Охотник

Проснулся Драко Малфой от холода. Поняв (не сразу), что лежит на чем-то жестком, кровать ничуть не напоминающем, он приподнял голову. Вернее, попытался приподнять, потому что не один холод оказался причиной пробуждения, но еще и боль, и теперь, стоило шевельнуться, как семь веселых гномов принялись с новыми силами забивать сваи для домика Белоснежки в район между мозжечком и продолговатым мозгом. Вдобавок, если верить ощущениям, во рту провел ночь кто-то большой и вонючий и, уходя, забыл свои носки. Драко застонал и уронил голову обратно, ударившись затылком об пол. Это помогло гномам справиться со своей задачей - все сваи разом встали на место. Мир перед глазами Драко померк, боль прокатилась от головы до самых кончиков пальцев на ногах и, многократно усилившись, вернулась обратно. Он пошарил по телу, пытаясь обнаружить, где находится волшебная палочка, - и не смог; тогда осторожно, словно разведчик в тылу врага, повернул голову и увидел ее, вожделенную, у ножки стула. Добраться туда удалось спустя полчаса, в два захода, в позе полупарализованный гусеницы - медленно и неизящно, зато можно было не поднимать головы. С первого раза до палочки он не дотянулся, со второго тоже, а к тому времени, когда преуспел, уже крепко сомневался, стоит ли рисковать и колдовать. Но присоединившаяся к боли тошнота с каждой минутой становились все нестерпимей, а Драко Малфой скорее умер бы, чем позволил себе раз и навсегда упасть в собственных глазах, заблевав Зал заседаний. Поэтому он трясущейся рукой наложил на себя Заклинание Трезвости и, морщась от громкого топота воробьев по карнизу, начал ждать, когда оно подействует. Через час разум прояснился, чтобы тут же лишить покоя своего обладателя. Напился, как гриффиндорская свинья, - да. Повод Малфой хорошо помнил, поэтому лишний раз заострять на нем внимание не стал. А вот что было после того, как пустая бутылка покатилась по полу, помнилось уже смутно. И предчувствия его терзали самые дурные. Малфой осторожно напрягся - в памяти качнулись коридоры, ухмыльнулась тыква, которую он, кажется... Да, точно - забавные получились брызги... И... И Грейнджер. Сердце екнуло. Хотелось надеяться, что он не сделал ничего... Вообще ничего. Хотелось. Но не получалось. И, кстати, как я сюда попал? Вернувшись к себе, Драко первым делом кинулся к зеркалу и сразу отшатнулся: оттуда на него смотрело опухшее, помятое, с проклюнувшейся за ночь на подбородке и щеках чахлой щетиной лицо. Тем не менее, это было именно лицо. Его лицо. Без повреждений. Малфой задрал рубашку, заглянул в штаны: он не сомневался, что, сделай или скажи он что-либо предосудительное, то, памятуя умения Грейнджер и их взаимоотношения, простым Задоголовым Проклятьем дело бы точно не обошлось. Значит, отключился ДО того. Почему-то открытие не принесло желаемого облегчения. Даже огорчило. Малфой провел наедине с собственной мятущейся персоной остаток времени до обеда, во время которого чувство неудовлетворенности только усилилось. Он отмахнулся от вопросов Пенси по поводу своего отсутствия на Зельях, и попытался было - в целях исключительно медицинских - впихнуть в себя пару ложек супа. К несчастью, в этот момент Крэбб, который сидел рядом, оглушительно подавился булочкой. Утром Драко от такого звука просто испустил бы дух. Сейчас он почти оправился от похмелья, но все равно ему показалось, что прямо в Большом зале взорвался газ и погибло несколько человек. Пенси посмотрела на его трясущиеся руки и сама налила стакан тыквенного сока. Потом еще один. И только после третьего Малфой ощутил достаточный прилив сил, чтобы взглянуть на гриффиндорский стол. Нет, ну вы только подумайте! Его мир висел на волоске, а там все было как всегда - Уизли ЖРАЛ, уткнулась в учебник Грейнджер, Поттер кис рядом, таращась в «Ежедневный пророк» («Чрезвычайное происшествие!!! Дом Сновидений таинственно исчез в Хеллоуинскую ночь! Возможен злой умысел! Министерство объявило специальную операцию! Поиски злоумышленников ведутся!!! Нашедшему обещано неслыханное вознаграждение!»). Вдруг щеки старосты Гриффиндора покраснели, она перехватила учебник одной рукой, сунув вторую под стол, где сейчас находились руки Поттера. Драко обладал достаточно богатым воображением, чтобы представить, что сейчас может там происходить. Сок попал ему не в то горло, он поперхнулся, и, разумеется, Паркинсон (дура!) тут же начала совать салфетку и хлопать его по спине с такой силой, что он чуть не остался без передних зубов, ударившись об угол стола. Когда искры перед глазами рассеялись, первым, что Драко узрел, была голова Поттера, которая находилось в подозрительной близости от головы Грейнджер. Это оказалось уже выше его сил: ноги Малфоя сами собой выпрямились - он встал и армейским маршем прошагал к столу своих заклятых врагов. - Предлагаю назначить заседание по итогам Хеллоуина на завтра. Поттер оскорбил его взглядом. А Гермиона даже головы не подняла - разве что плечи чуть заметно дрогнули, но и только. - Хорошо, - кивнула она, глядя в стол, будто разговаривала не с Малфоем, а с учебником. И даже не поинтересовалась, к чему такая спешка. В отличие от Поттера, который всегда отличался потрясающим умением соваться не в свое дело. - В девять вечера, - уточнил Малфой, не обратив внимания ни на вопрос, ни на тон, которым тот был задан. - Знаешь что, Малфой... - не унимался Поттер, но Гермиона чуть заметно покачала головой: - Гарри... - и уже громче, обращаясь к Малфою, но по-прежнему не поднимая головы, добавила: - Хорошо. Завтра в девять. Только на этот раз не забудь оповестить остальных старост. Что-то в этих словах Драко насторожило, и хотя он понимал, что разговор окончен и надо отойти, сделать этого не мог, словно его движущей силой и внутренним стержнем стало пресловутое шило, воткнутое пониже спины. Если б она только посмотрела на него, если б только позволила ему, Драко, взглянуть ей в глаза и увидеть там хоть что-то - пусть привычную ненависть, лишь бы что-то, что позволило бы понять, почувствовать: он для нее - не пустое место... Но этого не произошло. Будто его, Малфоя, Драко Малфоя, не существовало в природе. Взгляд Поттера, меж тем, свидетельствовал о противоположном. И не только Поттера: Уизли наконец-то нашел в себе силы оторваться от тарелки. - Иди уже куда шел, Малфой, не порти мне аппетит, - пробурчал он сквозь хемпширский пудинг. - Или тебе стартовую скорость придать? Драко даже бровью не повел: - Надеюсь, ты не будешь очень занята. Поттером. Пауза. Рон поднял бровь. Скулы Гермионы порозовели. Поттер приподнялся и побледнел. От злости, не иначе. Малфой напружинился, увидев, как на этот раз дернулись оба заклятых врага, но Гермиона подхватила их под локти, не дав. Покосившись на подругу, Поттер и Уизли, с явной даже Малфою неохотой, подчинились. А она медленно подняла голову. Если б, пересекаясь, взгляды могли издавать звуки, то сейчас раздался бы стальной звон. Драко почувствовал, как невидимый кулак влепил ему в район солнечного сплетения, одним ударом выбив воздух из легких и почву из-под ног. Черт... Он попятился - пятился и пятился, пока, оступившись, не натолкнулся на угол хаффлпаффского стола. Рон озадаченно посмотрел на него, потом - на Гермиону, потом - на Гарри, который тоже переводил не сулящий ничего доброго взгляд с Гермионы на злейшего врага и обратно, потом опустил ложку. - Есть что-то такое, что мне нужно знать? Малфой, очнувшись, заторопился к выходу, с трудом удерживая себя от желания сорваться на бег. Грохот захлопнувшихся дверей эхом прокатился по залу, на секунду-другую