолжал Перси. Мычание стало громче. Троица, навострив уши, прокралась к лестнице и начала на цыпочках подниматься. Гарри и Рону как самым длинным удалось незамеченными выглянуть между перил. Гермионе не хватило места, и тогда, вспомнив о своем статусе старосты, совершенно исключающем подсматривание в чужом доме, она осталась внизу, ограничившись подслушиванием. Судя по напряженно вытянутым шеям друзей, замерших, как собаки на охоте, на втором этаже действительно происходило что-то увлекательное. - Господин Мерсье... - снова заговорила миссис Уизли, и теперь в ее голосе звучало отчаяние. - Силь ву пле... Ох, проклятущие, я ж ни одного слова по-французски не знаю!.. Перси, переведи, что ему тоже надо прилечь, пока эта гадость не выветрится! - Благода'ю, мадам... - зазвучал еще один голос - незнакомый и с ярко выраженным акцентом. - Я понимаю по-английски и чувствую себя п'осто п'евосходно... Дозволите ту' вальса? - ...и месье Мерсье снова танцевал, - на этот раз кстати сказал Перси. У Гарри предательски задрожали плечи. Рон зажал себе рот рукой. - Господи, что ж вы делаете-то, мистер Мерсье! Тут же дети! Ай! Прилягте, прилягте... - щелкнул замок, и голос миссис Уизли сразу стал совсем другим: - Кому сказано - вон с глаз моих! Негодяи! Явились на наши головы, наказание небесное, и именно сегодня! Я еще понимаю - на домашних упражняться! Вот закончится дело международным скандалом - сами будете ответ держать! Об отце бы подумали, если на себя наплевать! - ...а потом опять Фред танцевал, - вдохновенно вещал Перси, собираясь, видимо, не упустить ни одной подробности, - и Джордж танцевал, и месье Мерсье снова танцевал, и я танцевал... - голос становился все глуше, слова - неразборчивей. - Кто ж знал-то, мам! - подвывая от смеха, пробормотал кто-то из близнецов. - Мы для шутки насыпали в вазочку для конфет, а они и стрескай по целой горсти! - Точно-точно, мы не виноваты, - подхватил второй точно такой же голос. - Если б они слушали старших и не ели сладкое перед обедом, ничего бы не случилось... - Сколько еще продлится это безобразие? - угрожающе спросила миссис Уизли. - С часик. - Святой Мерлин! Персик, мальчик мой... Да поднимайся же... - над головой у Гермионы заскрипели доски, раздались тяжелые шаги. - Давай-давай... Помогите, оболтусы! Сюда-сюда, опускайте... Полежи, скоро тебе станет полегче... Господи, страшно подумать, что будет, когда он придет в себя!.. Хлопнула дверь, и по лестнице на кухню, уже не сдерживаясь и хохоча во все горло, прогрохотали Фред с Джорджем. - Ну вы даете... - только и смог выдохнуть Рон. - О, да у нас тут гости! Давно не виделись! - Фред (судя по обручальному кольцу) вытер слезы, хлопнул по плечу младшего брата, пожал руку Гарри и с подчеркнутым потрясением уставился на Гермиону: - Гермиона! Ты ли это?! Глазам не верю - прошло всего два месяца, а ты так похорошела, так похорошела - глянь, у Гарри даже часы встали! Гарри дернулся, будто его ударило током. Близнецы переглянулись. Улыбки на их лицах стали шире. - Кстати, конфеток не хотите? - Спасибо, мы воздержимся, - ответила за всех порозовевшая Гермиона, а Гарри посчитал за лучшее прошмыгнуть вверх по лестнице: - Рон, я пойду положу книги и переоденусь. - Ага, давай, - Рон поморщился грохоту (Гарри опять не вписался в дверной проем), метнул сумку в кресло-качалку у камина и начал заглядывать под крышки поющих на разные голоса кастрюлек в поисках той, которая отчаянно выводила: "Подгораю-подгораю, убегаю-убегаю!". - Вы вообще тут откуда? - От верблюда. Первым караваном. Утром приехали, - Фред на миг посерьезнел, теперь стало видно, что лицо у него не в пример более усталое, чем у Джорджа. - Врачи сказали, что Анджелине нужен присмотр и свежий воздух... Вот я и вырвался на денек - комнату подготовить... - ...