Охотник

Никогда в жизни Невилл так не боялся наступления полнолуния. Пожалуй, только ужас профессора Люпина в преддверии оного мог сравниться с чувством, которое с каждым днем все крепче брало за горло бедного Лонгботтома. С холодеющим сердцем в груди он заглядывал в лунный календарь по утрам, а по вечерам смотрел в небо, где луна неумолимо округлялась, суля ему... Невилл не хотел даже представлять, что может сулить ночная встреча с неведомыми обитателями Запретного Леса. Вместо этого он подхлестывал себя наказанием за ослушание, которое его, несомненно, ожидает, если он не придет, как было велено. Легче не становилось. Роковой день - точнее говоря, ночь - настала гораздо раньше, чем он надеялся. Накануне Невилл почти не спал, что было днем, не помнил - тот пролетел в один вздох, но стоило наступить вечеру, и минуты потекли часами, истязая неотвратимостью грядущего. Делали они это вместе с луной, не знающей милосердия и сострадания ни к мертвым, ни ко все еще живым. Рыхлая, багровая, она тяжело вывалилась из-за гор и замерла, едва приподнявшись над хребтом, словно на этом силы ее иссякли. Выбраться из замка оказалось проще простого: Рон и Гарри не делали секрета из своих ежевечерних прогулок (хотя предпочитали не афишировать их причин), и когда Невилл обратился к ним с просьбой помочь ему выйти наружу после отбоя, друзья хоть и посмотрели удивленно, но лишних вопросов задавать не стали. В конце концов, они и сами нечасто удовлетворяли чужое любопытство. Невилл уселся на метлу у Гарри за спиной и уставился ему в загривок, еще влажный после вечерней тренировки (в преддверии первого матча капитан Гриффиндора гонял команду так, словно предстояла не рядовая игра с Равенкло, а суперфинал европейской суперлиги), ухватился покрепче и уже через пару-тройку минут сходил на луг у дышащего тайнами и предчувствием холодов Запретного Леса. - Не ждите меня, - торопливо сказал он, хотя никто об этом и не заикнулся. - Возможно, я задержусь... - он подумал о причинах, по которым может задержаться, и почувствовал, как ледяной холодок пощекотал под мышками тоненькими колючими пальцами. - Профессор Спраут... Научная работа... Дипломный проект... - последние слова он произнес жалобным шепотом. - Ясно, - равнодушно кивнул Рон и поднялся в воздух, но, видя, что Гарри медлит, притормозил. - Тебя, если что, когда обратно ждать? - спросил Гарри. Ледяной ком за шиворотом Невилла растаял и заструился по спине благодарным потом. - Думаю... Да, - уже уверенно произнес он, - к утру вернусь. Обязательно. - Смотри - если что... - Ага. Если что - непременно. Спасибо. Лес зашелестел над головой и Невиллу вдруг до боли захотелось, чтобы Гарри и Рон пошли с ним. Осознание того, что это невозможно, накрыло, как саван. Невилл съежился. - Ну, смотри - если к утру не вернешься... - Гарри оттолкнулся от земли, и ветер сорвал последние слова у него с губ, отбросив их далеко в сторону - туда, где Невиллу было не достать-не услышать. Через несколько секунд однокурсники растворились в темноте - они ли пролетели на фоне угрожающе завалившейся на бок луны, а может, это у Невилла от перенапряжения перед глазами уже мушки заплясали, - непонятно. Он со вздохом повернулся к стене Леса, который тут же навалился ему на плечи и вдавил в землю чуть не по колено - ноги враз отнялись. - Ничего-ничего... Зато завтра... Завтра в это время все уже будет позади... - голос задрожал, и сам факт наступления завтрашнего дня уже не показался неопровержимым. Лично для него. Судорожно вдохнув, Невилл резко и решительно выдохнул, расправил плечи и сделал первый шаг. Потом - второй. Потом третий. А на четвертом впереди забрезжил Поток - необыкновенно, удивительно яркий и искрящийся - наверное, из-за полнолуния, хотя вполне возможно, что просто на фоне ночи. И стоило Невиллу приблизиться, как страх и холод отступили, сменившись уверенным покоем. Теперь он знал - ничего не случится, поэтому не испугался ни хруста за кустами, когда он отшагал по Лесу столько, что уже не знал, в какой стороне Хогвартс, ни белесых бесформенных дымков, покачивающихся вдоль Потока над самой землей. Сияющая чистым золотом, река становилась шире и полноводней, она ныряла в овраги и вползала вверх по их склонам вопреки всем законам тяготения. По берегам стояли не тронутые осенним увяданием деревья. Невилл шел, все глубже и глубже проваливаясь в темноту. Вот ему уже не удавалось различать очертания мира вокруг, несмотря на лившийся от Потока яркий свет. Эта слепота, заставлявшая его переводить глаза на дымки под ногами, словно занавес осеннего безмолвия, застилала разум. Шаги за спиной звучали то громче, то тише - невидимый сопровождающий время от времени то начинал отставать, то прибавлял шаг и догонял, нимало не намереваясь скрывать сам факт своего присутствия. Потом впереди засерел просвет - деревья стали реже, и Невилл очутился на поляне, во всю ширь которой раскинулось золотисто-зеленое озеро, рассеченное темной венкой настоящего ручья. Посредине, как дырочка на зеркале, лежал островок. Будь с ним Гарри или же Сириус, они бы немедля узнали это место, да если бы год назад сам Невилл не так перепугался во время встречи с нимфами, он бы тоже... А впрочем, это ничего бы не изменило: нимфы ушли еще весной, и сейчас там, где стояла Обитель, искрился Поток. ...Пришел... - дохнуло над головой. Невилл встрепенулся, но над ним не оказалось ничего, кроме луны, по-прежнему багровой и распухшей, как утопленница. Белесые тени, сопровождавшие его во время путешествия, сползлись в одну большую дымную каплю, которая сначала тяжело растеклась по земле, потом задергалась, затрепыхалась и медленно поднялась, вылепившись в фигуру. Она стояла, покачиваясь из стороны в сторону, как только что научившийся держать равновесие ребенок. Невилл молча ждал, не испытывая ничего - ни страха, ни желания убежать, ни любопытства - вообще ничего. Наконец, существо замерло - кажется, не без участия Потока, потому что молочная белизна «тела» дымно замерцала. Из груди отпочковалось нечто вроде руки, вытянулось в направлении «воды», зачерпнуло ее «горстью» и бережно, медленно, не пролив ни капли, поднесло Невиллу ко рту. ...Испей, - почувствовал он, и послушно склонился к таинственной ладони, начав пить из нее, по-детски вытянув губы трубочкой. Потом он много раз возвращался к этому мгновению, спрашивая себя: а был ли у той «воды» вкус? И каждый раз приходил к заключению, что нет, вкуса не было, но было ощущение. Ощущение, как с каждым глотком меняется и он сам, и все вокруг. Невилл искоса взглянул в сторону и убедился, что настоящий, реальный мир никуда не делся - не стали полупрозрачными деревья, не исчезло озеро или ручей. Но приладившись ко всему тому, что было Невиллу знакомо, с такой легкостью, будто они всегда существовали вместе, новый мир встроился в старый. ...Они всегда существовали вместе, - понял Невилл, снимая губами последние капли с ладони, теперь обретшей плоть - приятно-прохладную, как у камня или дерева. ...