оторвав студентов от тарелок, учебников и разговоров. Гермиона пожала плечами в ответ на вопросительные взгляды: - Сквозняк. *** В ночи небо зазеленело, как лед, звезды примерзли к небесному своду, и колючий мороз прошел по округе. Никто его не видел, но каждый слышал его скрип по твердой земле, слышал, как, озоруя, он стискивал камни в стенах и деревья, и те трещали и лопались. К следующим сумеркам стало еще холодней - даже доспехи в коридорах покрылись инеем и перестали двигаться. Обитатели картин переселились из коридоров в теплые гостиные, и теперь никому не давали покоя, толпясь и переругиваясь в тесных рамах. Заседание старост подходило к долгожданному концу. Гермиона растирала руки в варежках и думала только о горячей ванне, горячем чае и горячем пледе. Теплом пледе. И о теплом Гарри, который после долгих уговоров, объяснений и заверений все-таки остался ждать в теплой гриффиндорской башне. Но между всем этим и ею лежало одно препятствие. Вернее, стояло, поскольку сейчас Драко Малфой именно стоял и обеими руками, периодически помогая себе плечом, впихивал папки с документами в и без того переполненный шкаф. И это препятствие ей предстояло преодолеть. По возможности, побыстрей и с минимальными потерями. Гермиона вздохнула. Самопишущее Перо с надеждой встрепенулось. Она посмотрела на съежившихся на стульях и закутанных в мантии по самые глаза старост Хаффлпаффа и Равенкло, которые тоже встрепенулись и сложили руки в безмолвной мольбе. Языки от холода уже давно их не слушались. - Заседание окончено, все свободны. И МакМиллана, и Голдстина тут же, разумеется, как ветром сдуло, а вот Малфой, разумеется, замешкался. Впрочем, в том, что нынешний вечер будет насыщен разговорами, она не сомневалась уже с обеда, и коль скоро до сих пор говорить все больше приходилось ей, то, надо думать... Гермиона покосилась на слизеринца. Покончив с архивом (перекошенные свитки и папки неопрятно торчали в разные стороны, как дрова в хагридовском камине), тот - в припадке трудолюбия, не иначе - теперь криво подшивал к докладной записке об итогах празднования Хеллоуина справки из лазарета и копии взысканий и, кажется, был всецело поглощен этим занятием. Но она понимала, что рано или поздно то, что должно случиться, случится, - так пусть же оно случится побыстрее, чтобы расставить все точки над «е» и забыть об этом раз и навсегда. Она вспомнила позавчерашний вечер - пьяного Малфоя, который оказался куда омерзительней Малфоя трезвого: мутный взгляд, красное лицо, мокрые губы, растянутые в кривой бессмысленной ухмылке, грохот, с которым он упал... И слова. Слова, которые вызвали у нее больше отвращения, чем все остальное вместе взятое. Прошло еще несколько минут тишины. А может, все-таки обойдется?.. Наложив последнее заклятье на шкаф, как то велели дурацкие правила, составленные еще во времена инквизиции, Гермиона развернулась и... Малфой стоял прямо перед ней. - Т-ты!.. - она отпрянула от неожиданности и схватилась за волшебную палочку. Взгляд метнулся к его правой руке. Он был безоружен. Но это ровным счетом ничего не значило. - Т...ты... э-э... уже кончил? За... закончил? С документами? - вибрирующим голосом спросила она. - Нет. Да. Нет. Нам надо поговорить. - Похоже, выбора нет, - пробормотала себе под нос Гермиона: Малфой стоял аккурат между ней и дверями и дорогу давать не собирался. - Можешь оглушить и перешагнуть через мое бездыханное тело, - он приглашающе раскинул руки. - Это больше по твоей части. - Я безоружен. Она фыркнула. - О да. А я - Санта Клаус. - И где же твои олени? Привязала к камину в гриффиндорской башне? Поттер, наверное, уже копытом землю роет... Черт, он не собирался ее злить, это вышло по привычке. Поздно. Гермиона нащупала знакомую почву под ногами. - Шутки тебе явно не удаются, Малфой. Порепетируй на досуге. А сейчас пропусти. - У меня вопрос по повестке дня. - Заседание окончено десять минут назад, - напомнила она, но он как не услышал: - Позавчера во время вечернего обхода я попал под заклятье. Что было потом - как гриндилоу языком слизнул, ничего не помню. - Заклятье? Скорее, это была бутылка огневиски. Или, может, даже две. МакМиллан сказал, что чуть в дверях не рухнул от запаха. Малфой пожал плечами, что могло значить и «одна», и «две», и «МакМиллан - идиот, я всегда это знал». - Насколько я помню, мы в тот вечер виделись. Уже после. После заклятья, я имею в виду. Здесь. Скажи... - Драко еще мгновение поколебался, понимая, что потом пути назад не будет, и решился: - Я… не делал ничего странного? Ничего странного не говорил? - Нет, - быстро, на его вкус - слишком быстро и подозрительно беззаботно ответила Гермиона. – В любом случае, надеюсь, ничего подобного больше не повторится, в противном случае я буду вынуждена довести это до сведения учителей. - Хочешь сказать, ты этого еще не сделала? - не поверил собственным ушам Драко. Он помахал перед ее лицом рукой: - Эй, Грейнджер, это точно ты? Может, тебя тоже заклятьем приложило? Я-то думал, что пора подыскивать себе замену и передавать полномочия... - Не сомневаюсь: ты, Малфой, именно так бы и поступил - донес и получил удовольствие, - огрызнулась Гермиона. - Но не волнуйся, я этого делать не собираюсь. Полсотни баллов Слизерин лишился, уж будь уверен, с рук тебе это спускать никто не собирается, но сообщать деканам я не стану. Да, не стану, и нечего на меня так смотреть! Только вот не думай, что это из-за твоего идиотского признания... Ай!.. - она в ужасе осеклась. - Ах-ха... - Драко задумчиво покусал губу. Скрестил руки на груди, надеясь, что это придаст ему независимый вид вопреки тому, что колени у него сейчас вибрировали точно так же, как горячий воздух вокруг факела на стене. - Значит, все-таки говорил, - он сделал глубокий вдох и вбил осиновый кол себе в грудь: - Что ж… Могу сказать это снова. На трезвую голову. Если хочешь, я... - Не хочу! - перебила она. - Не хочу. И давай закроем эту тему раз и навсегда, Малфой. Это был самый омерзительный вечер в моей жизни. Я не хочу о нем говорить, не хочу его вспоминать, я не хочу его повторять. Пропусти меня. Дверь с грохотом захлопнулась прямо перед ее носом, и, зная Малфоя, Гермиона развернулась уже с палочкой наготове. Но заклятья замерли на самом кончике языка: опустив руки, он просто смотрел на нее, чуть печально, чуть насмешливо. Она никогда не видела у Малфоя такого человеческого взгляда: он был открыт, уязвим, измучен и не скрывал этого. И не боялся. Драко действительно не боялся. Он устал бояться и страдать тоже устал. - Я же сказал – мне нужно с тобой говорить. И я еще не закончил. Он медленно вынул из рукава палочку (с кончика палочки Гермионы посыпались угрожающие искры), присел и осторожно положил ее на пол. Потом толкнул ногой в ее сторону. Гермиону, которая имела возможность изучить его повадки, это не могло ни обмануть, ни заставить потерять бдительность: за последние два года он пытался изнасиловать ее, убить; он натравливал на нее живых мертвецов, запирал в Зеркале Обмана... Она была готова и к защите, и к нападению. Малфой поднял руки вверх: - Можешь меня обыскать, если хочешь. Выражение ее лица ясно дало ему понять, что она НЕ хочет. - Я безоружен, честное слизеринское, - он фыркнул: - Сам не верю, что это произношу. Я тебе ничего не сделаю, - его лицо потемнело. - Я никогда ничего тебе не сделаю, Гермиона. Ты же знаешь, ты же сама прекрасно знаешь - я стал другим. Кончик ее палочки по-прежнему смотрел на него, когда, пнув его палочку в сторону и по-прежнему не спуская с него глаз, Гермиона попятилась к двери