и заодно смотаться с вами на Диагон-аллею, - встрял Джордж, - нужно кое-что подкупить для магазина и клуба. Да и с Чарли на прощание повидаться - у нас для него заказик есть. И если все выгорит... - Если все выгорит... Близнецы обменялись триумфальными взглядами. - Уже выгорело, - куриной гузкой поджав губы, охладила их пыл Гермиона и взмахом волшебной палочки загасила огонь на плите. Кастрюли с облегчением умолкли, лишь одна продолжила страдальчески всхлипывать. - Что вы сегодня учудили? - У, какие мы строгие... Уже трепещу, - сделал страшные глаза Джордж. - И как только Гарри тебя терпит? Ой, что ж ты какая красная-то, а? Голову напекло? Гермиона повернулась к умывальнику, плеснула в лицо водой. - Тут к нашему Перси по его министерским то ли навозным, то ли еще каким делам гусь французский прилетел, - пояснял тем временем Рону Фред, в глазах которого, едва Гарри вышел, Гермиона в качестве объекта подначек разом лишилась привлекательности. - И уж больно плакался, что хочет познакомиться с настоящей английской кухней. Причем не в ресторанах, а - будьте любезны! - в домашней обстановке. А всем известно, что лучше нашей мамы никто не готовит. Вот Перси его и пришлось домой привести. - А вы? - А что мы? - сделал невинные глаза Фред. - Мы тут вообще ни при чем, кто ж знал, что он первым делом натрескается Пьяных Пастилок?.. Ладно еще не Поносных... - Так тоже хорошо: башка потом трещать будет... - подмигнул Джордж. - ...причем в самом буквальном смысле. Я б на вашем месте пошел вечерком погулять. - Мы как раз в квиддич собирались размяться, - вспомнил Рон. - А то опухли уже от этой учебы, - Гермиона фыркнула, но он, не заметив, продолжил: - Может, тоже тряхнете стариной? Или ваши торговые задницы теперь только Поносными Пастилками и расшевелишь? - Но-но-но, братец! Не буди зверя в старшем брате, не то закусывать тебе сегодня на ужин бладжером! Гермиона слушала близнецов, качая головой. - Хоть бы что новое придумали, честное слово. Взрослые люди, некоторые даже женатые, между прочим, - а сплошные глупости на уме. Она отправилась вверх по лестнице в свою комнату, и взгляды младшего поколения Уизли невольно сфокусировались на волшебной палочке, засунутой в задний карман ее шортиков. - Мда, - подергал бровями Джордж, - правильно люди говорят: в одежде девушки стоит отвести специальное место для бросания нескромных взглядов. - Бедный, бедный Гарри... - отозвался ему в тон Фред. - И еще один день прошел безразвратно. - Да уж - как говорится, что посмеешь, то и пожмешь, - Джордж выразительно пошевелил пальцами. Рон, тоже следивший за мерным покачиванием палочки, очнулся и кинулся следом за Гермионой: - Эй, а почему ты для меня разрешения на колдовство не взяла? - А у тебя еще эссе по зельям не дописано, - донеслось сверху. - Вот вредина... - беззлобно пробормотал он и тоже протопал к умывальнику, где сунул голову под кран, отфыркиваясь и брызгаясь, будто собака. - Чуешь, чем пахнет? - воздев палец вверх, спросил Джордж достаточно громко, чтобы Гермиона непременно услышала даже на втором этаже. Фред принюхался: - Пирогом со свининой, печеным картофелем с сырным суфле и фасолевым супом? - Бери выше - свадьбой! Свадебкой тут пахнет - последние три месяца до твоей Анджелина вела себя точно так же! Того и гляди, всех вымуштрует, вышколит и под каблук загонит - глянь, Гарри при ней уже и рта раскрыть не смеет. - Ну уж прямо и свадьбой! И потом, рот-то тут при чем? Рот в этом деле - вещь полезная, но не главная. Или думаешь, за эти два месяца Гарри успел догадаться, зачем ему та штука? Со второго этажа донесся негодующий вздох, по ступенькам запрыгали оранжевые искры, и две грязные картофелины, вылетев из ведра в углу, заткнули близнецам рты, чуть не повыбивав зубы. При виде пойманных врасплох братьев, всю жизнь славившихся способностью удивлять окружающих, Рон захохотал так, что из-под окна с истерическим кудахтаньем шарахнулись куры. - Твой ребенок родится сиротой, Фред, - отплевываясь и вытирая грязный подбородок, заметил Джордж. - А у тебя детей так и вовсе не будет... Близнецы вздрогнули и медленно повернулись к лестнице, где, подбоченясь, стояла миссис