Теперь ты видишь, - пришло поверх шума ветвей деревьев его мира и безмолвия мира чужого. Он поднял голову, не без трепета готовясь посмотреть на существо перед собой. Если то, что находилось на предполагаемой голове, являлось глазом, то и оно смотрело на него в ответ, мерцая сквозь рваную прорезь то золотом, то изумрудной зеленью. «Кто ты?.. Как...» - хотел спросить Невилл, но вдруг понял, что голос, который прозвучит «тут», «там» никто не услышит, равно как и... Осознание пришло с удивительной ясностью: равно как и он сам не слышит сейчас ни единого звука оттуда. Он зачем-то потянулся за палочкой, но та оказалась неподъемно тяжелой - Невилл взглянул вниз и, наверное, даже ахнул от удивления: ее окружало такое же облачко, как и те, что слились в фигуру, стоявшую сейчас перед ним. В этот миг существо опять заколыхалось и распалось на тысячу клубочков, сразу же выстроившихся один за другим, как будто призывая отправляться восвояси. Взглянув напоследок на небо, на ноздреватую луну, сменившую багрянец на напряженный оранжевый цвет, Невилл пустился в путь. За спиной захрустел сучками невидимый провожатый. Время и пространство вновь утратили очертания - Невилл не понял, сколько шел, но когда последний дымок оказался за спиной, Хогвартс уже не выглядел провалом в черном небе. Величественный, устремленный ввысь, свысока взирающий на самое время, он смотрел прямо на Невилла сквозь вертикальный прищур стрельчатых окон. Стены и башни чуть колыхались, словно от глубокого, сонного дыхания, а если присмотреться повнимательнее, то можно было почувствовать едва угадываемое биение… Сбоку что-то шевельнулось, Невилл оглянулся. Кажется, в дупло на ближайшем дереве юркнуло одинокое облачко, и взглянул пронзительными, в рыжую крапинку, глазами куст боярышника. Невилл перевел взгляд на школу, но стены снова были просто камнем, а окна – темными провалами. Он зашагал сквозь ледяной туман поля, прокрался через двери и коридоры, разбудил сладко всхрапывающую Полную Леди и, не ответив на негодующее квохтанье, быстрой и не по-лонгботтомовски решительной поступью поднялся в спальню семикурсников. А там, не раздеваясь и едва успев нога об ногу разуться, провалился в сон, где не было ничего, кроме мерного колыхания зеленых искр. *** Северус Снейп склонился над столом в своей комнате. В ней ничего не изменилось со времени нашего последнего посещения... Хотя нет, позвольте - очень даже изменилось: улетел на поиски пропитания брошенный хозяином на произвол судьбы ворон; надкушенный пирожок на тарелке окончательно окаменел под грудой исписанных пергаментов. Даже плесень на нем - и та засохла. Стопка непроверенных студенческих работ стала выше и угрожающе кренилась на один бок, прибавилось свитков с цифрами, равно как и книг разной степени древности, ветхости и толщины - теперь, когда профессор склонялся над рукописью, свисавшей через стол до самого пола, его уже не было из-за них видно. Во всяком случае, мимоходом заглянувший в кабинет вопреки всем запретам профессор Гатто никого не заметил и, напевая арию охочего до женского пола герцога из «Риголетто» - «La donna e mobile qual piuma al vento...» - нырнул в стену, пофланировав дальше. Эта ария осталась единственным напоминанием о днях былых: после женитьбы игривый итальянец утратил резвость. Плакса Миртл обладала не по внешности пылким темпераментом, и сил на пакости у покойного преподавателя «Скуолы Маджика» не оставалось, к нескрываемой радости всех обитателей Хогвартса за исключением Филча. Но что делать - Филч всегда был исключением. Поглощенный своим занятием, профессор Снейп незваного гостя тоже не заметил: он только что завершил длиннейшую цепочку вычислений и потянулся к свитку недельной давности - сверить результаты. Даже не слишком внимательный наблюдатель заметил бы, что рука профессора подрагивает, и не только усталость являлась тому причиной. Недели кропотливого труда и бессонных ночей, не говоря уже о годах угрызений совести и лжи всему миру и самому себе, стояли на карте. Двумя не зависящими друг от друга способами он пытался высчитать коэффициент, который бы учитывал то, что переносимая анима принадлежит не самому человеку, а его потомку. Если у него все получилось, можно переходить к практической части опытов, в которой... Рука Снейпа задрожала так сильно, что он сам это заметил. Какая же именно часть Лили в ненавистном Поттере-младшем?.. ...ненавистном?.. Что поделать, мастер зелий больше не мог думать так, как думал предыдущие семнадцать лет, однако думать иначе он не умел. Тем больше было резонов и вовсе отказаться от посторонних размышлений, выводя ряды цифр и формул мелким почерком - час за часом, день за днем, неделю за неделей. Ему иногда даже казалось, что если он остановится, то умрет, как от нехватки воздуха. Но вот, труд окончен, и если он прав... Если только он прав... То, возможно, совсем скоро... Снейп невольно повернул голову к резному шкафу в углу, вместо ручек на дверцах которого хищно распахнули клювы грифоны. Там под замком хранилась заветная склянка, а если нажать пальцем на центральный цветок в резьбе на правой дверце, то шкаф сдвинется в сторону, и за ним откроется ход, ведущий в святая святых - личную лабораторию мастера зелий. Но это позже, много позже. Не доверяя палочке, Снейп осторожно развернул второй свиток, положил его рядом с только что законченным и взглянул на итоговое выражение. Перевел взгляд на первый. Потом снова на второй. Сравнил, еще пару раз перебежав глазами туда-сюда. Откинулся на стуле, уставясь на стену, где висела гравюра с изображением страшного суда и мук грешников. Неровное пламя свечи придавало изображению очень правдоподобный вид. Снейп потер перепачканными кровью и чернилами пальцами лоб, оставляя на нем багрово-сизые разводы. И вдруг сделал то, что никто никогда не видел, а если б и увидел, не поверил бы собственным глазам и опрометью кинулся бы к мадам Помфри за сильнодействующим средством от галлюцинаций: мастер зелий, профессор Хогвартса Северус Тобиас Снейп, тридцати восьми неполных лет от роду, заулыбался. Уголки его губ, непривычных к такому положению, подрагивали, когда он смотрел на свежевыкованный собственными руками ключик к счастью, которое много лет назад собственными руками же и уничтожил. Снейп закрыл слезящиеся - возможно, от усталости, хотя кто поручится? - глаза и мгновенно уснул в той же позе: сидя за столом, уронив голову на грудь и безвольно свесив стертые до кровавых мозолей, перепачканные чернилами руки. *** Иан Рокс запыхтел, сделал ход и выжидательно уставился на своего противника. Тот сидел, сложив бледные, напоминающие анемичных пауков руки на коленях, и смотрел на доску с тем чуть тревожным предвкушением, с каким ребенок ждет, когда мать откроет дверцу буфета, где стоит вазочка с конфетами. Глазки-то у тебя, конечно, добрые... А вот рубашечка смирительная... Стоило суконной подложке коня коснуться шахматной доски, как алые глаза мистера Мэрилина ярко вспыхнули, он облизнулся и моментально сделал ответный ход. Мистер Рокс досадливо поморщился: а он-то надеялся, что фокус удастся... Выставил слона в соблазнительную позицию, которая на деле являлась хитроумной ловушкой - черные бы уже не знали спасения, и шаг за шагом привели своего короля к неизбежной гибели. Но кого он хотел обмишулить? Почти три месяца ежедневных партий позволили мистеру Роксу прийти к выводу, что перед ним - один из проницательнейших и хитроумнейших шахматистов, которые когда-либо существовали на белом, мать его, свете. Талант. Самородок. Гений. ...