и начала левой рукой шарить за спиной в поисках ручки. Правой рукой она держала его на прицеле, без всяких колебаний готовая применить любое из известных ей дуэльных заклятий. - Да-да, конечно. Другим. Ты про контузию после того раза, как ты чуть было не устроил нам конец света? Или про Святой Мунго? Или ты просто еще не протрезвел?.. Впрочем, возможно, ты прав, и это действительно заклинание: загляни к мадам Помф... - она дергала ручку, но та не подавалась. - Ты понимаешь, о чем я. В голос Малфоя начали пробиваться ненавистные ей нотки, и Гермиона поняла, что его терпение на исходе. Гермиона стиснула палочку покрепче: отбросить его назад, алохоморой вынести дверь. Ох, какой же скандал будет… - Гермиона, я люб... Она почувствовала приступ тошноты. Сорвавшиеся с ее палочки искры опалили ему брови и ресницы до того, как он успел увернуться. - Не смей, Малфой! – она не кричала, но у него в ушах почему-то зазвенело. - Не смей называть меня по имени. Не смей марать… Искушение поднять палочку с пола, заткнуть упрямую девчонку заклинанием и заставить ее любой ценой выслушать его становилось все неодолимей. Но он так не поступит. Ни за что. На то чтобы сдержаться (а сдерживаться Малфой не привык) ушли последние силы, и он, сам от себя не ожидая, заорал: - Что - противно, да? Думаешь, мне не противно?! Как думаешь, каково мне с этим жить?! Каково любить тебя – тебя, которая суть все то, что я когда-то ненавидел! Каково смотреть на себя... смотреть на тебя с Поттером и сходить с ума от ревности? Нет уж, слушай! Я люблю тебя, ясно! Я тебя люблю, дуру гриффиндорскую! Ну! Что же стоишь, Гермиона?! Давай же, по-вашему, по-гриффиндорски - прокляни меня, вырви мне язык, преврати мою голову в задницу, убей меня - к черту такую жизнь!.. Он умолк, тяжело дыша. Гермиона молчала. Терять было нечего. - И знаешь… уж если кто и марает эту самую любовь, - в его глазах зажегся опасный огонек, - так это вы с Поттером. Она вздрогнула, как от пощечины, и он понял, что попал в цель, что они оба знают, о чем говорят. По венам растеклось ледяное спокойствие. - Не смей! Он фыркнул. - Малфой, ты понятия не имеешь о человеческих чувствах, потому что ты… - Не начинай, я эту песню уже выучил, пора сменить пластинку и внести разнообразие в «Малфой - ты сумасшедший подлец, не достойный дышать одним воздухом со святым Гарри Поттером». Это ты не знаешь, что такое любить, Грейнджер, - продолжил он, не дав ей и слова вставить, отмахиваясь от искр, которые, слетая с ее палочки, норовили ужалить ему лицо и опалить волосы. – Считаешь, что это только ты насквозь меня видишь, да? Я тебя тоже неплохо изучил… Ну же, Гермиона, кому ты врешь, ты же не любишь его – это же только слепой не видит! Это просто вина и ваше извращенное гриффиндорское чувство благодарности за очередное спасение мира!.. - очередная вспышка чувствительно ударила ему в грудь, Драко покачнулся, но устоял. – Воу, вот это страсть! Давай же, Гермиона, вмажь мне! – он знал, что это заставит ее сдержаться. – И знаешь, что еще я тебе скажу как мужчина? Он ведь тебя тоже не любит, ты ему просто удобна - всегда рядом, всегда готова утеш… Ага! - с яростной радостью вскинулся он, когда следующая вспышка рассыпалась алым фонтаном под потолком. За спиной посветлело, и на стене Драко увидел собственную тень. - Знаешь, что бы сейчас сказала полоумная Лавгуд? Что желтый цвет - свидетельство ярости, а красный - ярости неконтролируемой. Значит, я прав, иначе ты не стала бы так беситься! Ее руки и губы дрожали. Когда она заговорила, вибрировал и голос: - Ты точно свихнулся, Малфой. Выпусти меня. Живо, - и когда он не выказал ни малейшего желания сделать это, на мгновение отвела палочку от Малфоя: - Алохо… Договорить Гермиона не успела: воспользовавшись этим, он одним прыжком оказался рядом и, обезоружив, схватил за оба запястья. - Себе-то хоть не ври! Тебя ведь уже обременяют эти ваши с Поттером игры в матери-сыночки!.. – она выворачивалась, но он был сильнее. - Ты насилуешь себя, этого только дурак, вроде Поттера или Уизли, не видит! Но если ты думаешь, что он оценит и примет твою жертву, то ты заблуждаешься, о, как же ты заблуждаешься, Гермиона!.. Ни один мужчина не останется с нянькой - помнишь, я тебе уже говорил... – он увернулся от прицельного удара по ногам. - Это унижение, и находиться каждый день с напоминанием о нем невыносимо!.. Хотя от Поттера всего можно ожида... С каждым его словом ее глаза становились все темней, волосы вставали дыбом, покачиваясь, как змеи на голове Медузы Горгоны. - Вы врете друг другу! Постоянно врете себе и друг другу! Воздух вокруг них раскалился и запульсировал. Жарко, так жарко… В памяти всплыло - кристально-ясно, как бывает ясен солнечный день за чуть подернутым инеем окном: это уже случалось однажды. Его точно так же несло по бесконечным туннелям отчаяния, ненависти и страха в ожидании неизбежной боли. Смертельной боли. Во время Инициации. Что-то вспыхнуло, грохнуло, он напрягся... Но боль не пришла. Гермиона перестала сопротивляться и подняла голову. Их лица разделяли считанные дюймы. У него закружилась голова. Так жарко… Она посмотрела ему прямо в глаза. Он мог бы увидеть свое отражение в ее зрачках, будь тут чуть светлее. Вместо этого он в них утонул. Близко, так близко… - Ты подонок, Малфой, - он не успел посмотреть, как ее губы выговаривают его фамилию. И захотел увидеть это снова. И снова. Так близко… - Я не хочу слушать тебя. Не хочу с тобой разговаривать. Выпусти меня. Живо. - Да, я подонок. Зато я говорю правду. Позади него огонь принялся за архивные свитки. Гермиона тяжело дышала, губы ее тряслись, в глазах – таких близких, направленных сейчас прямо на него - мерцали слезы, празднично отражая летающие вокруг искры. Так близко, так жарко… Малфой не был уверен в том, как называется то, благодаря чему он ощущал теперь не только свою, но ее боль. Это оказалось вдвойне невыносимо. - Гермиона... - против собственной воли он качнулся к ней, но новый сноп искр посоветовал не делать резких движений и придержать сочувствие при себе. - Я не хотел... – он отпустил ее руки. - Прости... С потолка хлынула вода: наконец-то сработали Противопожарные Чары. Школа окончательно и бесповоротно лишилась и без того немногочисленных архивов.. - ...не смей... - по лицу Гермионы лилась вода. Она стиснула мокрую мантию на груди. - Не сметь?.. Что именно ты мне запрещаешь? Говорить правду? Смотреть на тебя? Любить тебя? Я действительно тебя люблю. Люблю, слышишь?.. Я не знаю, как это, что это должно быть, но я не могу смотреть на то, как ты страдаешь… не могу видеть твою фальшивые улыбки… И мне ненавистна мысль о том, что ты спишь с Поттером. Я люблю тебя, Гермиона, а еще я тебя ненавижу - ненавижу за то, что ты заставила меня почувствовать это, - он указал пальцем на то место, где, причиняя боль каждым ударом, билось сердце, - тут. Ненавижу за то, что ты есть. Ненавижу за то, что ты не любишь меня. Ненавижу за то, что ты никогда меня не полюбишь, - голос звучал все тише. Она закрыла глаза и снова их открыла. - Видишь, ты все знаешь, Малфой. Я никогда тебя не прощу. Никогда тебя не полюблю. Ты никогда не станешь для меня другом. Ты никогда не станешь для меня человеком. Никогда. Выпусти меня, Малфой. Открой дверь. Хватит. Он сглотнул ком в горле. Кадык двинулся верх-вниз. Гермиона посмотрела на малфоевскую шею, потом перевела взгляд выше - узкий подбородок, тонкие бледные губы, нос с подрагивающими ноздрями, устремленные на нее серые глаза, мокрые белесые волосы… - Если я отвечу «нет», тогда что? - Сам же