Охотник

Если многоуважаемые читатели полагают, что обнаружив предположительное местопребывание своего господина, Люциус Малфой первой же метлой помчался по указанному адресу, то они глубоко заблуждаются. Люциус Малфой как никто другой знал, что спешка хороша только при ловле мелких паразитов и при остром кишечном расстройстве, и что ошибки и упущения крайне дорого обходятся для фамильной чести и лица – лица не только семьи, но и персональной его, Люциуса, части организма. А потому решил подойти к столь серьезному вопросу со всей своей аристократической обстоятельностью. И первым делом достал из заветной коробочки маленький ключик, когда-то переданный верной супругой. Взвесил его на ладони. И улыбнулся. Если бы мистер Эндрюс увидел эту улыбку на лице своей обожаемой Нарциссы, он задал бы стрекача, да такого, что очнулся бы где-нибудь на южных границах Англии - таким хищным и не обещающим ничего хорошего был этот оскал. Зашуршав юбками, Люциус пристроил ключик в потайной карман - там, где тот точно будет в целости и сохранности. Потом подошел к бюро, написал короткое письмо самого невинного, на первый взгляд, содержания и вытолкнул возмущенную сову за окно; наскоро бросив взгляд в зеркало, поправил прическу, уже привычным жестом подкрасил губы и бросил в камин щепотку порошка. Огонь изменил свой цвет, и за каминной решеткой замаячила колдофонистка, грузная старуха с огромным носом – таким огромным, что, пожалуй, стоит он более подробного упоминания. Это был всем носам нос, большой и мясистый, способный обрадовать сердце Сирано де Бержерака и обладающий даром изменять окраску под действием холодной погоды, в час открытия пивных и в связи с любыми выдающимися событиями; словом, он дал бы сто очков вперед любому хамелеону. С таким носом можно было вести себя вызывающе, за него можно было укрыться в тяжелую минуту. В зависимости от настроения хозяйки нос этот мог выглядеть гордо или потешно. Сейчас нос выглядел недовольно, но по части умения выражать недовольство Люциус Малфой мог с легкостью дать фору любому брюзге. - Восемь-четырнадцать, - сухо сказал он и, не удержавшись, язвительно добавил: - Барышня. - Соединяю, - гнусаво протрубила «барышня» и исчезла. Камин ненадолго опустел, после чего там появился задыхающийся - видимо бежал со всех ног - мистер Эндрюс. - Да, душа моя? - Я ненадолго отлучусь в Лондон, - не терпящим возражений голосом сообщил Люциус. - Пройдусь по салонам, закажу свадебный торт, голубей, аксессуары к свадебному платью - то, что продается здесь, вышло из моды еще во времена моей прабабки!.. Непонятно, где они откопали такое допотопное старье!.. - к собственному ужасу, он вдруг понял, что возмущается без всякой фальши. - Да, дорогая. Конечно, дорогая. Понимаю, дорогая. Виноват, дорогая, - кивал на каждую фразу мистер Эндрюс, все больше и больше втягивая голову в плечи. - Когда вернусь - не знаю. Возможно, завтра к вечеру. Или нет. Остановлюсь в «Дырявом котле», - в телеграфном темпе отбарабанил Малфой и, не позволив библиотекарю даже попрощаться, скомандовал: - Разъединяйте! - Две минуты сорок секунд, - пророкотала колдофонистка. - За счет вызываемого абонента, - парировал Люциус. Он не собирался платить за такое качество услуг: в этой дыре даже каминная связь до сих пор толком не налажена! Колдофонистка! Гиппогрифам на смех! Каменный век! Облачившись во всю имеющуюся у него теплую одежду и почувствовав себя кочаном капусты, Люциус для верности наложил на себя еще и Согревающие Чары и вышел на улицу. Смеркалось. Небо на западе озарялось кроваво-красной поперечной полосой, проведенной мечом заходящего солнца. Истошно кричали мотающиеся под облаками очумевшие