и псих гребаный. Увидев на лице одного игрока гримасу, а у другого искреннюю, почти детскую радость, зрители, которых собрала сегодняшняя партия - на улице шел дождь, поэтому ежедневную прогулку отменили, - на разные лады выразили свое одобрение: мисс Кларк захлопала в ладоши и запела рождественский гимн (единственное, что держалось в ее памяти помимо собственного имени и дня рождения Уинстона Черчилля), мистер Мюллер пустил по подбородку дорожку слюны, а Элрик Хорнби, попавший в клинику только на прошлой неделе, начал раскачиваться с удвоенным усердием. Кто-то даже громко захохотал, но подбежавший санитар мгновенно пресек это безобразие, откатив в сторону пару кресел, и продемонстрировал увесистые кулаки - точную копию кулаков главного врача. Игрокам он послал мрачный взгляд: мол, будете еще баламутить народ, разгоню вас к чертовой матери, и плевать я хотел, что там вам наразрешали! Мистер Мэрилин виновато сжался и на скорую руку, почти не размышляя и, кажется, даже не глядя на доску, поставил мистеру Роксу мат. Разочарованно кряхтя, Рокс сгреб фигуры в доску и тряхнул ей, мечтая таким образом положить конец нескончаемой череде неудач. - Еще разок? - спросил он, но мистер Мэрилин развел руками: - Не могу. Извините, но доктор Рольф просил прийти к нему в кабинет. - Наш гребаный Хряк?.. Ну-ну. Смотрю, ты к нему что-то зачастил, - прислушиваясь к грохоту перекатывающихся фигур, заметил Рокс. - Он хороший, - уверенно сказал пациент. - Он мне помогает. Нужно только немного потерпеть сначала. А еще у него очень вкусный чай. И сливочная помадка, - он застенчиво потупился. - Помогает?! - Рокс схватился за живот, забыв про шахматную доску, и ткнул себя под ребро острым углом. Теперь он хохотал и кряхтел от боли одновременно. - Да скорей черт лысый перекрестится, чем это свиное рыло сделает что-то для других! - Зачем вы так говорите? - пожурил товарища пациент. - Он добрый. У Рокса на глазах выступили слезы. Мисс Кларк испуганно посмотрела на него и снова запела рождественский гимн. - Не могу-у... Умори-ил... А ты, оказывается, шутник, красноглазик... «Добрый» - ах-ха-ха… Тут в дверях, ведущих в гостиную, снова показался санитар, и Рокс моментально сделал серьезное лицо: - Сиди тихо, - пояснил он пациенту. - А то сейчас... - он сделал жест, будто перерезал себе горло. - Этот хмырь еще и патологоанатомом работает. Не веришь? Глянь, какая рожа злобная. Он даже глазами так делает - «морг-морг». Мистер Мэрилин, как ему и было велено, посмотрел на сурового санитара и вздрогнул, что, с учетом его собственной внешности, Рокса только раззадорило. - Будешь дергаться - первым окажешься у него на столе. Куда тебя Рольф, тудыть-растудыть его гребаную душу, уж будь уверен, всяко определит. И тогдааааа… - Рокс многозначительно приподнял брови. - Но он сказал, что я поправлюсь... - робко возразил пациент. - И все будет хорошо... - Поправишься, поправишься... Вот отправишься на тот свет - там и поправишься. Рольф, поди, до неба скачет - нашел себе экземплярчик для опытов. Больно? - шепотом спросил он с напряженным любопытством. - Больно... - признался пациент. - Э-эх, бедолага... А ты - «помадка»... Пациент растерянно замер, сжимая-разжимая лежащие на коленях кулаки. Вдруг на глазах его выступили слезы. - Я думал, что он хочет мне помочь... - безгубая прорезь рта задрожала. - Что он мой друг... - Черту лысому он друг. И думает только о своей гребаной заднице - как бы влезть на стул повыше, чтобы ее лизало побольше народу!.. Эх ты... - Рокс удержался от порыва погладить пациента по гладкой, как биллиардный шар, голове. - Дурачок. Купился... - Я думал... - лицо пациента стало мертвенно-белым, на гладком лбу вздулась вена. Кулаки сжались так, что Рокс испугался, что услышит хруст крошащихся костей. Завибрировали стекла. Надулась, как от сквозняка, занавеска. - Эй, ты чего? - не на шутку испугался Рокс, как никто другой зная, что от этих психов можно ожидать всего. Стоило его недавнему партнеру по шахматам поднять голову, голос Роксу отказал: алый, полный нечеловеческой, запредельной ярости взгляд проткнул навылет, так что торкнулось из груди сердце, а в голове что-то завибрировало и напряглось. С грохотом упала на пол шахматная доска. Раскатились в разные стороны фигуры. Рокс дернулся, силясь встать со стула, но ноги уже не слушались, и он сковырнулся на ковер - попытался отползти, не в состоянии вырваться из липких лап ненависти, девятым валом прущей прямо на него. И когда сердце уже висело на тонюсенькой ниточке, и грудь свело, и от удушья начало темнеть перед глазами, пациент вдруг ткнулся лицом в ладони и громко, навзрыд, заплакал. В этот миг в голове мистера Рокса что-то зазвенело и лопнуло, и он распластался на полу, вытаращив уже не видящие глаза и разинув рот в беззвучном вопле боли. Он не шевельнулся, когда мрачный санитар, подхватив трясущегося от рыданий мистера Мэрилина под мышки и колени, как ребенка, вынес его из гостиной. Он не смог объяснить, что случилось, второму санитару, вошедшему следом за первым, потому, что больше не понимал, что ему говорят. И что обращаются именно к нему, он тоже не понимал: предметы, люди, лица утратили имена, названия и смысл, став томительными, непонятными звуками. Когда, сообразив, что с Роксом тоже не все в порядке, его подняли с пола, то на ковре, где он лежал, обнаружилось большое мокрое пятно. Точно такое же пятно было и на его штанах. - Похоже, инсульт, - равнодушно заметил дежурный санитар, в помывочной комнате срезая с Рокса сырое белье. - Уж лучше б сдох, - так же равнодушно отозвался второй, закрывая кран. - Теперь одним лежачим будет больше, - он бросил Рокса, точно пластмассовую игрушку, в наполненную холодной водой ванну. - Это ненадолго, - фыркнул первый. - Будет нашему Хряку новая морская свинка. К счастью для себя, этого мистер Рокс тоже не понял. *** Трейси исподлобья смотрела на Кевина, делая вид, будто повторяет домашнее задание по зельеварению, - назавтра Снейп обещал контрольный опрос. Кевин чинил перья и время от времени косился на Дженнифер Грин. А Дженнифер никакого вида не делала и ни на кого не косилась: покусывая большой палец и шмыгая носом от избытка чувств, она самозабвенно читала «Ромео и Джульетту». Книга попалась на глаза, когда она брала в библиотеке методичку по Заклинаниям вместо потерявшейся. Каким образом художественная книга, да еще и маггловская, затесалась в учебный отдел библиотеки, не знала сама мадам Пинс, однако при беглом просмотре в пьесе некого хм-м... Уильяма Шекспира… особой крамолы не обнаружилось: …хм… дуэль… - смотрительница библиотеки пролистнула еще несколько страниц. «Begot of nothing but vain fantasy, Which is as thin of substance as the air And more inconstant than the wind». …А слог неплох… Пожалуй, детям есть чему поучиться, - и это все решило, к тому же, после очередного побега букв у нее было предостаточно работы, потому, далее в сюжет не вникая, она разрешила третьекурснице ее взять. - Все учишь? - прозвучало у Трейси над ухом. Она судорожно дернулась, но это был всего лишь Ян Эберкомби. - Можешь расслабиться, мне Селлер из Хаффлпаффа сказала, что контрольная - полная халява. У них вчера была. И вопросы, говорит, легкие, и записями Снейп пользоваться позволял. Кого-то с учебником поймали, так он даже баллов не снял, представляешь? Просто велел убрать - и все. - Эй, ты точно про Снейпа говоришь? Три дня назад он у нас такое устроил - еле ноги унесли! Рвал и метал!.. - Да не может быть! - Зуб даю! - С ума сойти! - А у нас, а у нас! Он освободил от опроса Джинни! И знаете, почему? «Потому, - говорит, - что не хочу в очередной раз видеть рыжую уизлевскую шевелюру!». Представляете? Зачел тему за просто так! - Точно-точно, он в последнее время вообще какой-то странный, - наперебой загалдели гриффиндорцы. - ...