сказал, что ничего мне не сделаешь, - она бесстрашно смотрела ему в лицо. – Или снова соврал?.. - О, так ты запомнила, - он усмехнулся. - Дверь не заперта, Гермиона. Она и не была заперта. Просто поверни ручку. Только не направо, а налево. В тот миг, когда ее ладонь коснулась холодного металла, его ладонь легла ей на плечо. - Скажи, Гермиона… ты правда всегда будешь меня ненавидеть?. *** Накануне первого в этом сезоне гриффиндорского матча Рону не спалось. Оно и понятно - кто бы мог уснуть, щелкая от холода зубами? Ни надетый на пижаму свитер миссис Уизли, ни даже шерстяная мантия поверх одеяла не спасали: Рона трясло, как осиновый лист на ветру. Пронзительном зимнем ветру. Он лязгнул зубами, едва не откусив затесавшийся между ними язык, и понял, что добром дело не кончится. Нужно срочно греться, не то в противном случае завтра на месте вратаря играть будет некому. После этого он подумал, каково будет играть при такой-то погодке, и стало ему совсем тоскливо. Закутавшись в одеяло, Рон поднялся и отправился в туалет, где убедился, что вчерашняя фраза Дина Томаса «струя замерзнуть может» вовсе не была метафорой. Ведущая вниз, в гостиную, лестница была чуть освещена. Рон замер, его бледное чело осветилось радостью, на сизых губах расцвела улыбка, и причитая «камин-камин-камин-камин», он понесся вниз - запутался впотьмах в одеяле и ступеньках, так что последнюю часть пути проделал в горизонтальном положении, выкатившись на ковер в гостиной. К камину, пусть не полыхающему в полную мощь, но дающему вполне достаточно тепла, чтобы отогреть его исстрадавшиеся душу и тело - обогреватели, которые Филч, скрепя сердце, раздал студентам, грели с мощностью, сравнимой с теплоизлучением одного комара. Рон припал спиной к каминной решетке и обвел глазами гостиную, поражаясь, почему никому кроме него не пришла в голову простая и гениальная идея, как спастись от обморожения. Он бы не удивился, если бы увидел тут всех студентов Гриффиндора в полном составе, однако ни единой души... Хотя нет. Единая душа. В единственном экземпляре, насколько он мог судить по торчащей из-под пледа на соседнем кресле паре ног. Женских ног. Переброшенных через подлокотник. Хм. Поскольку процесс отогрева уже зашел достаточно далеко чтобы одеяло задымилось, Рон отлез от камина, заглянув под плед с другой стороны - туда, где, предположительно должна была находиться голова. Пусть им двигало не вполне невинное любопытство (но мы никому об этом не скажем), оно не оскорбило ни его чувств к Стане, ни ее - к нему, поскольку под пледом, подсунув под щеку вместо подушки методичку по «Ритуалу пентаграммы», спала Стана собственной персоной. Кому, говорите, недавно было холодно? Рон потянулся к ее щеке, чтобы разбудить, потом, передумав, поднял с пола одеяло и задумчиво посмотрел на ее ноги. Ноги. Они были открыты аккурат до того места, выше которого Рону все равно не позволили бы посмотреть моральные устои. Сейчас, когда ему никто не мешал и не собирался прерывать всякими «Хватит пялиться!» и «Куда уставился, бесстыжий?», он мог по достоинству оценить и длину их, и изящество; и соблазнительность круглой коленки, и узость щиколотки, и аппетитную мягкость того места, откуда эти ноги, собственно и... - Куда уставился, бесстыжий? Будто застигнутый на месте преступления вор, который, полагая что хозяев в доме нет, уже как свое собственное пересчитывал фамильное серебро в буфете, Рон метнулся назад, напоровшись на каминную решетку и оставив на ее горячем зубце клок пижамных штанов. Но он этого даже не заметил, потому что перед ним, за спинкой кресла, в котором спала Стана, стоял единорог. Сквозь него, правда, просвечивала гостиная - шпалера с гриффиндорским гербом и дверной проем с холщовой изнанкой Полной Леди, и на физиономии единорога было совершенно возмущенное выражение, которого никогда - хоть тысячу лет высматривай - не увидишь у единорога настоящего, но во всем остальном он был совершенно настоящим: белоснежный, с искрящейся гривой, с длинным рогом, сейчас нацеленным прямо Рону в грудь. - Куда, говорю, уставился? И да - настоящие единороги, конечно же, не разговаривают человеческим языком, который Рон, видимо, проглотил, потому что как ни дергался у него кадык, как ни открывался-закрывался рот, ни одного звука он издать не смог. - Хочется, да? - единорог махнул копытом в сторону торчащих из-под пледа ног. - А нельзя-я... - Ты... ты х...хто? - сиплым шепотом спросил Рон, надеясь, что это просто сон его вымороженного разума. - Хранитель девственниц. Последнее слово прозвучало с такой интонацией, что Рон усомнился в предпоследнем. - Эй!.. Ты куда?.. А ну, отойди от нее! - единорог угрожающе поднялся на дыбы, увидев, что Рон, отойдя от первичного шока, решительно двинулся к креслу. - Я сказал - нельзя! - Да пошел ты! Рон накинул одеяло Стане на ноги и покачал головой: - Я точно скоро свихнусь от этого воздержания... - Что?.. - сонно раздалось из-под пледа. Оттуда показалась сначала рука, потом - голова. Глаза сонно моргали. - Рон... - Стана улыбнулась, потом перевела взгляд на одеяло и улыбнулась еще шире и благодарней: - Спасибо. - Не за что. Я тут спустился. Смотрю - ты. Вижу - мерзнешь, - лаконично сообщил Рон, одергивая свитер. - У нас на одеялах даже иней был... - пожаловалась Стана. - Совсем замерзла, да? - Рон присел на корточки, потрогал ее нос, потом руки - холодные - и начал их осторожно растирать, дыша на каждый палец. - А ты... не замерз? - тихим голосом спросила она. Рон замер: она ведь имеет в виду не то, о чем он подумал?.. - Я... - он сглотнул невесть откуда взявшийся ком в горле. - Я... Он поднял голову, чтобы увидеть ее глаза, но вместо этого снова посмотрел на единорога, выразительно грозящего ему копытом. Но это полбеды, потому что рядом с этим - белым - стоял второй, черный. Который приложил оба копыта ко рту и залихватски свистнул. - Давай, парень! Тебе же хочется! Ведь хочется?.. - Только посмей! - возмутился белый единорог, отпихивая черного. Тот в долгу не остался и лягнул противника в грудь. - Давай, парень! Соврати ее на путь истинный! - Рон! У тебя есть разум! - возопил белый, поднимаясь с ковра. - Ты не... - Да! - следующим ударом черный отправил белого в дальний угол гостиной. Там было темно, но Рон все равно увидел хоровод птичек, запорхавших у того вокруг головы. - Она не против, ты тоже - значит, все правильно! Все правильно? - Д-да... - промямлил Рон, и Стана, ждавшая его ответа, отогнула край пледа: - Забирайся. Кровь отхлынула у Рона от лица. И от головы вообще. Стараясь не совершать никаких лишних телодвижений, он по-армейски проворно юркнул под плед, на нагретое теплом ее тела кресло, и затаился. Когда он медленно повернул голову, Стана смотрела на него широко раскрытыми глазами, полными любопытства. Тело Рона застонало в исступлении, и чтобы она, не дай Мерлин, этого не услышала, он скрипнул зубами. - Рон... - прошептала Стана и медленно закрыла глаза, вытягивая трубочкой губы. Рон посмотрел на них с обреченностью приговоренного к повешению, смотрящего на петлю, и покорно приложился к ее рту. В дальнем углу черный единорог, продолжая по-разбойничьи насвистывать, всеми четырьмя копытами обхаживал уже почти не сопротивляющегося белого. Что и как происходило дальше, Рон помнил плохо, потому что у него включился автопилот, от которого он очнулся из-за резкой боли в левой ноге и истошного взмява, из-под этой ноги раздавшегося. Стана, которая в этот момент неизвестно почему оказалась уже ПОД Роном, была перепугана не меньше. - Какого... Рон пошарил в пледе и нащупал