от холода галки, и так же суетливо и бессмысленно сражались за жизненное пространство на крохотном перроне пассажиры, напоминая бьющийся в неводе косяк рыбы. Мысль о том, что придется ехать в одном поезде со всяким быдлом, была Малфою-старшему невыносима, но ни об аппарировании, ни о Каминном Порошке пока и думать не приходилось. На метле он, конечно, путешествовал бы в полном уединении, да вот незадача - до места добрался бы в состоянии глубокой заморозки. Взмахом руки и взглядом расчистив себе путь, он прошествовал в купе, убрал на багажную полку небольшой саквояж и встретил первого рискнувшего открыть дверь таким выражением лица, что дверь тут же закрылась. Следующий наглец рискнул даже занести над порогом ногу. Правда, после этого он перевел взгляд на пассажирку у окна - чопорную красавицу с пронзительно-серыми, как отравленный нож, глазами, и, невнятно пробормотав слова извинения, исчез. На его месте тут же возник еще один, смахивающий на бульдога, пропущенного по ошибке через гладильную машину. Люциусу надоела игра в гляделки, поэтому он махнул рукой, и несостоявшийся попутчик, не поняв, что произошло, отлетел к стене, а дверь купе захлопнулась, обеспечив тишину и покой до самого Лондона. Лондон. Он не был там... сколько?.. Неужели только полгода? Люциусу казалось, будто прошла целая жизнь. Жизнь, где у него было поместье, жена и какой-никакой, но сын, где его уважали и боялись (по большей части - последнее), жизнь, где он был хозяином себе и слугой Темному Лорду... Малфой с ненавистью посмотрел на свое отражение в зеркале. Ах, с каким бы удовольствием он содрал с себя это бабское тряпье, вытащил из волос шпильки, смыл эти мерзкие притирания, делающие из него - мужчины в полном смысле этого слова - какую-то похабную девку, только и думающую, как вильнуть задом или вздохнуть повыразительнее, чтобы у всех самцов на расстоянии десяти шагов все мозги поотшибало! И ведь, что самое отвратительное, иначе ну никак нельзя! Кстати говоря... Малфой встал, расстегнул мантию, встал к окну лицом, потом повернулся боком, оценивая себя в профиль. Сделал глубокий вдох. Накладная грудь приподнялась и опустилась. Малфой удовлетворенно кивнул и, наклонившись поближе к окну, неожиданно женским жестом поправил прическу. Спохватившись, сплюнул: да что ж за чертовщина! Того и гляди, войдет в привычку. Что о нем подумает Темный Лорд?! Темный Лорд... Во взоре Малфоя появилась легкая мечтательность. Абердинская клиника для умалишенных. Он блеснул ровными жемчужными зубами и повторил уже вслух: - Абердинская клиника для умалишенных. Изящно. Гениально. Браво-брависсимо. Укрыться у магглов - на такой шаг мог пойти только Сам. И теперь, когда все слегка поутихло, он наконец-то дал о себе знать... - Малфой сквозь многоярусные юбки - верхние и нижние, кружевные и шерстяные - нашарил ключ и нежно обвел его по контуру пальцем. Интересно, как Темный Лорд оценит его преданность?.. Гадая, он погрузился в созерцание пейзажа за окном. Там быстро темнело - вот уже нельзя было рассмотреть зеленую реку, бурлящую среди камней в белых париках и покрытых корками льда берегов, и пропали надвинувшие лохматые снеговые шапки горы, и небо стало изнанкой самого себя, раскидав по черному фону серые облака, подсвеченные ржавой луной. Люциус Малфой прикрыл ноги клетчатым пледом, закрыл глаза и заставил себя задремать. Проснулся он от пронзительного «Лондон! Лондон! Просим освободить вагоны!», неторопливо, никуда не спеша, освежил макияж, поправил прическу и, на ходу запахивая мантию, вышел на перрон, ища глазами знакомую фигуру. Нарцисса ждала у вагона, и, расцеловавшись в обе щеки, дамы шепотом обменялись парой