Уизли. Она переложила поварешку в левую руку, а правой вытащила из кармана фартука волшебную палочку. Взмах - сундук в углу распахнулся, и оттуда появился... - Ремень-самопор... - Рон у раковины вздрогнул и присел. Вид у близнецов сразу стал куда менее бравый. - Подгорело-подгорело, убежало-убежало! - жалобно пискнула кастрюлька. Ремень встрепенулся в ее сторону, и кастрюлька, съежившись, прижала крышку поплотней. - Зато вы не убежите, - пообещала миссис Уизли так многозначительно, что Фред с Джорджем попятились, а Рон у раковины зажмурил глаза. *** Мистер Рольф был здоровенным детиной с широким сплюснутым носом, так что обе ноздри зияли не вниз, а вперед, и в них можно было заглянуть, не нагибаясь. Такой нос придавал ему свирепость, положенную по должности, скорее, тюремному надзирателю. Большие пудовые кулаки довершали портрет. Одного не наблюдалось в его облике - признаков аналитического ума. А как известно даже детям, деятельность врача иногда сопряжена с некоторыми умственными усилиями. Однако в случае с доктором Рольфом внешность была, как никогда, обманчивой - излишняя любознательность, энтузиазм и научное рвение, увы, уже сослужили ему плохую службу. Этим июльским утром Мартин Рольф с трудом дождался времени, когда его появление на работе не вызовет удивления дежурящих в ночную смену врачей и охранников. Сегодня он всю ночь не спал, прикидывая варианты и возможности, которые - как знать - сулит ему будущее, и были они одна другой соблазнительней. У него вдохновенно сосало под ложечкой, чего не случалось уже несколько лет - тех самых лет, как он, оказавшись замешанным в истории, о которой предпочитал не вспоминать, оказался тут - в заштатной психиатрической лечебнице заштатного шотландского городка. Хорошо - не заштатного, но разве можно сравнить это с местом на кафедре Листеровского института в Лондоне?.. Он мечтал открывать и исследовать, изучать границы человеческой психики и погружаться в глубины человеческого разума в прямом и переносном смысле - и что ему предложили? Деревенских сумасшедших, банальных шизофреников и домохозяек, пытавшихся от скуки покончить с собой. Мало того - все, как назло, имели родственников, регулярно справляющихся о здоровье дражайшего дядюшки или милой сестры, однако едва заходила речь о том, чтобы облегчить участь несчастного, вернув его в строй при помощи метода экспериментального или радикального - ни-ни, что вы, упаси нас Святой Ниниан! Но как ни подрезали ему крылья, душа доктора Рольфа алкала полета - и вот, кажется, после стольких лет прозябания такой шанс наконец-то выпал. Неизвестный пациент, документов не обнаружено, проверка по полицейским сводкам ничего не дала, а внешность и состояние были таковы, что его тут же спихнули в абердинскую клинику и... благополучно о нем забыли. Все. Кроме доктора Мартина Рольфа, по совместительству - главы медицинского совета (а значит, царя, бога и господина) данной клиники. Он прошел в свой кабинет, аккуратно повесил на плечики плащ, поставил в угол мокрый зонт (дождь зарядил с утра, но на настроении это ничуть не отразилось), надел белый халат и заглянул в блокнот. Сегодня нужно разработать некоторые меры, чтобы не дать пациенту из первой умереть с голоду. Психический недуг сделал его непредсказуемым, и вот теперь он полностью прекратил есть. Доктор Рольф уже назначал ему внутривенное питание, но это не могло продолжаться вечно. Пациенту было двадцать восемь лет, когда-то он был крепким молодым человеком, а теперь стал тощим, как скелет. Доктор Рольф решил, что прекратит парэнтеральное питание и даст ему еще немного похудеть, пока тот сам не захочет начать принимать пищу. А если состояние ухудшится, он напишет отчет и свалит ответственность на остальной медицинский совет. "Если не хочешь навлечь на себя беду, всегда разделяй ответственность", - учил его отец, тоже врач, который, несомненно, нес ответственность не за одну смерть, но при этом, в отличие от сына, никогда не имел