там что-то большое, лохматое и когтистое - оказывается, в поисках тепла под плед прибился и Косолапсус, который выходить отказался категорически: при попытке вытащить его оттуда шипел, кусался, потом на когтях перебрался перепуганной Стане под джемпер и, выглядывая из горловины, злобно ругался на Рона кошачьим матом. В углу белый единорог, внезапно очнувшись, нанес черному прицельный удар в нос. Бдынц-бах-хрясь - они провалились в дверной проем. В кресле у камина после интенсивного и непродолжительного поединка тоже победила сила. Косолапсус ретировался под диван, откуда поносил род человеческий последними кошачьими словами. Стану по странному стечению обстоятельств Косолапсус не тронул, зато Рона исполосовал вдоль и поперек, и тот напоминал подготовленное для игры в крестики-нолики поле. Разумеется, романтическое настроение исчезло - не иначе, улетело в каминную трубу. Рон слизнул струйку крови, стекающую по запястью. - Рон, тебе надо в лазарет! - очнулась Стана. - Ты как... как с вампиром дрался! Рон слизнул вторую струйку до того, как она успела затечь в рукав, испачкав пижаму. - Я тебя провожу! - Не-не! Ты глянь, который час! Мало того, что я заявлюсь в таком виде, придется еще придумывать, что ты со мной делаешь... Делала... Стана покраснела. Рон тоже. - Ну... Я... того?.. Пошел?.. - Ага... - она спрятала глаза. - Спо...спокойной ночи. - Ага... Спокойной... Рон пошел к двери. Она смотрела ему вслед. Он остановился. - Я люблю тебя, - серьезно произнес он. - И... И не подумай, будто... Это все... Просто... - Я понимаю... - улыбнулась она. - Я тоже тебя люблю. Очень. - Однажды, - надеясь, что она поймет, сказал Рон. Она кивнула. Рон перепорхнул через порог совершенно счастливым. Полная Леди даже не проснулась, когда он быстро, чтобы снова не замерзнуть, понесся по коридору. - Сначала царапины, потом успокоительного. Нет, наоборот - сначала успокоительного, потом царапины. Нет, все-таки сначала царапины. Скотина Косолапсус, - он поморщился от саднящей все тело боли. - У меня вот и успокоительного! - выпалил он над головой прикорнувшей за столом в лазарете фельдшерицы. Та подскочила, не издав ни единого звука, молча обработала все раны, которых оказалось куда больше, чем Рон думал, причем некоторые из них - в таких местах, что у него морозец по коже пробежал, когда он представил, что было бы, пройдись кошачья лапа дюймом левее. Или ниже. Или выше. В последнем случае он остался бы без левого глаза. Но, возможно, причиной этого морозца было то, что Рон просто окоченел - он стоял голый, начиная неуклонно синеть и все тверже убеждаясь, что вид обнаженного тела - особенно своего и на морозе - действительно не всегда возбуждает. Закончив с обработкой боевых ран, мадам Помфри опустила палочку и все так же без слов указала Рону на койку за ширмой у самого входа, на которой он благодарно - не придется тащиться по ледяным коридорам - и залег. Стоило натянуть одеяло, как фельдшерица села обратно на стул и уронила голову на скрещенные руки. Рону закралась в голову крамольная мысль, а просыпалась ли мадам Помфри вообще. Но надолго мысль в его разуме не задержалась - едва закрыл глаза, как в замедленном повторе поплыли фрагменты недавних событий. Ее раскрасневшееся лицо... Тихий стон, когда его рука вдвинулась в расстегнутый ворот рубашки... Горячие губы... Рон заскулил и перевернулся на живот. - Ей только... - он стиснул подушку - была б та живой, задушил бы насмерть, - пятнадцать... Промучившись еще с час, он наконец-то уснул, дав себе слово, что ничего подобного больше не повторится - он будет джентльменом и возьмет себя в руки. Рон еще хотел уныло порадоваться каламбуру, но не успел. Разбудили его шаги и шорохи. Рон открыл глаза. Что-то подсказывало, что уже утро, хотя в лазарете было по-прежнему темно, горел только дежурный светильник над дверью. И в этом свете, едва позволяющем разглядеть, что находится от тебя в пяти шагах, ровно в пяти шагах от Рона, раздевалась Миллисент Булстроуд. Когда мы говорим «раздевалась», мы не имеем в виду подбитую мехом мантию или, скажем, полосатый слизеринский шарфик. И мантия, и шарфик, и шерстяная юбка, и теплые рейтузы, и свитер - все это горой валялось на полу, а Миллисент, с отчаянием глядя на шкалу весов, расстегивала блузку. Рон подавился воздухом. Миллисент замерла и оглянулась. Он прикинулся покойником, молясь, чтобы она его не заметила. Когда, холодея, он рискнул приоткрыть один глаз, то сквозь прищур увидел, что слизеринка избавилась не только от блузки, и теперь стоит на весах в одном белье. Том, которое носят снизу. Кажется, результат снова ее не удовлетворил, потому что она ударила по ним кулаком и шепотом сказала слово, которое, как казалось Рону, девушки знать не могут. Потом она быстро оделась и исчезла. Рон вылез из-под одеяла. - Так вот люди и сходят с ума на почве целомудрия... - он дошаркал тапочками до весов, с любопытством посмотрел, взвесился сам, сбросил гирьки. Сбиты. - Вот ведь... - продолжал бормотать он, подкручивая колесики. - И ведь ни одного чертового единорога! *** Солнце взошло багровое, в тяжелом дыму. От мороза трещали стены, однако в правилах Хогвартса отдельной строкой было указано, что никакие погодные условия не являются причиной для отмены матча, поэтому к полудню обе команды уже сидели в раздевалках, укутанные по самые глаза, в собранных по всему общежитию свитерах - по четыре на каждом - и шерстяных масках. Поверх обмундирования мадам Помфри самолично наложила Согревающие Чары, сказав, что не собирается потом лечить дюжину обмороженных сумасшедших. - Чертову дюжину, - поправилась она, наводя волшебную палочку на мадам Хуч - бессменную судью школьных матчей. Жиденькая струйка зрителей доползла до стадиона и сбилась в озерцо в самом низу - даже самые отчаянные фанаты квиддича не рискнули подниматься на трибуны, где и ветер посвистывал, и мороз лютовал еще сильней. Как ни странно, официальная трибуна была занята, и если бы игроки не были бы так увлечены подготовкой к игре, а зрители - тем, чтобы не окоченеть раньше, чем игра начнется, то они бы заметили помимо учителей несколько незнакомых лиц. А именно - представителя «Серебряных Стрел» (по изящной прихоти судьбы - серебряных призеров последнего чемпионата), инкогнито прибывшего взглянуть на молодое чудо - ловца Гриффиндора, который в следующем сезоне, если он хотя бы в половину так хорош, как о нем говорил молодой, но очень профессиональный комментатор Ли Джордан, вполне мог бы стать, скажем, третьим ловцом. Во втором составе. Но даже если бы Гарри знал, что сейчас, вполне возможно, решится его судьба как профессионального игрока, вряд ли это бы добавило ему спортивного азарта. Тот и так перехлестывал через край: Гарри раздавал последние указания, проверял, все ли помнят стратегию игры, самолично отрегулировал все метлы, удостоверился, что маски плотно прилегают к лицам, а в перчатках не скользят ни биты, ни мячи. - Ну, ребята... Все будет хорошо. Вы молодцы - мы молодцы, и у нас обязательно все получится. В этот момент он неожиданно и сам в это поверил, и дальше слова полились сами собой: - Девчонки, ребята! Давайте получим от этой игры удовольствие. Черт с ним, с морозом - пусть им всем будет жарко! - Хей! - басом гаркнул Рон, вскидывая в воздух кулак, и следом остальные тоже вскинули кулаки в воздух: - Хей!!! - Команды, на поле! - раздался громогласный голос мадам Хуч. Гарри торопливо натянул на лицо шерстяную маску, и в полном безмолвии команда Гриффиндора вылетела навстречу команде Равенкло. ...