фраз, после чего быстрым шагом прошли через стену и растворились в огнях и темноте столицы, чтобы совсем скоро материализоваться уже совсем в другом месте - в холле главного магического банка страны, где вопреки глубокой ночи вовсю кипела жизнь. Гоблин-оператор скрупулезно изучил предъявленные документы и нехотя проводил их в Совершенно Секретное Хранилище, где вот уже шестое поколение семья Малфоев содержала личную ячейку, что влетало в немалую копеечку (находясь в изгнании и будучи несколько стеснен в средствах, Люциус это оценил). Гоблин окинул спутницу Нарциссы Малфой подозрительным взглядом – Люциус Малфой обворожительно улыбнулся, гоблин скривился (значит, улыбка удалась) - и удалился, оставив супругов наедине. Разом отбросив манеры, Малфой залихватским движением, которому позавидовал бы бывалый гуляка-гусар, задрал свои юбки и вытащил из кармана заветный ключик. Повинуясь его кивку, Нарцисса приложила свою ладонь к дверце, а он, вставив ключ в замочную скважину, провернул три раза направо и один налево, еще раз мысленно похвалив себя за то, что предусмотрительно внес жену в список тех, кто имеет доступ к фамильным сокровищам и секретам. Сейф открылся. Люциус без всякого уважения отпихнул в сторону зияющий пустыми глазницами череп своего предка - Джаспера Малфоя, графа Пемброка, и руками, подрагивающими от волнения, извлек завернутую в черную ткань длинную и узкую коробку. Если б он обладал хотя бы толикой художественного воображения, то непременно почувствовал бы себя, скажем, Генрихом Пятым, только что заключившим договор в Труа, или Ричардом Йоркским, одержавшим победу в битве при Сент-Олбенсе. Но увы - если Малфой и интересовался историей, то исключительно собственного рода, а потому в своих грезах он сейчас видел себя. Себя - вручающим своему господину волшебную палочку, которую он сейчас держал в руках. Ту самую палочку, которая столько лет заставляла трепетать от ужаса и врагов, и последователей. Ту самую палочку, которая... Люциус Малфой открыл коробочку и осторожно взял ее. ...возможно... Нарцисса испуганно взглянула на мужа и поспешно отступила. - Ты ведь не думаешь - ?.. ...согласится сменить хозяина... Тонкие губы тронула саркастическая ухмылка. - А почему бы и нет, а, Нарцисса?.. Люциус взмахнул рукой и в тот же миг с воем отшвырнул палочку в сторону. На ладони вспухал, сочась сукровицей, ожог. В это мгновение тревожно застонал во сне пациент Абердинской клиники для умалишенных и, отозвавшись, неспокойно заворочался на своей кровати в Хогвартсе Гарри Поттер. *** Регулярные упреки Гермионы в адрес Рона по поводу толстокожести имели под собой резоны: Рон действительно мало обращал внимания на то, что происходит между двумя его самыми близкими друзьями. Хотя нет - пожалуй, мы к нему все-таки несправедливы: Рон внимание обращал. Переживал. Желал Гарри и Гермионе всяческих благ и скорейшего решения проблем - «ну, ты, типа, не кисни, все будет тип-топ, вот увидишь!». Но... глубоко не вникал. И не только потому, что молодым людям вообще не свойственно напряженно следить за личной жизнью товарищей, но и по другим причинам - пустяковым, вроде учебы и мыслей о том, что делать после школы (которые посещали Рона нечасто); или же более серьезным - как, скажем, близящийся матч с Хаффлпаффом, перед которым команда даже не тренировалась из-за морозов. Кроме этого, у него имелась другая уважительная даже не причина, а ПРИЧИНИЩА, из-за которой Рон, вопреки общеизвестным стереотипам, не лишился ни сна, ни аппетита, но зато полностью лишился покоя. Любовь. Что характерно - взаимная. Более того - счастливая, поскольку любимая была рядом двадцать четыре часа в сутки с небольшим