постоянно придирается... - ...ему на все наплевать... - ...как на голову ушибленный... - ...и страшный, - пискнул Ардон МакАллистер - застенчивый и очень впечатлительный первокурсник, недавно начавший принимать участие в общих разговорах. - Лицо, как у мертвеца, глаза красные, весь в черном... - ...как есть вампир, - Джек Хупер взмахнул мантией и оскалился, делая вид, будто сейчас кого-нибудь укусит. - Только людей пугать. Роберт Камминг, который в ожидании заседания комитета по подготовке Дня Всех Святых рассеянно листал каталог и сейчас рассматривал хит сезона - золоченые песочные часы с секундной струйкой, встрепенулся: сработал рефлекс на слово «пугать». - Насчет вампира это ты в точку, - Дин Томас оторвался от листа бумаги, на котором делал наброски гостиной в разных ракурсах. - Ох, сколько он у меня крови выпил... - Ой, да ладно! - повела плечом Лавендер. - Не тебе ли он только вчера поставил «Исключительно хорошо» за эссе, которому в базарный день кнат цена? - Должна же была когда-нибудь и у него проснуться совесть, правда? - Дин прищурил один глаз и вытянул руку, карандашом проверяя пропорции. - Так что радуйтесь, малыши, и не задавайте лишних вопросов, за что вам такое счастье, а не то - фьють! - только его и видали! Услышав «малыши» Кевин поджал губы и встал, намереваясь уйти, чтобы избежать оскорблений от старшеклассников, которые вечно о себе что-то мнят. Заметив его движение, сидевшая в кресле напротив Дженнифер подняла голову и улыбнулась такой рассеянно-нежной улыбкой, что Кевин тут же плюхнулся обратно. А она, ничего не видя из-за стоящих в глазах слез, шевельнула губами, прошептав вслед за Джульеттой: «И за твое здоровье пью, Ромео!», еще раз хлюпнула носом, перевернула страницу и опять погрузилась в чтение. Трейси отвернулась: ну сколько, сколько можно терзать себя несбыточными надеждами? Кевин всегда видел в ней только товарища - он никогда и ни за что... - Чего киснешь? - оказывается, Эберкомби никуда не ушел. - Завтра твоя очередь призывать райских птиц, нагуливай настроение давай, а то тебе и вот такусенькой, - он сдвинул пальцы до размера муравья, - не подманить... - Да отстань, - буркнула Трейси. Она сгребла учебники и, не обернувшись, чтобы проверить, не смотрит ли кто ей вслед, ушла наверх. Вслед ей смотрел, растерянно скребя пятерней в затылке, только Эберкомби. В тот самый миг, когда она, задернув полог, упала на кровать, собираясь всласть наплакаться из-за судьбы-злодейки, отнявшей у нее одновременно и лучшую подругу, и друга, дверь в гриффиндорскую гостиную открылась. Вошел Гарри, за ним - Рон и крайне встревоженная Гермиона, то и дело забегающая вперед и заглядывающая Гарри в глаза. Сегодня во время игры между Слизерином и Хаффлпаффом, которой открывался школьный турнир, ему вдруг стало плохо и, вскрикнув от боли, он упал с лавки. К сожалению, в это время на стадионе стоял неимоверный гвалт - Рон, следивший за игрой, заметил, что Гарри больше нет рядом, только тогда, когда, обернувшись, собрался поделиться мнением по поводу нового стиля игры слизеринцев. В итоге, как Гермиона ни пытала, он не смог толком объяснить, что стряслось. Сам Гарри упрямо твердил, что ничего у него не болит и не болело, - просто какой-то вспышкой ослепило, только и всего. - Гарри, но ты упал! - упорствовала Гермиона. - Равновесие потерял. От неожиданности. Ну правда, Гермиона, хватит уже. Подумаешь – упал-ушибся. Он покосился на лестницу, ведущую наверх, потом на друзей, немного потоптался и все-таки сел на диван под портретом Пия Пустоголового. - Хватит, - уже тише сказал он и посмотрел на нее тем особым, появившимся у него после памятной прогулки взглядом. Гермионе сразу захотелось умолкнуть и начать слушаться. - Но мадам Помфри сказала, что сотрясения нет... - пробормотала она. - Потому что я просто упал, понимаешь? Я не спрыгивал с трибуны. Я не бился об нее головой. Я просто потерял равновесие в давке. Рон не даст соврать - я и до лазарета сам дошел. Знал бы, что из этого раздуется такая проблема… - Но честное слово! - жалобно сказала Гермиона. - Честное слово, - не терпящим возражений голосом сказал Гарри и приглашающе похлопал по дивану. Она села рядом и в очередной раз потрогала ему лоб. Прохладный. ...Даже слишком прохладный, - и следом подумала, будет ли прилично проверить температуру еще и губами. Подставляясь теплу ее ладони, Гарри улыбался, однако он был далеко не так счастлив, как мог бы. Он сейчас думал только о том, как не испугать друзей еще больше и не усугубить чувство вины, от которого - судя по лицу - страдал Рон. «Мало того, что не уследил за другом, но даже и объяснить толком, что случилось, не смог», - было написано крупными буквами у него на лбу. Бедный Рон так расстроился, что даже забыл посмотреть, нет ли в гостиной Станы. Гермиона тоже ела себя поедом, что не пошла на стадион. На то существовало достаточно много вполне оправданных, казалось бы, причин. Во-первых, который день лил дождь, к полудню превратившийся в осеннюю грозу, мрачную, страшную и холодную. Во-вторых, она была не таким уж фанатом квиддича, чтобы в первых рядах нестись на матч, в котором не принимал участие Гарри, а в-третьих, после вчерашней случайной встречи с Малфоем меньше всего на свете ей хотелось видеть слизеринца и слышать любое упоминание о нем. Все началось с лестницы в Западную Башню, которая разворачивалась в нужном направлении только в шесть пополудни. Гермиона опаздывала и бежала со всех ног, вскочив на последнюю ступеньку, когда лестница начала отшвартовываться от площадки, чтобы отправиться в медленный путь наверх, обычно занимавший минут десять. Конечно, до Западной Башни можно было добраться и традиционным путем, но, во-первых, это заняло бы чуть не втрое больше времени, а во-вторых, Гермиона к вечеру так устала, что и на ногах-то держалась с трудом - какие уж тут переходы-подъемы. Наверное, именно из-за усталости она не сразу заметила своего спутника - двумя десятками ступеней выше, привалившись спиной к перилам, стоял Драко Малфой. Стоял и смотрел на нее. Гермиона раздосадованно оглянулась, но лестница уже начала двигаться, и прыгать вниз выглядело чистым самоубийством. Кроме того, благодаря опять же Малфою, она с некоторых пор боялась высоты. Он отклеился от перил, пару раз перекатился с пятки на носок и начал медленно спускаться. Не желая чувствовать себя загнанной в угол дичью, Гермиона пошла навстречу, пока их не разделили две ступени - граница, пересечь которую никто не решился. Малфой, как всегда, вызывающе молчал, ожидая, когда у Гермионы сдадут нервы, но сегодня она устала настолько, что на раздражение не хватило сил. Она посмотрела на него снизу вверх, и когда он промолчал, отвернулась. Мимо медленно плыли лестничные пролеты, пустые залы, освещенные таинственным светом, темные ответвления коридоров, куда бегали побояться младшеклашки. Кое-где входы были заклеены крест-накрест, и вверху тускло светились надписи «не пересекать», «опасно», «не исследовано», «смертельная опасность!». - Как дела? - сдавшись, начал светскую беседу Малфой. - Прекрасно, - прозвучало в ответ. У Драко возникло такое чувство, будто он сделал шаг наверх по лестнице, а ступеньки уже кончились. Он был полон воинственного задора, но воевать, получается, не с чем. - Как Поттер? - тем не менее, не отставал он. - Прекрасно. Они помолчали. Гермиона смотрела в сторону и мрачно думала, когда, наконец, появится эта чертова башня. - Могла бы для приличия спросить, как поживаю я, - с тенью былой издевки в голосе заметил слизеринец. - Меня это не интере... - ...