неприятностей с властями. Следующим в блокноте доктора стояло имя Иана Рокса, но он быстро перелистнул эту страницу - в ближайшие лет двадцать, как минимум, в жизни этого пациента ничего не изменится: ни место жительства, ни режим. Так что может отпускать свои шуточки и дальше. Итак... Доктор перевел дыхание, с любовным трепетом погладил кончиками пальцев практически пустой лист и не глядя вытащил из шкафа самую тонкую папку, все содержимое которой составляли три странички: отчет доставившей сюда мужчину неотложки - "дата, неизвестный, без сознания, видимых повреждений нет", сведения из полиции - "в розыске не числится, заявлений не поступало, передан на попечение психиатрической лечебницы г. Абердина до выяснения обстоятельств" - и вчерашний листок. Пришел в себя... Доктор Рольф занес ручку и в меру неразборчивым врачебным почерком написал: "Острый психоз". Подумал. Поставил вопросительный знак. Еще подумал и добавил "Фармакорезистентная форма". Улыбнулся, представив простор для исследований. Ему давно хотелось попробовать себя в лоботомии - удачный исход позволит продемонстрировать преимущества забытых эффективных, хотя и несколько радикальных методов лечения. А на неудачный никто не пожалуется. *** Ветер свистел в ушах, сердце пело. Гарри заложил крутой вираж, почувствовав, как завибрировала в руке метла, взял резко вниз, потом снова взмыл вверх и, не удержавшись, закричал что-то бессмысленно-восторженное. Близнецы уже ушли домой. После выволочки от матери чувствовали они себя неважно и на метлах держались неуверенно. Да вдобавок им предстояло вычистить до ужина и блеска свинарник и курятник - а это, что с магией, что без, было занятием ароматным и не слишком быстрым. Рон ждал внизу - валялся, раскинув руки и ноги. Гарри хорошо видел его с вышины – рыжие волосы, оранжевая майка на зеленой траве. У земли потихоньку смеркалось, вот и листва потемнела, и россыпи цветов на лугу уже тоже не видно, но тут, в небе, где можно одним взмахом руки вспенить облака, еще ликовал день. Яркий, томный, духмяный июльский день - сладкий и плотный, как свежий мед, баночку которого вчера миссис Уизли достала к блинчикам; сочный и звонкий, как крепкие яблоки, поспевающие в садике за Норой, пьянящий, как запах Гермионы - самый лучший из всех известных Гарри запахов. Небо на западе сменило однотонную голубизну на все переливы красно-оранжевого. Гарри казалось, что вместо солнца на нем сейчас расцвел огромный цветок. Волшебный цветок, - глядя на него сквозь прищуренные глаза, добавил он. Волшебный, как и все вокруг. Рон внизу поднялся, начал отряхиваться. Замахал руками. Судя по раскрывшемуся рту, что-то закричал, и Гарри направил метлу вниз, хотя с удовольствием полетал бы еще - полчаса, час, сколько угодно, потому что только в воздухе оковы с души и тела спадали - он освобождался и будто бы даже начинал что-то вспоминать. А может, ему это просто казалось, и все эти неясные ощущения и мутные картинки – плод его воображения. Прошло уже больше двух месяцев, как он очнулся в раскуроченном, выжженном лесу, где дул жирный ветер, полный дыма и смрада. Тело наполняла боль, боль, боль - боль от пальцев ног до самой макушки, боль снаружи и боль внутри, будто не только тело, но и душу, и разум разодрали, выпотрошили и набили стеклом с гвоздями вперемешку. Потом была больница, и все, что Гарри вынес из знакомства с магической, как позже выяснилось, медициной - манипуляции там не менее болезненны и столь же непонятны. Колдовство, волшебный мир, шесть последних лет собственной жизни – ему рассказали об этом столько раз, что он затвердил все наизусть, вот только ощущения реальности и причастности так и не появилось. История о собственных деяниях, при каждом пересказе обрастающая все новыми подробностями, не находила в нем отклика, Гарри слушал отстраненно, будто речь шла о совершенно постороннем человеке. В нем не вызвала шока (ожидавшегося, судя по тревожным лицам мистера и миссис Уизли) даже