перерывом на сон - они встречались на переменах, вместе обедали, учили в одной гостиной уроки, посещали одну библиотеку, вечерами рядом сидели у камина... В этом-то и состояла основная проблема. После памятного общения с единорогами Рон начал крепко опасаться за в свое душевное здоровье, первопричиной проблем с которым он небезосновательно полагал ни о чем не подозревающую Стану. Он покосился на объект своих размышлений, который сидел на ручке его кресла, сосал леденец (Рон гулко сглотнул) и болтал ногами в полосатых гетрах, следя за происходящим на импровизированной сцене. - Я в саван темной ночи завернусь... А смерти я, родная, не боюсь. Уж лучше распроститься с жизнью разом, Чем истощиться, мучаясь отказом, - с глазами, сверкающими слишком искренним для самодеятельной театральной постановки чувством, вещал Кевин Сторм - Ромео. Ему, недовольно хмуря брови, внимала стоящая на стуле (читай - балконе) Джульетта, она же по совместительству - режиссер-постановщик. - Стоп-стоп, - перебила она. - Ну кто, кто тебя так учил играть, а? Зачем ты постоянно руки заламываешь? Нет, все не то. Надо как-то... сдержанней, что ли. - Что значит «сдержанней»? - возмутился Кевин. От того, что ему приходилось постоянно смотреть вверх, у него затекла шея, что заметно укоротило его терпение. - Они же друг другу в любви признаются! - Значит, неправильно ты признаешься, - глядя на него сверху вниз, отрезала Дженнифер с твердостью, которую трудно было заподозрить в столь юном создании, что еще совсем недавно, общаясь с представителями противоположного пола, бледнело, краснело, заикалось и сбивалось на стихи. - Это я-то неправильно?! Да что ты понимаешь в признаниях! - возмутился Кевин, которому весь монолог Джульетты, предшествующий его репликам, мерещились пламенные взгляды, бросаемые ею в ту сторону, где бессмысленно пялился в пространство (Кевин, коварно: «И ковырял в носу!») рыжеволосый дылда-соперник. - Можно подумать, много ты их в своей жизни слышала! - с вызовом в голосе произнес он. К сцене меж тем подтянулись любопытствующие, и в гриффиндорской гостиной установилась тишина, которой бы позавидовали лучшие театральные подмостки мира в день премьеры. Возможно, даже сам шекспировский «Глобус». - Можно подумать, ты много признавался! - парировала Дженнифер, на скулах которой проступил румянец. - Не твое дело! Сколько хочу, столько и признаюсь! Пыхтя от негодования, парочка прожигала друг друга взглядами со страстью, достойной их героев. Первой пришла в себя Дженнифер. Оглянувшись, она осознала, что по-прежнему стоит на стуле под прицелом десятков внимательных глаз, и, вспыхнув до ушей, она сделала первое, что пришло в голову, а именно - поклонилась в лучших традициях ребенка, рассказавшего на семейном ужине свой первым стишок. Справа от Рона кто-то неуверенно хлопнул в ладоши, сзади подхватили, Дин Томас, рисовавший у камина, одобрительно крикнул «браво», и гриффиндорская гостиная зааплодировала в едином порыве. Дженнифер поклонилась еще раз, а Кевин пробурчал что-то себе под нос, развернулся и взбежал по лестнице в спальни, не оглянувшись даже на хулиганское «Бис!» в исполнении Рона. Возможно, потому и не оглянувшись. - Никто не хочет быть Ромео? - мстительно глядя вслед строптивцу, громко, чтобы Кевин не пропустил, спросила Дженнифер. Энтузиазм разом сдулся - как по волшебству оглохнув, гриффиндорцы мгновенно вернулись к своим занятиям: кто-то уткнулся в книги, кто-то зашуршал пером, кто-то продолжил прерванную на полуслове фразу. Стана снова принялась болтать ногами, а Рон – скорбно размышлять, что, однако же, не затянулись, так как Стана тряхнула черными косами и мягким, грудным голосом, от