я бы, в отличие от тебя, продемонстрировал хорошее воспитание и поддержал беседу, способную скрасить минуты путешествия, - будто не слыша, продолжил он, не дав ей договорить, и с нажимом добавил, зная, что следующее слово уж точно попадет в яблочко: - Гермиона. - Говорила же - не смей называть меня по имени, – огрызнулась она, не успев себя одернуть. - С каких это пор старосту школы запрещено называть по имени? - он приподнял белесую бровь. - И разве я сказал что-то предосудительное, оскорбляющее твою девичью... - белесая бровь выгнулась, - честь? А, Гермиона? - Не. Смей. Называть. Меня. По. Имени, - понимая, что правда на его стороне, она постаралась, чтобы слова прозвучали как можно более бесстрастно. - И почему же? Она промолчала. - Возможно, ты как староста школы решила внести в правила нотку новизны и разработала табель о рангах? Как же мы должны к тебе теперь обращаться? Мисс Школьная Староста? Мисс Гриффиндор? Наша Госпожа? Не снять ли мне с тебя пару очков за превышение полномочий, а? Мисс Гриффиндор? Гермиона передернула плечами. - Удивительное дело, Малфой: что бы ты ни сказал, все звучит настолько мерзко, даже мое собственное имя... И как тебе только удается превратить в грязь все, к чему прикасаешься своими руками и языком?.. Предложение прозвучало как-то двусмысленно. Малфой оценил, что она это тоже поняла, и восторжествовал. Мяч был на его поле, и в чем-чем, а в оскорблениях и двусмысленностях он чувствовал себя как рыба в воде. - Ну, куда уж мне до Святого Поттера. Он у нас, к чему ни прикоснется - руками или языком - все делает и чище, и светлей. Чтобы не видеть самодовольного торжества на лице Малфоя и не позволить ему увидеть вспыхнувшие щеки, Гермиона отвернулась и поклялась до конца поездки не проронить ни слова. Через полминуты молчания, во время которых Драко ждал ответа, роли поменялись: она полностью взяла себя в руки, а он от нетерпения начал переступать с ноги на ногу. - Что молчишь, Гермиона? Вспоминаешь, как у него получается получается лучше, руками или языком?.. Это было чересчур даже для него. Малфой это знал, но ему было наплевать. Если он скажет ей мерзость, она ответит мерзостью, за это он сделает ей больно, и тогда она в ответ тоже сделает ему больно, и эта боль заглушит другую, которая никуда не уходила. Но он ошибся. - Если б ты только знал, как гадок, как смешон сейчас... - Гермиона наконец-то увидела наверху факелы лестничной клетки Западной башни и начала подниматься. - Как только тебе не надоедает постоянно унижаться, неужели не понимаешь, что... В следующую секунду плечо сжали стальные пальцы. Рывок - и она уже нос к носу с его белым лицом. Сейчас Малфой стоял ступенькой ниже, и теперь их глаза оказались на одном уровне. Ее - испуганные карие, его - светло-серые, всю радужку которых заняли расширившиеся зрачки. - Унижаться?.. - даже не прошипел, а просвистел он сквозь стиснутые, того и гляди, раскрошатся, зубы, острые, как у хорька. - Унижаться?! Думаешь, возможно унизить меня больше, чем ты - все вы - меня уже унизили? За моей спиной смеется вся школа, мать никак не может решить, что лучше - запереть меня в Имении или же в клинике, меня презирают собственные однокурсники, а, к черту всех - я сам себя презираю и ненавижу, я не могу себя понять, мне жить - слышишь, ты! – да ты ж меня наизнанку выворачиваешь, мне из-за тебя вообще жить не хочется! - он отпрянул, сообразив, что открыл куда больше, чем нужно, куда больше, чем еще минуту назад понимал сам. Гермиона совсем, СОВСЕМ не хотела этого знать. Она сшибла его руку и побежала вверх, но Драко не стал ее ни удерживать, ни преследовать. Его точно парализовало. Ноги стали тяжелыми и неустойчивыми, точно их налили водой. Он посмотрел в темноту за перилами. Внезапно мысль о том, что можно одним прыжком положить конец всем мукам, не показалась ему абсурдной. Правда, Гермиона об этом не подозревала - она перескочила на площадку, заметалась и не без труда вспомнив, зачем ей вообще сюда понадобилось, кинулась в нужный коридор. Лестница стояла тут только полтора часа, после чего отправлялась в обратный путь - нужно успеть. ...Но если... - она вздрогнула и прибавила шагу, - если обратно придется возвращаться с Малфоем... К счастью, когда спустя полтора часа Гермиона опасливо выглянула из-за угла, слизеринца на лестнице не наблюдалось. К концу путешествия гриффиндорская староста взвесила все «за», «против» и «воздержались» и пришла к единственно правильному в данной ситуации решению: к черту Малфоя вместе с его истериками, Слизерином и слизеринцами. В конце концов, сам во всем виноват. Это раз. И ее, Гермиону, это вообще не касалось. Ничуть. Это два. Ей сейчас хватает проблем, чтобы добровольно ввязываться еще и в чужие. Тем более – малфоевские. И вообще, с учетом того, сколько и чего они все навидались от слизеринского хорька, стоит порадоваться, что зло наконец-то получило по заслугам. Бонус. Вот. Сплошные плюсы. ...господи, да кого я обманываю… Словом, она решила сократить до минимума количество пересечений с Малфоем, что, как мы уже говорили, стало той итоговой причиной, почему она не пошла на сегодняшний квиддичный матч. ...- Э-эй! Так что насчет Хеллоуина? - нетерпеливо спросил Гарри, отрывая Гермиону от размышлений, можно ли проверить у него губами температуру. - Ты вроде хотела что-то обсудить насчет Хеллоуина, - пояснил он в ответ на недоумевающий взгляд. – Просто мне нужно… - А, ну да... Портрет, ведущий в гриффиндорскую гостиную, снова отодвинулся, и вошли Невилл, а за ним - Джинни со Станой. ...