правда о смерти родителей - видимо, орган, отвечающий за способность реагировать на новости, полностью атрофировался. По первости Гарри пытался не верить, однако все вокруг - особенно косяки и дверные проемы, в которые он не вписывался, а также зеркала, откуда на него смотрел не одиннадцатилетний щуплый мальчик, а высокий незнакомый парень, - подсказывало, что это самая что ни на есть правда. И вокруг - магический мир, а он - волшебник Гарри Поттер, Мальчик-Который-Выжил-В-Очередной-Раз – почти семнадцатилетний юноша, в котором от Гарри, которым он себя знал, остались только зеленые глаза, худоба, шрам да вечно встрепанные волосы. Даже очки были другими, уже не старыми замотанными изолентой "велосипедами". Но в небе все исчезало - и напряжение, и чужеродность, и неуклюжесть, и ощущение, что "тому Гарри" все удавалось куда лучше, чем "этому". В небе он чувствовал себя как дома. Если, конечно, он вообще понимал смысл слова "дом". Впрочем, после месяца жизни в Норе Гарри полагал, что понимает. - Пойдем быстрей, а то мама ругаться будет - она сегодня не в духе, лучше ее не злить, - начал торопить, едва Гарри приземлился, Рон. - Да уж, могу ее понять. А они всегда такие - я имею в виду, Фред с Джорджем? - Всегда, - махнул рукой Рон и забросил на плечо метлу. - Нам с тобой от них тоже доставалось, хотя, конечно, так далеко они никогда не заходили. Вот вернется отец, устроит им... - Бедный Перси, - сказал Гарри и не сдержал смешка, вспомнив блаженную улыбку и лучащиеся глаза зануды-Перси, каждое утро перед отбытием в Министерство учившего Рона жизни. К Гарри он относился покровительственно-одобрительно и, по правде говоря, уже настолько достал его советами и наставлениями за завтраком, что два последних дня Гарри специально задерживался в комнате, ссылаясь на усталость после ночных занятий. - Страшно подумать, что будет, когда он очухается. Руки бы на себя не наложил. - Во-во. Или в штаны, - цинично добавил Рон и ухмыльнулся. Они пошли по высокой траве к Норе, которая безуспешно пыталась поймать скрипящим флюгером ветер. Был один из тех тихих вечеров, когда стоит кашлянуть улитке в саду - и слышно на милю вокруг. Солнце плавно спускалось за холмы и заливало все тем особым, щедрым красно-золотым светом, какой бывает только на закате. В воздухе плясали мошки. Штаны тут же потемнели от росы, но кого это заботило – наоборот, они начали выискивать места, где трава была гуще и выше. При каждом шаге из-под ног прыскали в разные стороны вспугнутые сонные мотыльки и кузнечики. Спешить не хотелось даже под угрозой гнева миссис Уизли, хотя на Гарри она не стала бы сердиться, даже спляши он на столе во время званого обеда или накорми теми же пакостными конфетами все Министерство Магии. Они дошли до забора, с которого, словно собачий язык, свешивался до самой земли плющ, и остановились. Прислонились, запрокинув головы в темнеющее небо, где какие-то шумные птицы устроили вечерний облет. Над кустами толклась мошкара. Значит, завтрашний день тоже будет жарким. - Рон... - тихо позвал Гарри. - Ммм? Гарри молчал так долго, что Рон уже подумал, будто ему померещилось. - Рон, а что у тебя с Гермионой? - выпалил Гарри, и Рон тут же забыл, как моргать, - так и стоял, пялясь в небо, пока глаза не защипало. Потом медленно повернул голову. Гарри покусывал верхнюю губу и по-прежнему смотрел на стаю, мечущуюся над лугом. Стрижи - а это были стрижи - синхронно закладывали виражи, будто по команде невидимого дирижера. Но Рон про птиц и думать забыл – он оторопело смотрел на друга, на смуглых от природы и загара скулах которого проступили неровные пятна. - Ты что – двинулся?.. - Тоже мне, новость... - Гарри попытался усмехнуться, но у него не вышло. Он повернулся и в упор посмотрел другу в глаза: - И все-таки? - Если что и есть, так только между вами. Есть и было, - от внимания внутренне подобравшегося Рона не ускользнуло, что при этих словах правая щека Гарри нервно дернулась. - Послушай. Я все