Наверное, мы для них тоже все на одно лицо, - подумал Рон, - занимая свое место у колец. - Обожди-ка... О да, Стивена Глоува он бы узнал в любом виде - прошлогодний ухажер Станы приветливо взмахнул битой, здороваясь с отбивалами Гриффиндора. Рон занервничал: откуда он вылез? Вроде, и на тренировках особо не светился, и в команде шел десятой спицей в пятом колесе... Почему сегодня? Отвечать на этот вопрос времени уже не было: первый проход, первый бросок... Игра началась. *** - Блестяще. Просто блестяще, мистер Поттер. Позвольте поблагодарить вас и разумеется, всю команду за великолепную игру. Гарри смущенно кивал, вытягивая шею вперед и вниз, как гусь. - И подумайте над моим предложением. Очень серьезно подумайте. Я уверен, квиддич - ваше призвание. Ваша профессия. Ваша жизнь. И, - представитель «Серебряных Стрел» поднял палец вверх, - оч-чень неплохой заработок. - Да... Хорошо... Спасибо... - в сотый раз повторил Гарри, от смущения начиная мять врученную визитку в потных руках. - Пообещайте, что подумаете, мистер Поттер. - Подумаю, - попугаем повторил Гарри, косясь на дверь, за которой была спасительная свобода и друзья. - Серьезно подумаете. - Серьезно. Обязательно. Честное слово. - И если вам... случайно... поступят другие предложения, уведомите меня. Не буду скрывать - вы нас очень заинтересовали. У вас определенно дар - редчайший дар, и если этот алмаз огранить... «Стрелок» сделал паузу, и Гарри, подумав, что от него ждут какой-то реплики, снова хотел поддакнуть, но слов не нашел. Поэтому опять вытянул шею и поклонился. - Ну, всего доброго, мистер Поттер. До новых встреч. Я непременно прибуду на ваш следующий матч. Вместо порванной визитки в руки Гарри впорхнула новая, и гость наконец-то откланялся, дав ему возможность смыть пот с тела и кровь с лица - пара бладджеров во время финальной гонки за снитчем его все-таки догнала. Но тогда, в запале, он ничего не заметил. - Ну, что?! - стоило Гарри войти в раздевалку, как ликующая команда плюс сочувствующие, имеющие допуск в sanctum sanctorum, накинулась с расспросами. - Кто это? Чего ему было нужно? - Гарри, все в порядке? - тревожно спросила Гермиона. - Ага... Мне тут.. - Гарри посмотрел на лежащую у него в ладонях визитку, словно это был диковинный зверек из коллекции Хагрида, - кажется, работу предложили. После паузы, во время которой все толкались, наступая друг другу на ноги, вставали на цыпочки и заглядывали через плечо впередистоящим, раздался коллективный стон: - «Серебряные Стрелы»!.. - Короче, Гарри, с Хогвартсом можешь смело завязывать, - Рон, даром что был выше Гарри, смотрел на него снизу вверх. - Шютка! - спохватился он, напоровшись на взгляд Гермионы. - Но имей в виду: за все время квиддича не случалось такого, чтобы команды высшей лиги приглашали в команду школьника. - Случалось, - неожиданно торжественно возвестил Колин. - С Уильямом Кровавым. Судя по тишине, общественность ждала пояснений, и он их дал: - Это знаменитый отбивала, который играл в XIX веке, когда правилами не запрещалось калечить игроков команды противника. Собственно, отсюда и прозвище. Его пригласили в «Златохвостых Змей» еще на четвертом курсе. Говорят, он никогда не блистал в плане учебы, поэтому бросил Хогвартс. Рон получил еще один испепеляющий взгляд от Гермионы. - Ну, ты б еще Короля Артура вспомнил. Я всегда знал, что наш Гарри утрет нос всем этим хваленым профи! - Рон похлопал Гарри по плечу. - Короче, теперь у нас есть два повода как следует оттянуться: во-первых, мы надрали Равенкло, - он припомнил, как ловко Стана натягивала нос Глоуву, и просиял всеми своими веснушками, - а во-вторых, наш Гарри - лучший капитан и ловец на свете! Гип-гип... - ...ур-ра! - раскатисто подхватили гриффиндорцы. Вербовщик «Серебряных Стрел» мягко покачивался в запряженных фестралом санях и, не помня себя от нетерпения, не в силах даже дождаться теплого вагона Хогвартс-экспресса, неровным почерком выводил при свете волшебной палочки: «Поттер - действительно чудо. Слухи не преувеличивают, они преуменьшают его дарование. Он практически готов играть на международном уровне. Мы должны заполучить его за любые деньги». На станции он нанял почтового филина и отправил его в ночь - синюю, густую, страшную, где в чистом небе стояла луна, убранная, как невеста, розовыми венцами. *** Страх не оставлял его с Хеллоуина, страх жил с ним рядом, с каждым днем занимая все больше места, с каждым днем отнимая все больше сил. Он знал - времени почти не осталось, а значит, нужно успеть. Нужно успеть и вернуть ее к жизни до того, как вернется к жизни тот, кто когда-то ее убил. Он знал - если она будет с ним, он этого не допустит. Он защитит ее. Он выживет ради того, чтобы ее защитить. Воскресить ее - единственный способ выжить самому. Он стал вдвойне осторожен, вдвойне внимателен, вдвойне аккуратен. Книги, горами валявшиеся по всем горизонтальным поверхностям и парившие в воздухе на высоте лица, чтобы не нужно было наклоняться, впервые за несколько месяцев заняли свои места на полках, сломанные перья отправились в мусорную корзину, исписанные бумаги - в огонь. Чтобы сжечь все расчеты, Снейпу пришлось провести у камина три дня кряду, зато теперь в кабинете зельевара стало тепло и просторно. Сам он заметил это только потому, что ногти утратили синеватый оттенок. Однако самое главное он по-прежнему бессознательно откладывал, находя все новые и новые причины, почему он сделает это не сегодня, а завтра. Лаборатория сияла чистотой, уже граничащей с хирургической стерильностью, и свет двух дополнительных десятков свечей разбивался на пузатых боках колб, нарядно поигрывал на разноцветных склянках и заливал теплым сиянием нагую рыжеволосую женщину, мертвым сном спящую на столе. Ее зеленые, как молодой виноград, глаза поблескивали под полуприкрытыми веками, волосы, рассыпавшиеся вокруг головы, сияли расплавленной медью. Кожа была напоена медовым теплом - казалось, еще мгновение, и она вздохнет. Мастеру зелий это тоже казалось, поэтому, уходя, он больше не задувал свечи и каждый вечер спешил сюда, в лабораторию, ставшую для него истинным домом. Только здесь он мог быть собой. Только здесь его ждали. Только здесь была та, которую любил он. Та, у чьих ног он спал. - Лили, - слово сладко перекатилось на кончике языка. Здесь та, которой суждено полюбить его, отплатив за его муки и боль, за бессмысленную, полную страданий и самоистязаний жизнь. Профессор закрыл дверь в лабораторию и привалился к ней спиной. Несколько минут он не двигался и, кажется, даже не моргал, потом вдруг резким, решительным - очень снейповским движением - отстранился, в три широких шага пересек лабораторию и занялся приготовлениями. Сегодня. Сегодня. Сегодня. Руки не дрожали, чего он так опасался, - ему было даже жарко, а весь холод засел в душе, выморозив ее до самого дна. Снейп не чувствовал ничего - ни страха, ни предвкушения, ни волнения. Он работал. Работал сосредоточенно и спокойно, испытывая не больше эмоций, чем при приготовлении очередной лабораторной работы для студентов. Забулькали котлы над разноцветными огнями, свечи вспыхнули в полную силу. Не доверяя палочке, Снейп вручную перенес из шкафа на стол все необходимые ингредиенты, расплачиваясь за которые, он за бесценок, лишь бы побыстрее и без огласки, продал несколько драгоценнейших книг из своей библиотеки. При расставании с ними он испытывал боль, сравнимую разве что с болью от потери живого человека. Но разве что-то могло сравниться с тем, что он обретал? Последнее, что он достал - галстук гриффиндорской расцветки, чуть выцветший и пообтрепавшийся - явно не новый. Она забыла его на берегу тем летним, давно умершим днем, там, куда он вернулся, чтобы, тоскуя, лечь на то место, где лежала она, войти в ту воду, в которой стояла она. Вдохнуть воздух, которым она дышала. Он не выбросил его, когда Малфой-старший лишил его воспоминаний, подозревая, что есть причина, по которой он долгие годы хранит эту желто-красную тряпку в кармане на груди, но ошибочно принимая ее за ненависть. Галстук лег на аккуратно свернутую одежду, которую он для нее приготовил. Снейп склонился над женщиной, взял ее безвольную, прохладную руку в ладони: - Скоро, Лили. Скоро ты родишься... Вскипело, перекидываясь в возгонный куб, зелье, и зельевар позабыл обо всем, кроме дела. Он смешивал, отмерял, взбалтывал, взвешивал, переливал; руки крыльями метались над котлами и колбами, волшебная палочка время от времени выпархивала из пальцев, чтобы выполнить заклинание там, где оно сейчас требовалось. Наконец, все было готово. Все так же сосредоточенно, не меняя выражения лица, Снейп расстегнул и снял черную рубашку, которая на спине стала еще черней от пота, встал лицом на север, сделал глубокий вдох и поднял правую руку. - Boos-deh ee-ah-dah... Желтая гексаграмма Воздуха, красная Огня, синяя Воды, черная Земли. - Mikmah, vls de ageobofal y dluga toglo pugo a talho... - он собрался с духом и повторил: - Boos-deh ee-ah-dah! Как он ни готовился, боль оказалась сильней всех мыслимых и немыслимых пределов. Снейп застонал и пошатнулся, с ужасом перевел туманящийся от боли взгляд к рукам, на которых там и тут вздувалась кожа - это, отделяя ее от плоти, поползли под ней змеи. Невидимый бич хлестнул по обнаженной груди, животу, запястьям - вздулась, лопаясь, кожа в рубцах. Прикусив и прокусив щеку, Снейп начал медленно водить рукой над полом, развернув ее открытой раной вниз, рисуя кровью пентаграмму и давясь словами древнего заклинания: - Ds byah... asps o noko... Знак Мужчины. Знак Женщины. Покачиваясь все сильней, он ступил в центр круга. Нужно произнести последнюю фразу, но он не мог это сделать: змея, наконец-то проползшая через его грудь, с хрустом прорвалась в горло. Гладкая, скользкая, горькая... Снейп упал на колени. Спазм, еще один - он думал, что все, что сейчас задохнется, что шея просто лопнет, и он захлебнется собственной кровью, но судьба смилостивилась - его вырвало. Даже не взглянув на свивающееся кольцами чешуйчатое тело, зельевар ударом кулака размозжил змее голову. Потом поднялся и вытер рот. Он победил. Он выдержал. - Огонь первой славы истины, который уничтожает печаль, грех и смерть, - голос зазвенел. - Конец всякой вещи есть излитие в чашу. Мастер Зелий закрыл глаза и улыбнулся в ожидании. Плеск зазвучавшей воды отозвался в сердце ангельской музыкой, а когда он повернулся, чаша была уже полна, осталось последнее прикосновение. Снейп взял фиал с анимой Поттера и перелил его содержимое - бережно, как самую драгоценную драгоценность. - Лили... Он целовал ее впервые в жизни, прощаясь и приветствуя одновременно. Потом, подхватив безвольное тело под колени и спину, прижал Лили Эванс к груди, прислушался к сладкой тяжести, что перетекала в него, переплавляясь в ярость и радость, на два голоса запевшие в душе. Снейп понял: не она - он сам вот-вот родится на свет. Стараясь не задеть рукой поверхность ставшего прозрачным зелья, он опустил Лили в чашу, и она послушно соскользнула на самое дно. Он ждал. Не ощущая времени и пространства, не ощущая боли и холода, не ощущая, что из запястья по ладони и дальше, на пол, струится кровь - не ощущая ничего, ничего не видя кроме полуприкрытых глаз, которые вот-вот должны распахнуться, наполняясь жизнью, он ждал. Ресницы дрогнули. Кулаки Снейпа судорожно сжались, и кровь сильней заструилась на пол. Кап, кап, кап-кап, кап-кап... Глаза Лили открылись. Они были зелены, как молодой виноград. И пусты. У нее не было души. Он ошибся. Кап... *** Не у одного Снейпа в те холодные ноябрьские дни не ладилось с зельями. Пенси Паркинсон сидела на своей кровати под наглухо завешенным пологом, облокотившись на колени и подперев кулаками щеки, и хмуро смотрела перед собой. Спрашивается, как объяснить папочке, куда она спустила все выпрошенные на полгода вперед карманные деньги? А главное, под каким предлогом потребовать еще? Признаться, что хотела приготовить запрещенное зелье, позволяющее исполнять любое (ну, почти любое) желание, но ничего не вышло и теперь нужно начинать сначала?! - Хочу, чтобы Миллисент кукарекнула, - мрачно сказала Пенси. Она прислушалась, но Миллисент как ни в чем не бывало продолжала рассуждать о преимуществах новой колдовской диеты, позволяющей есть на ночь шоколадный пудинг и не поправляться. - Ох, Мерлин, да когда ты уже наешься-то?! Миллисент ойкнула и умолкла. И тут же снова защебетала. Разумеется, тем самым невинным-невиннейшим голосом, когда хватало одного слова, чтобы понять, что вот-вот прозвучит какая-нибудь гадость. - Как думаешь, Блэз, у Драко так и останется этот след на щеке? - Мадам Помфри сказала, что нет. - Слава богу, это было бы ужасно, - Миллисент отогнула полог, чтобы не пропустить выражение лица Пенси, когда она скажет следующую фразу: - Не понимаю, и что его понесло смотреть на игру Гриффиндора с Равенкло в такой-то холод? Понятное дело, что он обморозился! Пенси пожала плечами. - Он капитан, а следующий матч у Слизерина как раз с Равенкло, - отозвалась Блэз. - Но это ведь только в следующем полугодии! - проявила недюжинное знание квиддичного расписания Миллисент. - А с Гриффиндором нам так вообще играть самую последнюю игру. За это время все сто раз поменяется. Пенси молчала. Она прекрасно понимала, куда та клонит. - Странный он какой-то стал, наш Драко... - продолжала Миллисент и в приступе якобы задумчивости начала накручивать на палец бахрому с плюшевой подушки. Бахрома была короткой - на два оборота пальца. - Эта контузия... Этот Поттер... Блэззи, - Блэз Забини передернулась, точно ее укусил тарантул, - ты видела, как он после госпиталя начал смотреть на Грейнджер? Нет, это точно контузия, на нее же в здравом уме никто не позарится. Но для тебя, Пенси, это, наверное, такой удар... Ах, бедняжка... - Миллисент хотела погладить подругу по плечу, но Пенси со звуком, какой бывает, когда кусок сырого мяса хлопают на стол, отшибла руку на подлете, встала с кровати, отодвинула Миллисент в сторону, как будто та была неодушевленным предметом, и со всем возможным равнодушием усмехнулась. - Ох, Мерлин, да пусть. И вообще, если он так обожает своих гриффиндорцев, почему бы ему самому не перевестись в Гриффиндор? Обе рассмеялись: Миллисент - с легкой досадой, что не удалось развлечься перед ужином (тут она с удивлением поняла, что несмотря на недавний голод, есть уже совершенно не хочется), Пенси - с удовлетворением. И правда - подумаешь, Малфой! Разве такого Малфоя - жалкого, нелепого, ставшего объектом насмешек и презрения собственного факультета - она полюбила? Куда делся светловолосый красавец, слизеринский принц, наследник великого рода и не менее великого состояния? ...