Они совсем сдружились, - отметила Гермиона, с радостью уцепившись за новую мысль, и подумала, что это ужасно здорово: тепла семьи Уизли сполна хватит на всех - и на Стану, оставшуюся без дома-без родных, - тоже... Гермиона неосознанно прижалась плечом к Гарри - так остро захотелось избавиться от ощущения одиночества и... ответственности за все по незнанию или глупости совершенное когда-то. Больше не хочу с ним расставаться. Я так устала бояться... Так устала его терять... Стоило Стане появиться, Рон просветлел лицом и оставил Гарри и Гермиону вдвоем - если, конечно, можно остаться вдвоем, когда в гостиной разговаривали, учили уроки, читали и просто бездельничали с полсотни человек. Подвинувшись, чтобы Гермионе было удобней к нему прижиматься, Гарри проводил Рона взглядом. Тот сиял изнутри, даже веснушки, даже волосы - если такое вообще возможно - стали ярче. Вот он что-то сказал Джинни - та закатила глаза и, погрозив брату пальцем, все-таки ушла, потом - Стане, и она засмеялась в ответ, потом вдруг ойкнула, задергалась и тряхнула рукавом. Оттуда что-то посыпалось. Гермиона на плече у Гарри зевнула и сама тому удивилась: кажется, еще пять минут назад внутри все так и кипело. А теперь - гляди-ка... Но рядом с ним так уютно... - Буквы, - сказал Гарри ни с того ни с сего. - Опять из библиотеки удрали. - Что?.. А... Ага, знаю... - Представляешь, у меня в «Анимагических превращениях» оказалась глава из каких-то «Архаических техник экстаза». Такая белиберда... - он фыркнул. Гермиона закрыла глаза и тихонько засмеялась. Ее дыхание пощекотало Гарри мочку уха. - Перепутались, наверное... По экстазу у нас Парвати с Лавендер специалистки... - она снова хихикнула чему-то известному только ей одной, и ухо Гарри из ярко-розового стало багровым. Ему почти что расхотелось уходить из гостиной. Внезапно Гермиона выпрямилась и развернулась к нему с почти что сердитым лицом: - Так! Гарри вздрогнул: он решил, что она догадалась о его мыслях. На самом же деле в Гермионе только что пробудилась вторая, ответственная половина, напомнившая строгим голосом, что сейчас не время расслабляться ни девушке Гарри, ни, тем паче, гриффиндорской старосте. - Гарри! - Да? - Гарри, дай мне слово, что сегодня с тобой действительно ничего не случилось. Ему сразу снова захотелось уйти, но не тут-то было. - Гарри? - Честное слово. А вот врать ему совсем не хотелось, поэтому он, мысленно скрестив пальцы, добавил: - Ничего страшного со мной не случилось. Ну, упал. С кем не бывает. Гермиона почувствовала подвох. Она прищурилась, глядя ему прямо в глаза, видя в зрачках свое отражение: - Пообещай, что ты от меня ничего не скрываешь. ...Вот черт! Он хотел было отвести глаза, но те, как назло, натолкнулись на губы Гермионы и дальше ни в какую двигаться не желали. Ее губы опять зашевелились, и он скорее прочитал по ним, чем услышал: - Гарри, прошу тебя... Нужно было как-то заставить их умолкнуть, и он сделал первое, что пришло в голову, - наклонился и поцеловал. Потом отстранился и, шалея от собственной смелости, посмотрел на замершую Гермиону. Он видел - она чего-то ждет, понимал, что нужно сделать что-то еще, и даже догадывался, что именно, но, как назло, в это мгновение, оттеснив на задний план и ее лицо, и все остальное, из памяти вынырнула картина, явившаяся, когда он корчился под ледяным дождем, и о которой ни словом не обмолвился друзьям. ...Сначала раскаленным прутом хлестнула по шраму боль, потом замелькали, ссыпаясь в огромную черную глотку, искры, потом все начало стремительно удаляться... появились огромные двери... Вернее, врата - знакомые уже Врата. Они раскрылись шире обычного, и оттуда, из живой клокочущей черноты, вынырнули две руки, слепо зашарили, потянулись к нему... И все кончилось - Гарри пришел в себя, обнаружив, что лежит на спине, и до смерти перепуганный Рон лупцует его по щекам. - Гарри... - Мне нужно... …поговорить с Дамблдором… Он поднялся, чувствуя, что сейчас просто не может остаться: оно было рядом - совсем рядом, и ощущение, что можно просто протянуть руку и схватить... Совсем рядом... Вот только где же, где? - Мне нужно... Кое-куда… - Прямо сейчас?.. - растерялась она. Но, думая, что она опять попросит его пообещать невозможное, он перебил, не дослушав: - Гермиона, со мной не происходит ничего такого, с чем бы я не смог справиться. Все хорошо. - Но я не… Гарри почти выбежал из гостиной. …я не об этом… Гермиона опустила голову, чтобы, не дай бог, никто не увидел, как она, чтобы не заплакать, кусает губы. Гарри, теперешний Гарри впервые ее поцеловал! Так почему же стало так грустно и страшно? Может, потому, что он как будто пытался от нее отвязаться? Или потому, что он снова что-то скрывает? Куда он сбежал? Неужели все начинается снова?.. А как же я?.. Тревожные мысли нарушил возмутительный хохот. Третьекурсники. Гостиная, исчезнувшая на те несколько минут, пока Гарри сидел рядом, вернулась в фокус. Под здоровенным канделябром (тем самым, который не так давно чуть не уронили на Рона) раскачивался туда-сюда на стуле Деннис Криви, рассказывая простывшему старшему брату про квиддичный матч. Их вполуха слушал Невилл. Хотя нет - судя по отсутствующему выражению лица, не слушал, а думал о чем-то своем. За самым большим столом восседал в полном составе комитет по подготовке Хеллоуина во главе с Джейн Бантинг. Один из выдвинутых стульев выразительно пустовал, и Джейн уже дважды поворачивалась в сторону Гермионы. С третьим взглядом совестливая староста взяла верх. Пришикнув на свою пригорюнившуюся девичью ипостась, Гермиона с деловым видом заняла свободное место. - Итак, к чему вы пришли в итоге? *** - Понимаете, профессор, не обычно! В тот-то и дело, что не обычно! - уже в третий раз повторил Гарри. - Раньше я не мог к ним даже приблизиться, но сегодня... Молния - р-раз! Потом гром!.. Тут словно что-то прорвалось, и я... - Гарри поперхнулся от избытка чувств. Покойный директор стоял, молча глядя в окно, и по его спине невозможно было понять, как он относится к этой грандиозной новости. - Знаете, мне кажется, если б Рон меня не тряс, то, может, я бы... Понимаете - все было совсем по-другому, не как тогда, когда мы с вами... - Нет-нет, я все понял, Гарри, - задумчиво кивнул Дамблдор. - Просто мне это кажется как-то уж очень... хм… Подозрительным. - Подозрительным? – Гарри ждал какой угодно реакции, какого угодно слова, но только не этого. - Погодите, профессор, но мы разве не этого хотели? Ведь у меня наконец-то стало получаться!.. - Видишь ли... - Дамблдор помедлил, глядя на тучи, слоняющиеся вокруг по-прежнему полной, несмотря на миновавшее полнолуние, луны (по какому поводу уже было экстренное, но довольно бестолковое заседание Министерства), потом повернулся и заговорил, взвешивая каждое слово, как будто боясь сказать больше, чем Гарри положено знать. Глаза его были прикованы к шраму на лбу Гарри. – Я не уверен, что получилось именно у тебя. Постой, дай мне объяснить. Сегодня днем интенсивность магического поля резко изменилась. Я полагаю, что этот скачок... - он посмотрел на Гарри, узнав хорошо знакомый ему блеск в глазах, и в итоге решил пока не говорить о том, что граница между мирами живых и мертвых, судя по всему, начала возвращаться на место. ...И, - он снова посмотрел на луну, - похоже, не только она… - Понимаешь, Гарри, я бы, может, и порадовался вместе с тобой, если б не боль в шраме... Это, а еще то, что случилось все не во время сеанса, заставляет меня задаться вопросом, что могло оказаться первопричиной.... - Подумаешь - боль! Всего-то секунду! - ...