понимаю, и если ты считаешь, будто я лезу не в свое дело, можешь смело меня послать и заткнуть, но... Хватит себя мучить - ведь вы с ней... - Не надо. Я все равно не помню. - Но она-то помнит! - В этом-то и беда, Рон, - тихо сказал Гарри, и у Рона разом перехватило дыхание. - Было бы куда проще, если бы она тоже не помнила. Честно слово, было бы проще. И оставив друга с открытым ртом, Гарри открыл калитку, быстро пересек двор, поднялся на крыльцо и, хлопнув дверью с прибитой от сглаза сушеной петушьей лапой, исчез в доме. - Мерлинова матушка... - только и смог пробормотать Рон, придя в себя. *** - Гарри, Гермиона! Рон! Ужин на столе! - донеслось снизу. С каждым разом миссис Уизли произносила имена Гарри и Гермионы все быстрее, так что на этот раз у нее вышло что-то вроде "Гарригермиона". Гермиона взглянула на часы - надо же, как быстро идет время, когда занимаешься чем-нибудь приятным! - и отложила в сторону свиток с написанным еще к пятому курсу эссе "Сравнительный анализ каббалистической и классической нумерологии". Правда, теперь оно стало куда длиннее: то тут, то там красовались вставки и дополнения. Дай Гермионе волю, она бы написала еще, но только академической глубины на этот раз не требовалось: профессор Макгонагалл предложила гриффиндорской старосте вместо банального чтения литературы и составления конспектов по предметам, изучать которые им предстояло на седьмом курсе, подготовить семинары для пятикурсников. И, разумеется, провести их, попробовав себя в преподавательской деятельности. Не стоит и говорить, что Гермиона с радостью ухватилась за такую возможность, начав практиковаться, раз уж так сложились обстоятельства, на Гарри. И то ли она оказалась отменным педагогом, то ли он не менее отменным учеником (хотя раньше за ним подобного не водилось), а может, не все обстояло так мрачно, как предрекали врачи, - словом, за месяц, проведенный в Норе, с занятиями с утра до ночи с перерывом на сон, еду и квиддич, они повторили практически всю пройденную за предыдущие годы школьную программу. Гермиона была горда собой, но еще больше радовалась за Гарри. - Рон, Гарригермиона! Ужинать! Да где же вы?.. Скрипнула дверь - судя по голосу, на кухню с улицы вошел Гарри, и Гермиона почувствовала, как сердце в груди разбухает от тепла и счастья. - Иду-иду! - откликнулась она и подошла к зеркалу - проверить, не появилось ли на лице дополнительных чернильных пятен. И ведь точно! Она умылась, причесалась, окинула себя критическим взглядом - памятуя о присутствии Фреда и Джорджа, на ужин стоит выйти готовой к каверзам и подначкам. Улыбнулась. Нет, так не годится. Шире. Да. Отражение в зеркале, вторя ее движениям, тряхнуло кудрями, вздернуло подбородок. Но вдруг улыбка словно треснула и, как Гермиона ни пыталась ее удержать, исчезла. Губы задрожали... Ткнувшись лбом в прохладное стекло, гриффиндорская староста всхлипнула, беззвучно и отчаянно - как и всегда в последнее время. *** Камни древней мостовой, которая, подобно змее, уже, видимо, не в первый раз сменила кожу, сияли под солнцем. Будь оно пожарче, они бы непременно раскалились добела, но в этих северных краях лето никогда не бывало особо знойным, хотя в этом году и било все рекорды. В маленькой чайной на тихой улочке недалеко от университета было прохладно и уютно, и мысль о том, чтобы выпить чашечку традиционного пятичасового чая - горячего, с сахаром и молоком, - не вызывала недоумения. Очень красивая молодая дама рассеянно изучала меню, хотя ее заказ - чай и малиновый десерт с ликером Драмбуи - четверть часа как ждал, когда на него изволят обратить внимание. Хозяйка уже подумывала, не послать ли к ее столику служанку - как знать, может, посетительница желает что-нибудь еще? Но дама, судя по всему, просто ждала - и дождалась. Звякнул колокольчик, дверь открылась, и появилась еще одна дама, очень похожая на первую: светлые волосы, уложенные с обманчивой простотой, которая требует от парикмахера невероятных усилий, точеные