Решено, - постановила Пенси, - отныне знать его не знаю. И с легкой душой отправилась на ужин. *** - Но почему, Рон?.. - спросила Дженнифер, изо всех стараясь не разреветься от разочарования. - Да ты что, ошалела - какой из меня герой-любовник? - тот все никак не мог поверить, что это не шутка. - Ну пожалуйста... - Да брось, будто никого другого не нашлось, - отмахнулся Рон. - И вообще, у меня последний курс, мне учиться нужно! - Не нашлось... - эхом отозвалась Дженнифер. - Попроси кого-нибудь другого быть этим... как его... Ромео. И вообще, что за дурь – театр какой-то… Рон обвел взглядом гостиную, живущую своей привычной жизнью - с поправкой на то, что с учетом морозов «привычная жизнь» значила то, что студенты не только учили здесь уроки и проводили свободное время, но в последнюю неделю норовили устроиться и на ночлег. Конечно, куда приятней спать у камина, завернувшись в три одеяла и прижавшись к чьему-нибудь теплому боку, чем трястись от холода в ледяных спальнях! Правда, после того как пару раз сработала гормональная сигнализация и профессор Макгонагалл лично удостоверилась, что на вверенном ее попечению факультете творятся дела воистину чуднЫе («Господи!» - выдохнула она, уже на пороге гостиной споткнувшись о сладко спящее тело), она вменила Гермионе в обязанность лично обходить все спальни перед сном, проверяя наличие в кроватях студентов. - В единственном экземпляре на одну кровать, - слегка розовея, уточнила профессор. Гермиона, правда, не слишком ретиво выполняла предписание декана. - И не какой-то!.. – возмутилась Дженнифер. – Между прочим, это… - …распоряжение директора школы, - официальным тоном подхватила подошедшая Гермиона, чей взгляд выражал полную солидарность с Роном. – Каждый факультет выбирает активность и представляет на общешкольном отчетном концерте, - ей дорогого стоило удержать в себе комментарии по этому поводу. - Но почему театр?.. – продолжал возмущаться Рон. - Решили общефакультетским голосованием. Большинством голосов, - не уточняя, что подразумевает под большинством девять человек, и за остальные предложения проголосовало еще меньше народа, с достоинством сообщила Дженнифер. - Хаффлпафф вообще акробатические пирамиды будет строить, - не без ехидства в голосе сообщил Роберт Камминг. – Делай раз! Делай два! Делай три! Рон попытался это представить и затряс головой, отгоняя видение. - Некогда мне! Знаешь, сколько у меня хвостов?.. – В смысле – немного, - тут же уточнил он, встретившись взглядом с Гермионой. – Предложи это лучше... - взгляд Рона задержался на Колине Криви, читающем книгу, в кои-то веки не имеющую отношения ни к квиддичу, ни к искусству колдографии. Тот, словно почувствовав, поднял руку: - Капулетти. Слово было непонятным, но прозвучало убедительно. - Тогда... - Рон оглянулся. За столом, уставленным маловразумительными артефактами, сидели шестикурсники – Джинни, Лиза Джейн, Джек Хупер и Роберт Камминг. - Вон кого-нибудь из них. - Они тоже участвуют, - прошелестела Дженнифер. - Да?.. - несколько обескураженно спросил Рон и против собственной воли почувствовал укол любопытства: - И кого же они играют? - Монтеки, - сообщил Камминг. - А я - его леди, - улыбнулась брату Джинни. - Парис, к вашим услугам, - на манер старинной шляпы помахал свитком Хупер. Взгляд Рона переместился на Лизу. - А я еще меньше подхожу на роль Ромео, чем ты, - фыркнула та. Взгляд Дженнифер стал по-собачьи преданным. - Да вы что - ошалели? - взорвался Рон. - Не буду я никаким Ромео! Я вообще театр ненавижу! Он вскочил, намереваясь отпихнуть назойливую младшеклассницу, при виде которой он с известных пор испытывал не утихающие угрызения совести, и ретироваться, но бежать было некуда - разве что в заледенелую спальню или не менее заледенелый, с сосульками на стенах, коридор. Рон плюхнулся обратно в кресло и вызывающе скрестил руки на груди. - Я сказал - нет. Что я - дурак больной, что ли?.. В гостиной стало тихо. Десятки пар глаз смотрели на него так, что Рон понял: это не аргумент. - Чего-о? - бессознательно подбирая ноги, возмутился он. - Чего вы на меня уставились-то? Или... Погоди, ты хочешь сказать, что все?.. Дженнифер смотрела на Рона со скорбной надеждой, собирающейся вот-вот испустить дух. - Ты? - Рон указал пальцем на Денниса Криви. - Меркуцио, - с готовностью отозвался он и продекламировал: - «Приятель наш сидит теперь и ждет, Что с дерева любимая к нему В объятья упадет, как спелый плод, Раскрывший мякоть нежную тому, Что у бедняги спереди растет». Уизли-младший побурел. - Ничего себе вы пьеску ставите! И куда только смотрит студсовет! – он покосился на Гермиону и снова прочел в ее глазах полное согласие. Это придало ему новых сил. - И хотите, чтобы я в этой порнографии участвовал?! - Рон, выбирай выражения! – предупредила Гермиона. - Ага, то есть ставить порнографию можно, а говорить слово «порнография» нельзя… - тем не менее, Рон сбавил обороты. - А ты кто? - он покосился на Лонгботтома. - Лоренцо. Монах. Кажется, у меня в тексте ничего неприличного нет, - прибавил Невилл извиняющимся тоном. - А ты? Ты? Ты? - закрутился в разные стороны Рон. - Тибальт. - Бенволио. - Эскал - герцог веронский. - Няня. Последнее прозвучало слишком хорошо знакомым Рону голосом. Он схватился за голову и выдохнул с интонацией Цезаря: - И ты, Стана! И даже мне не сказала! - Ты как-то говорил, что книги терпеть не можешь, вот я и... - Надеюсь, у тебя в роли нет ничего такого?.. Дженнифер понурившись, крутила в руках пергамент, куда две ночи подряд, украшая заглавные буквы цветами и виньетками, выписывала слова для Ромео-Рона. Ее Ромео. Себе-то Дженнифер предназначила роль Джульетты... Конечно, она была достаточно здравомыслящей девушкой, чтобы понимать, что тот едва ли согласится, и все-таки... Неожиданно кто-то потянул свиток из ее рук. Дженнифер повернулась. Заглядывая ей в глаза, рядом стоял Кевин Сторм. - Если хочешь, я могут сыграть Ромео, - предложил он. - Кевин?.. Ой, я про тебя и забыла! - Ничего страшного, - сказал он так, будто ее слова не ударили ему по самому больному. - Я могу сам о себе напомнить. - Ты правда согласен? Он кивнул. - Там много текста... Он снова кивнул. - Ну… Дженнифер в последний раз посмотрела на Рона. Потом на свиток. Снова на Рона. И ме-е-едленно, отчего у Кевина появилось ощущение, что с него заживо снимают кожу, протянула текст роли Кевину. Рон почувствовал глубокое облегчение. И почему-то – необъяснимо – легкую досаду. - Дурдом, ну точно дурдом! - пыхтел он в своем кресле. - Не факультет, а балаган какой-то. - Хватит ворчать, а то я подумаю, что на самом деле кто-то пытался набить себе цену, - не выдержала Джинни. - Нет, правда, что за ерунда… Куда только староста смотрит. Будто в ответ на его слова камин внезапно вспыхнул ярким огнем и выплюнул Гермионе прямо в руки туго свернутый свиток, запечатанный школьной печатью. Она развернула его и покачнулась. Даже в приглушенном свете было видно, как она сначала побледнела, а потом покраснела. - Наша Гермиона будет леди Капулетти!.. – с гордостью сообщила Рону ни о чем не подозревающая Дженнифер. - Дурдом, - уже менее уверенно, с тревогой глядя на Гермиону, повторил Рон. - У меня официальное сообщение, - откашлявшись, вдруг громко сказала гриффиндорская староста и подняла руку со свитком. Голос ее подрагивал. - На нашем факультете новый ученик. - Новенький? - Посреди учебного года? А на каком курсе? - Откуда? - Надеюсь, симпатичный? - грудным голосом спросила Лавендер. Рон посмотрел на однокурсницу и вдруг подумал, что, кажется, знает, почему такой голос называется грудным. Гермиона продолжала держать свиток высоко поднятым над головой, и в этом позе было что-то неуловимо тревожное. Потом она сделала глотательное движение и, снова откашлявшись, выпалила единым духом. - Приказом директора школы Драко Малфой переведен из Слизерина в Гриффиндор. Полная Леди за ее спиной отодвинулась, и в дверях гриффиндорской гостиной появился новенький собственной персоной. - Видите? Дурдом, я же говорил! - ликующе взгоготнул Рон. Его никто не поддержал.