и я могу даже допустить, - не останавливаясь, продолжал Дамблдор, - что вы с Вольдемортом по-прежнему каким-то образом связаны... - Но... - Я сказал - могу допустить, - поднял руку Дамблдор, и Гарри умолк. - Более того - я могу даже допустить, что в этом случае это может быть делом его рук, и то, что испытал ты, - в некотором смысле, побочное явление. И тогда... - «Можете допустить»? «Его рук дело»? Но ведь Вольдеморта больше нет!.. Ведь я же… Вы же мне сами говорили, что я… Что ради этого я и... Что ради этого вы... Зачем допускать того, чего быть не может? Профессор! Дамблдор долго молчал. Потом снова взглянул Гарри в глаза: - Гарри, поверь, мне очень не хочется это говорить, но нужно остановиться, чтобы как следует во всем разобраться. И в том случае, если мои догадки верны, любые попытки вернуть тебе память придется прекратить. Гарри дернулся, словно его ударили по лицу. - Любые, - повторил Дамблдор. - Профессор... Вы ведь шутите, правда? Какие догадки?.. Что значит «прекратить»? Что значит... Вы хотите сказать, что… Гарри умолк. Дамблдор закрыл глаза. Это чувство опустошенности он помнил по тому времени, когда был еще жив. Кто бы мог подумать, что, закончив земной путь, можно опять почувствовать себя настолько измученным?.. - Профессор, но вы же сказали «допустить»... Значит, может быть и по-другому, да?.. Ведь Вольдеморта... нет, верно? Вы же сами… Профессор, почему вы молчите? Его ведь нет! Произносить эти слова не хотелось, да и, зная Гарри, было это совершенно бессмысленно, и, тем не менее, Дамблдор не мог промолчать: - Учитываю ту цену, которую все мы заплатили, я хочу надеяться, что его нет. Но очень может быть, что я заблуждаюсь. И если это так, Гарри, то не просто опасно, а смертельно опасно - ценой нашей ошибки может стать... - Ах, опасно?! Дамблдор вздохнул: собственно, ничего другого ждать и не приходилось. Он почувствовал себя песчинкой, влекомой ветром, из которого родится шквал, ураган: как ни цепляйся, как ни сопротивляйся, против стихии, сносящей все на своем пути, не устоишь. Заболело в груди - там, где при жизни билось сердце. - «Смертельно опасно», профессор? – голос Гарри зазвенел. – «Подозрительно» и «смертельно опасно»? То есть все, что было со мной раньше, было не опасно и не подозрительно, да?! И то, во что я превратился - это пустяки, побочное явление?! А теперь, когда у меня наконец-то появился шанс снова стать нормальным, я должен послушно от него отказаться потому, что это возможно – ВОЗМОЖНО! - «смертельно опасно»! Вы издеваетесь, да? Дали проглотить кусок и теперь на веревочке выдергиваете обратно?! Вы же сами говорили, что его больше нет! А все остальное - только допущение! Признайтесь – вы говорите так потому, что считаете, что сам я ни на что не годен! Что сам я никогда бы не вернул себе память! Чувство беспомощности стало острее. - Нет, Гарри, это не пустяки и не побочное явление, это Цена… Гарри ничего не слушал, захлебываясь словами: - Именно! Вы сами говорили, что то, что со мной случилось – это цена!.. Получается, все впустую? Моя память, мои родители, мои друзья, моя жизнь?! Дамблдор закрыл глаза. - Конечно, Гарри... Я понимаю тебя... Все это совершенно справедливо... Не впустую, конечно же, не впустую… И все-таки я прошу тебя понять - сегодня это только допущение, а завтра окажется, что так оно и есть. Магическая буря была очень сильной - один бы ты не мог сделать ничего подобного, при всем моем уважении… - Уважении, ха! - Гарри, прошу тебя, позволь мне хотя бы во всем разобраться, пока же давай не будем... - Знаете, что я вам скажу, профессор? - Гарри уже не заботило, может их кто-то услышать или нет. – Не позволю. Я устал позволять всем делать с собой то, что им хочется, даже не объясняя мне, почему я должен все это терпеть. Я хочу стать собой. Хочу сам принимать решения. Хочу жить, а не существовать. Хочу... - Гарри, давай поговорим завтра, когда ты немного... - Хватит, профессор! Я буду делать то, что считаю нужным! Я... Мрак нахлынул мгновенно, накрыв с головой. Гарри проваливался сквозь него, а он все не кончался и не кончался. Захотелось закричать, но вместо крика изо рта потекла горячая жидкая тьма. Пытаясь нашарить какую-нибудь опору, он выставил руки вперед, и в тот же миг с изнанки этого мрака навстречу протянулась другая пара рук. Пальцы шевелились - кто-то искал помощи, молил о ней точно так же, как сейчас молил о помощи и спасении он. Это... я?.. Это другой я? Не задумываясь, Гарри кинулся навстречу, но стоило кончикам пальцев соприкоснуться, как боль, какую он не испытывал никогда в жизни, взорвала тело. Зеленые сосны. Небо наверху. Земля внизу. Все кувыркнулось, смазалось и замельтешило, точно в мясорубке, сминая время и пространство, плоть и камень, небо и землю в мерцающую зеленую массу. Продираясь сквозь нее, цепляясь остатками рассудка за хлипкие, расползающиеся волоконца сознания, способные вернуть его из небытия, Гарри успел поймать последний образ - склонившегося к его ногам огромного дракона - и очнулся от собственного крика. Над ним метался Дамблдор. Ужас, написанный на лице старого директора лучше всяких слов свидетельствовал, что именно пережил тот за те мгновения - или часы - пока Гарри пребывал в беспамятстве. Тусклый свет факела и смотрящей в окно луны ударили по глазам ярче солнечного света и отозвались новой вспышкой мучительной боли. Гарри со стоном схватился за лоб. - Гарри! - Дамблдор с совершенно не подобающей его возрасту резвостью опустился на колени. - Не… кричите... - из последних сил ворочая языком, простонал Гарри, у которого чуть не лопнули барабанные перепонки. От усилия, которое потребовалось, чтобы произнести эти слова, его едва не стошнило. Наконец боль отхлынула. Спустя некоторое время он смог окончательно открыть глаза и даже сесть. По лицу и груди ручьями тек пот, слабость была такая, что его сейчас повалил бы на пол даже новорожденный котенок. Гарри потрогал трясущейся рукой лоб, потом взглянул на ладонь и с удивлением убедился, что крови нет. Хотя, если верить недавним ощущениям, череп в этом месте раскололся напополам. - Что это было? - уже тише повторил Дамблдор. - Шрам? Что случилось? Что ты видел?.. - Се... себя, - с усилием выговорил Гарри. - Я видел себя. И всех. И все. И дракона. Со мной был дракон. Нет... - он вздохнул. - Я сам был драконом. Глаза Дамблдора блеснули. Он подался назад, с удивительной, кристальной ясностью осознав, что пути назад нет, и неотвратимое - лишь дело времени. - Теперь я знаю - я смогу. Я верну ее. И стану собой. ...Мальчик... - усталый волшебник привалился к стене и сложил руки в молитвенном жесте. - Пощади себя... Пощади нас. *** Снейп погасил палочку и проверил, плотно ли задвинулся шкаф. Плотно - ни единого лучика света не пробивалось в темный и низкий - профессор постоянно задевал головой за неровный потолок - потайной ход. Но свет и не был нужен - Снейп прекрасно знал высоту каждой из тридцати семи, аккурат по количеству прожитых им лет, ступенек. Быстро и почти беззвучно он спустился вниз, в лабораторию. Зажег свечи на столе. Многочисленные отражения сразу заплясали на отполированных каменных плитах стен, в пузатых боках реторт, колб, пробирок и перегонных кубов всех возможных и невозможных форм и размеров, пустых и наполненных разноцветными жидкостями, в которых что-то кипело, дистиллировалось, охлаждалось, конденсировалось, экстрагировалось... Снейп снял черную мантию, под которой обнаружились полурасстегнутая черная рубашка самого маггловского кроя и черные же брюки, болтавшиеся на нем, как на вешалке. Он сознательно не смотрел в тот угол. Чтобы собраться с силами и повернуться, всегда требовалось некоторое время. Всегда. На дальнем столе ничего не булькало и не клокотало, там не поблескивала стерильной чистотой химическая посуда, не ждали