черты надменного лица, пронзительный взгляд из-под широких полей летней шляпки с вуалеткой и букетиком цветов на тулье. Вероятно, она доводилась первой посетительнице чайной старшей сестрой. Первая дама заулыбалась, и вторая прямиком направилась к ее столику. Они расцеловались, обменялись сердечными приветствиями - теперь, когда они стояли рядом, сходство стало еще заметней - они даже одевались похоже: цвет платьев, сумочки в тон, шляпки по последней моде, кружевные перчатки... Вторая дама велела поторопившейся к ней хозяйке принести то же, что заказала (и до сих пор так и не тронула) первая. Голос у нее был грудной и чуть хрипловатый. - Дорогая... Как я рада тебя видеть... - повторила первая, едва они остались одни. - И я, - совершенно искренне сказала вторая. - Как ты, как дела? Первая понизила голос. - Все оказалось не так плохо, как ты думаешь, все намного хуже... Мои поиски ничего не дали, а я задействовала все возможные каналы. Еще немного - и меня заподозрят... в чем-нибудь нехорошем... А в остальном все то же: все по-прежнему сходят с ума, гадая, куда ты исчезла... Пытаются найти... Правда, уже не с таким рвением. - Я и не ожидала ничего иного. Право слово, землю рыть они умеют, только вот рвения надолго обычно не хватает. Будем уповать, что скоро это закончится. Какие известия о твоем мальчике? Он поправился? Первая дама чуть побледнела, потом порозовела, сделала вид, будто пробует чай, пытаясь выгадать этим время, но вторая ждала, рассеянно перебирая перламутровые пуговки на перчатке, и не сводила с сестры глаз. - Боюсь, лечение затянется на неопределенный срок - до осени, как минимум, и неизвестно, что дальше. Доктора делают все возможное, но особого прогресса... увы... - она снова прикоснулась губами к чашке и бесшумно вернула ее на блюдечко. - Не щади средств, дорогая, ведь это же твое единственное дитя... - пристально глядя на первую пронзительными серыми глазами, заметила вторая. Та покачала головой и словно бы сжалась. Руки соскользнули со столика на колени, натолкнувшись на перевязанный лентой сверток, который, радуясь возможности сменить тему, она и выложила на столик. - Кстати, дорогая, я привезла тебе все, что ты просила. И еще вот это, - незаметное движение, и рядом с блюдечком появился - чтобы тут же исчезнуть в пальцах старшей сестры - маленький ключик. - Благодарю, - на губах второй дамы мелькнула улыбка, которую и с большой натяжкой нельзя было назвать теплой. Возникла пауза, во время которой вторая прятала ключ в сумочку и, достав зеркальце, пудрилась, а первая внимательно ее рассматривала. - Ты осунулась... - заметила она, и старшая сардонически выгнула бровь. - Странное дело, тебе это почему-то к лицу. Но знаешь, дорогая, такой оттенок помады не подходит к этому платью. Стоило взять на полтона светлей. Вторая дама оценивающе взглянула на себя в зеркало и снова бросила на первую выразительный взгляд поверх пудреницы: - Полагаешь, в подобной дыре это возможно? Они не знают слово "оттенок", у них либо есть помада, либо ее нет. Про чулки я вообще молчу. Ужасно. Я на днях порвала зонтик... Не поверишь - зацепилась за поминальную табличку на скамейке! В парке, дорогая, а не на кладбище, хочу заметить, - и кто только придумал такой варварский обычай... Дичь... Так местные не смогли толком его починить. Испакостили дорогую вещь. Младшая взглянула на нее с состраданием. - Привезу в следующий раз. Закажу в лучшем парижском магазине. - Не стоит привлекать к себе внимание. Сама посуди, зачем все это женщине, чей муж... В тот же миг снова брякнул дверной колокольчик, и она, едва не поперхнувшись, умолкла. В дверях чайной возник мужчина вида щеголеватого, но какого-то помятого - словно был на званом вечере неделю назад, да с тех пор так и не переоделся. Он лучезарно улыбался и ел глазами старшую даму. Светлые усы, похожие на изящную бабочку, севшую ему на верхнюю губу, плотоядно подрагивали. - Мистер Эндрюс... - ни одна мышца не дрогнула на