которого у Рона внутри сразу начинало что-то ерзать и скрестись, негромко и явно с подтекстом (за последнее не ручаемся - возможно, это плод его истерзанного воображения) предложила: - Пойдем погуляем? По причине трескучих морозов студенческие романтические прогулки в последнее время ограничивались безлюдными (и потому почти неотапливаемыми) коридорами на третьем этаже и открытыми классными комнатами. Рон такое времяпровождение не любил и под любым предлогом отлынивал. Стану это лишило покоя, ведь в ее пятнадцатилетнем представлении после объяснений в любви должен был начаться следующий этап - с держанием за руки, объятиями и, возможно, даже с романтическими поцелуями, причем инициатива должна была исходить от юноши; а потом... Потом - что-то еще, наверное... Но Рон вместо романтических свиданий предлагал посидеть в дальнем углу гостиной, где не было канделябра и куда свет от камина тоже не доходил. Максимум, что там можно было себе позволить - подержаться за руки. ...Касаться божества рукою грубой Смиренному скитальцу не годится. На этот случай у меня есть губы, Готовые к святыне приложиться... - продекламировало подсознание голосом Кевина, и Стана покачала головой: вот-вот! Как будто они сопливые первоклассники, чтобы за ручки держаться! Можно подумать, Рону совсем-совсем ничего не нужно, иначе почему, когда дело принимало романтический оборот, он послушно клевал ее в уголок рта, ни на какое «еще» даже не притязая! Этого темпераментная болгарская девушка, познавшая первую страсть, понять не могла. Он вообще любит меня или нет?! Она пришла к выводу, что недостаточно ему нравится. Рон знал, что если начнет, то остановиться уже не сможет. Она решила, что должна проявить инициативу. Он знал, что ее инициатива добром для них не кончится. ...А ей только пятнадцать. - Пятнадцать, - не замечая, что говорит вслух, повторил Рон. - Что? - не поняла Стана. - А?.. Нет-нет, я говорю, минут через пятнадцать - пойду еще один свитер надену и книжки отнесу... - Сви-итер, - с завистью шмыгнула насморочным носом проходившая мимо Лавендер. - Мягкий? - Ага - опешил Рон. - Такой... пушистый. Мама вязала. - Везет тебе, - вздохнула первая гриффиндорская красавица. - А то у меня есть два, но они страшно кусаются - не наденешь. Что с ними делать? - Пусть дом сторожат, - сострил Рон, поднимаясь с кресла и повернулся к Стане: - Ты тоже пойди оденься. ...и потеплей, - мрачно подумал он про себя. - Чтобы сто одежек. И все с застежками. Мысль о том, что на носу Рождество, а значит - омела и места для поцелуев, куда Стана точно его потащит и с которыми у него были связаны воспоминания не самые приятные, делала его непраздничное настроение еще более мрачным. Он взъерошил волосы мозолистой - от метлы, просим заметить - рукой, вздохнул и покорно поплелся на свидание, после которого его ждала полубессонная ночь и неприятные ощущения в тех местах, которые обычно ассоциируются с удовольствием. ...Я люблю тебя, жизнь, - вздохнул Рон. - Ну, а ты меня снова и снова... *** В тот самый момент, когда Рон со Станой открывали дверь темного класса, откуда на них дохнуло пыльным холодом, Гарри, как обычно по средам (а так же пятницам, субботам и воскресеньям вместо дополнительного занятия по изящной словесности, от которого мадам Пинс его освободила по - вы не поверите! - ходатайству Снейпа) стучался в дверь вышеназванного профессора. Рядом, как всегда, хмурясь, стоял Дамблдор. Экс-директор всегда присутствовал на занятиях по мыслеблоку, хотя цель этого присутствия была для Гарри покрыта туманом, потому что никаких советов он не давал и замечаний тоже не делал, а на все расспросы - ну, как у меня получается? - неопределенно