прикосновения хозяйской руки откалиброванные приборы. Там лежала нагая женщина с рыжими волосами, укрывающими ее до самых бедер. Ее полуоткрытые глаза цвета зеленого винограда ничего не видели - лишенные жизни, тусклые и пустые, как у мертвецов, они смотрели в никуда. Пока не видели. Снейп долго смотрел на нее, потом подошел, тыльной стороной ладони прикоснулся к прохладной щеке и наклонился, но не поцеловал - ему и в голову это не пришло, - а пробормотал, как если бы она могла услышать: - Скоро, Лили... Совсем скоро... - и вдруг схватился за левое предплечье. Не веря собственным ощущениям, он рванул рукав вверх, с мясом выворачивая из петель пуговицы: кожу на предплечье тускло разъедала ржавчина Знака Мрака. Как постепенно проступает изображение на фотографии, он выплыл, потом вспыхнул - четко, ликующе-ясно, обжигающе, но сразу исчез. Снейп застыл, как парализованный. Он не мог отпустить порванный рукав - не разжимались пальцы. Первыми обмякли колени. Мастер зелий сполз на пол у босых ног женщины, оставшейся безучастной и к его ужасу, и к его боли, запрокинул голову к потолку и застонал, как умирающее животное. *** Ровно в это же время в маленьком городе Сент-Эндрюс, в маленькой квартирке с изящным полосатым диваном времен заката Ганноверской династии, чайным столиком и резным шкафом - мечтой коллекционера - настроения царили полностью противоположные. Люциус Малфой ликовал. Он находился как никогда в жизни близко к тому чтобы совершить какую-нибудь неаристократическую нелепость, например, пуститься в пляс или на радостях напиться до неприличия, но - клянусь мерлиновой бородой! - у него имелись на то весомые причины. А ведь утро не сулило ничего приятного. К полудню Малфой-старший думал, что встал сегодня пораньше именно для того, чтобы с ним успело произойти побольше всяких пакостей, однако... Люциус ни с чем не мог перепутать эту сладкую, благословенную, обжигающую боль. Год назад она бы вызвала у него ненависть, сейчас - восторг. После того, как он дрожащей рукой написал письмо и - о радость, о счастье! - спустя несколько часов уже получил ответ, «просто восторг» перешел в «восторг неконтролируемый». Малфой очень по-женски прижал письмо к груди, потом очень по-мужски погрозил кулаком невидимому врагу и все-таки сдался на милость охвативших его эмоций, закружившись по крошечной гостиной. Шелестела, задевая за ножки стола и шкафа, шелковая домашняя мантия. Раздавшиеся из двери аплодисменты застали Люциуса врасплох: оказывается, он не заметил пожаловавшего гостя. - О, Нарцисса... - глаза мистера Эндрюса переполнялись слезами умиления. Он даже не мог найти подходящих слов, только повторял снова и снова, комкая в руках несколько помятый и грязноватый носовой платок, который вытащил, да так про него и забыл: - О... Нарцисса... Нарцисса... Бормоча что-то про чумной барак и его нравы, Люциус невзначай стряхнул письмо в широкий рукав и, скрестив руки на груди, развернулся к скромному библиотекарю: - Мистер Эндрюс! …совсем на радостях с ума сошел, как можно было забыть Запирающие чары… Что вы здесь делаете? И как вы вошли? - и удивление, и возмущение были искренними, что не помешало Малфою свести к переносице тонкие, в ниточку, брови и сделать пару глубоких вдохов, намекнувших на пусть не настоящую, но, тем не менее, весьма соблазнительную грудь. Глаза мистера Эндрюса тут же переключились на вышеупомянутую грудь, что позволило Люциусу все так же невзначай тряхнуть рукавом над камином. Письмо, даже не вспыхнув, превратилось в пепел. - Ларри... - мечтательно пробормотал мистер Эндрюс. - Мистер Эндрюс, не припомню, что приглашала вас... - договорить Малфой не успел, потому что глаза вечернего гостя лишись сонной поволоки и снова засияли. По-военному чеканя шаг, что выглядело в этой крошечной гостиной как минимум нелепо, мистер Эндрюс подошел и, склонив голову, резким жестом выбросил вперед руку. В руке находилась бумага с официальными печатями и витиеватыми росписями. - Что это? - с подозрением уточнил Малфой, не двигаясь: он много что на своем веку повидал, а потому никогда не принимал неизвестно что невесть от кого. - Заключение о смерти... - Чье?.. - ...вашего супруга, Люциуса Малфоя. Теперь ты свободна, Нарцисса. Глаза мистера Эндрюса засияли. Люциус Малфой потянулся к заветной свободе, но за миг до того, как его ухоженные пальцы с идеальным маникюром коснулись свитка, мистер Эндрюс перехватил их и поднес к губам. Малфоя передернуло. Он смотрел на подрагивающие над его рукой усы, прислушивался к ощущению мокрых губ и впервые задумался о том, чем ему приходится расплачиваться. Мда, вот и до проституции докатился. Спустя пару секунд он, трепеща от отвращения, превратно истолкованного мистером Эндрюсом как любовный трепет, высвободил руку и выхватил у сомлевшего кавалера собственный некролог. Восторг. Чистейший, кристальнейший восторг. Он даже забыл о том, что собирался вытереть (а лучше отрубить) обслюнявленные пальцы. Наверное, преданная супруга должна вести себя иначе при получении похоронки, потому что на лице университетского библиотекаря проступило удивление и даже испуг, когда миссис Хайд - ах, простите - конечно же, Нарцисса Малфой - подняла свои прекрасные, серебристые, как небесные озера, глаза и вдруг улыбнулась: - Ларри... - Нарцисса?.. ... - Ах нет, нет... - Но Нарцисса, всего один поцелуй... - Я тебя поцелую. Потом. Если захочешь. - Тогда скажи мне «да», не мучь меня!.. - Но до Дня Всех Святых еще целая неделя! - кокетливо погрозил пальчиком Люциус. - Нарцисса!.. - мистер Эндрюс взрыл копытом землю. - Ах, право, не знаю... …может, прямо сейчас его и прикончить?.. Нет, слишком очевидно… - Нарцисса!.. - Ларри... - Ну же! - Ах... Ну хорошо... О боже! Не прямо же сейчас! - Но когда, когда? - Ну... - Люциус прикинул, сколько ему потребуется времени. - Право, не знаю... Возможно, на Рождество?.. Спустя пять минут ему удалось вызволить свои пальцы из рук мистера Эндрюса, осыпающего их страстными лобзаниями. Придется отрубить. - Ты наконец-то можешь закончить свой глупый траур... - страстно глядя на нее и, шевеля, как таракан, усами чревовещал библиотекарь. - Я не очень богат... - Люциус с трудом сдержался, чтобы не закатить глаза в черепную коробку, - но хочу скрепить твое согласие вот этим... - мистер Эндрюс с трепетом подал Малфою длинную узкую коробочку. Тому не нужно было думать, чтобы понять, что там находится. - Ты можешь выполнить одну мою маленькую прихоть?.. - принимая палочку, спросил Люциус игривым шепотом, от которого у мистера Эндрюса встали дыбом не только волосы на голове, но даже меховой воротник на мантии. Тот не смог ответить - сосредоточенно кивнул и уставился на свою невесту полными обожания глазами. - Достань мне список клиник Абердина, в которые этой весной и летом поступали люди с... - Малфой на мгновение задумался, прикидывая, насколько верна его догадка, но решил, что сегодня фортуна на его стороне и можно рискнуть: - ...с расстройствами памяти. - Маггловские клиники проверять? - если бы у мистера Эндрюса был хвост, он бы им завилял. - Конечно, дорогой. Более того – ими и займись в первую очередь. Когда дверь за незваным гостем наконец-то закрылась, Люциус Малфой начал с того, что содрал и заново отрастил кожу на руках. Обеих.