лице второй дамы, однако первая моментально поняла, что сестра крайне – КРАЙНЕ - недовольна. - Простите, что нарушаю ваше уединение, - метя пол подолом светлой летней мантии и чуть прихрамывая, мужчина приблизился и резко, будто ему дали подзатыльник, склонил голову в поклоне. - Шел мимо, увидел и не смог удержаться, чтобы не засвидетельствовать свое почтение... Миссис Хайд... Вы, как всегда, прелестны... Просто прелестны... Эмммм?.. - его взгляд перепорхнул на собеседницу миссис Хайд. - Позвольте вас познакомить. Это мистер Эндрюс, - правильно истолковав смысл паузы, сообщила миссис Хайд, - смотритель библиотеки Сент-Эндрюсского университета. Моя сестра - миссис Джекил. - Безмерно рад... Я сразу понял, что это именно ваша сестра - фамильное сходство и красота просто бросаются в глаза... Миссис Хайд сдавленно засмеялась, и миссис Джекил показалось, что сестру сейчас вырвет. И не мудрено: одного взгляда на мистера Эндрюса хватало, чтобы понять - в его груди поют соловьи и распускаются розы. Любовное томленье наполнило его до отказа, глаза под заломленными бровями струились коровьей печалью, и обе дамы начали всерьез опасаться, что он вот-вот страстно замычит на весь Сент-Эндрюс. - Благодарю, вы, как всегда, сама галантность, - губы миссис Хайд тронула судорога улыбки. - Присядете? - предложила она таким тоном, что миссис Джекил поморщилась. Чашка в руке дрогнула, и она торопливо опустила ее на блюдце. - О, нет-нет, не буду мешать сестринской беседе, - спохватился библиотекарь, торопливо откланялся и, считая, что поворачиваться тылом к дамам - верх неприличия, ухитрился добраться до дверей спиной вперед, да так ловко, будто промеж лопаток у него были глаза. После этого за столиком установилось продолжительное молчание. Миссис Хайд смотрела в одну точку, и глаза ее, как показалось миссис Джекил, метали молнии. - Однако, - заметила миссис Джекил, выгнув бровь. - Не успело остыть тело супруга... Затянутая в перчатку рука хлопнула по столу так сильно, что к дамам тут же подлетела служанка, и им пришлось попросить счет. - Дорогая, - сладким и холодным голосом сказала миссис Хайд, жестом показывая, что сдачу можно не приносить, - думаю, ты понимаешь, насколько неуместна твоя шутка... - Я не шутила, - в глазах миссис Джекил не было ни капли страха или раскаяния. Похоже, ситуация ее действительно забавляла, и это вызвало у старшей сестры еще большее раздражение: тонкие ноздри ее аристократического носа дрогнули, лицо побледнело - это было заметно даже под слоем пудры. Она откашлялась и хрипловато заметила: - Вот и не пытайся. Младшая сестра взглянула на часы и поднялась. - Мне пора спешить - скоро вечерний экспресс. - Неужели ты поедешь с... - Я же не могу отсюда аппарировать, верно? - чуть раздраженно перебила миссис Джекил. - И сюда тоже. Да - я поеду поездом. Купейным вагоном, - словно в оправдание, а может, как раз наоборот, чтоб подчеркнуть всю глубину своих страданий, добавила она и поднялась. Старшая последовала ее примеру, сестры снова расцеловались - на этот раз на прощанье. - Если что потребуется, шли сову. Я тоже напишу, как только будут какие-нибудь известия. - Любые известия, дорогая, любые, - напомнила миссис Хайд. - Конечно. Счастливо оставаться. Звякнул колокольчик, и вторая дама осталась одна. Проводив взглядом миссис Джекил, она снова достала из сумочки пудреницу и, глядя на себя в зеркало, задумалась на миг, что же не так в этом тоне помады. Холеной рукой с длинными пальцами, на одном из которых красовался не по-женски крупный перстень ("Единственная память о покойном супруге, мистер Эндрюс"), поправила шляпку с вуалью; взяла зонтик и, улыбнувшись напоследок хозяйке, покинула чайную. Однако едва выйдя на улицу, Люциус Малфой стер с лица всякое подобие улыбки, с ненавистью взглянул на солнце, на небо, на проклятую улицу этого проклятого городка и неспешно, чуть покачивая бедрами, отчего юбка игриво вилась вокруг щиколоток, направился в сторону гостиницы.