качал головой. От этого в душе у Гарри пустило корни смутное чувство неудовлетворенности и подозрение, что все не так просто, хотя, на первый взгляд, никакими обещанными посягательствами со стороны мастера зелий и не пахло. Снейп был мрачен, брюзглив и придирчив по делу и не по делу, но и только. Однако с каждым занятием Дамблдор хмурился все больше. И однажды... Нет, Гарри определенно видел след от заклинания за спиной, мигнувший тусклой синевой и тут же погасший. Движение мастера зелий было профессионально быстрым, едва уловимым для глаза, и Гарри никогда бы не узнал о нем, не стой на столе перед ним пузатый, начищенный (его же собственными руками!) медный котел. К несчастью, в тот момент Гарри был слишком занят отражением ментальных атак Снейпа, чтобы у него было время подумать о чем-то еще. О чем-то, что очень не понравилось его подсознанию. Какое-то заклятье? Какое-то странно знакомое заклятье... Как Гарри ни напрягался, вспомнить он не смог ни во время занятия, ни, тем более, после - у него весь следующий день, точно медный колокол, опять гудела голова, поэтому он спросил у Дамблдора. Но директор опять отделался хмыканьем и неопределенными жестами, и Гарри, расслабившись, с чистой совестью отложил эту мысль в дальний ящик, решив на всякий случай больше не садиться к Снейпу спиной. Он разберется, но потом, потом - сейчас не до этого. Времени нет. На самом деле, Гарри прогрессировал невероятно быстро - так быстро, что Дамблдор был сначала удивлен, потом потрясен, а спустя неделю это чувство переродилось в нечто сходное с испугом: время от времени бывшего директора нет-нет да и посещала крамольная мысль, что лишение памяти далеко не единственное последствие весенних событий. И, возможно, не самое серьезное... С каждым днем он все сильней сомневался в правильности избранного решения. Снейп был в отчаянии - если б он мог, он бы вытряс из Гарри душу в самом буквальном смысле. Но оберег работал, и на какие бы ухищрения ни шел профессор зельеварения, у него ничего не получалось - ни зелья, ни заклинания не срабатывали. Долго ли это продлится? Дамблдор не знал, но изо всех сил надеялся, что Гарри успеет. Единственным, кто не замечал ни целеустремленности, ни успехов Гарри, ни собственной безрассудности, был профессор Снейп. Весь его мыслительный ресурс съел один-единственный вопрос, вернее, два вопроса, наиболее полно охватывающие невесть откуда выскочившую проблему: неужели он не может взять аниму? Какого черта он не может взять аниму?.. Снейп проверил Поттера на основные защитные чары, которые могли оказаться по зубам студенту, в том числе и чрезмерно умному студенту вроде мисс Грейнджер. Он не сомневался, что это именно ее рук дело. Чисто. Мастер зелий был слегка обескуражен, но тут вспомнил о Блэке и проверил наличие защиты второго уровня. И снова мимо. Тогда, пойдя ва-банк, он в один из дней применил заклятье, вызывающее кратковременный паралич верхних конечностей. Как он и подозревал к тому времени, никакого эффекта оно не оказало. Следовательно, у мальчишки действительно имеется какая-то невероятно мощная защита, причину и природу которой Снейп, как ни бился, установить не мог. Это сводило с ума. И тут ему пришло в голову, что причина - Лили. В конце концов, ее материнская любовь однажды уберегла Поттера от смерти... Возможно ли, что и сейчас... Неужели даже без души, она продолжает защищать своего сына?.. В тот вечер Снейп долго выискивал ответ в пустом взгляде зеленых, как виноград, глаз. Неужели даже после всего, что я для тебя сделал, через что прошел, ты снова выбрала не меня? И он возненавидел Поттера еще больше. *** - Мистер Поттер! Мистер Поттер! Гарри получил тычок в бок и подскочил, как ужаленный. От резкого движения голова закружилась, он на миг потерял равновесие, хлопнулся обратно на лавку и тут же снова вскочил, ошалело хлопая глазами. По классу пробежал смешок. Одна только мадам Пинс, читающая теоретический спецкурс Ритуальной магии (на отсутствие практики по которой сетовал Дин Томас), веселиться отнюдь не собиралась. Строгая и худая, как указка, библиотекарша крайне негативно относилась к трем вещам: пропускам своего предмета, нелитературной речи во время ответов и сну во время урока. Последнему из трех смертных грехов Гарри как раз и предавался, накануне до половины пятого утра просидев над рефератом по зельям - Снейп грозился лично спустить шкуру с каждого, кто опоздает со сдачей хотя бы на день, и у Гарри, по выражению Симуса Финнигана, отстрелявшегося на прошлой неделе, имелись все шансы украсить своим чучелом лабораторию по Зельям. Нельзя сказать, что полуночное бдение делу сильно помогло: реферат так и остался недоделанным, а Гарри еле ходил, сшибая углы, и вот – уснул на уроке. На первой парте. - Пять очков с Гриффиндора, - отчеканила мадам Пинс. - И взыскание. Будете по вечерам в течение недели помогать мне составлять каталоги. - Я не могу, - отворачиваясь от укоризненного взгляда Гермионы, упавшим голосом сказал Гарри, на щеке которого отпечатался угол тетради. - У меня по вечерам занятия у профессора Снейпа. Мадам Пинс поджала губы. - Значит, после них. - А после отработка у профессора Слинхарда, - печально сообщил Гарри, которому профессор Магической Защиты не простил тот памятный прогул. - Довольно, мистер Поттер, - ледяным тоном подытожила библиотекарша. - Не тратьте наше время попусту - довольно того, что вы тратите свое. Жду вас после урока у профессора Макгонагалл. Там мы сможем обсудить все подробности вашего расписания и прилежания. Садитесь. Она вернулась к лекции, а Гарри вернулся к тетради, которая только что служила ему подушкой. Он, конечно, знал, что однажды ему аукнутся все недоученные темы и невнимательно прочитанные параграфы, но поделать ничего не мог, а потому обреченно ждал дня, когда эта лавина его наконец-то накроет. Он катастрофически не успевал даже при том, что старался все делать вовремя, даже несмотря на помощь и объяснения Гермионы и довольно снисходительное - во всяком случае, до недавнего времени - отношение преподавателей. Но знания, которые остальные получали в течение шести лет, а ему пришлось залпом усвоить за лето, держаться в памяти не хотели, и попытки использовать их сильно напоминали ему по эффективности попытки возвести каменный дом на бумажном фундаменте. Вдобавок к этому, далеко не учеба занимала его в последнее время. Гарри впервые пришла в голову мысль о том, что его могут просто-напросто выгнать из Хогвартса. Как Хагрида. Он вздрогнул. С кончика пера сорвалась капля, и в тетради расплылась жирная, угрожающе выглядящая клякса. Гарри счел ее дурным знаком и потому шел на ковер к Макгонагалл с тяжелым сердцем. Декан Гриффиндора выслушала мадам Пинс - согласно поцокала языком, сокрушенно покивала, - однако, дождавшись, когда за библиотекаршей закроется дверь, не осыпала Гарри упреками, а вздохнула и жестом предложила присесть. Похоже, разговор ожидается серьезный, - понял он и с опаской опустился на краешек высокого табурета - того самого, на котором сидели студенты во время Сортировки. Макгонагалл не спешила. Задумчиво посмотрела в окно, где в сумерках белели луга, обнесенные оградами из темного, колючего и косматого, точно волосы ведьмы, терновника, зажгла светильник под потолком. В кабинете директора, который Гарри (что бывший, что настоящий) знал гораздо лучше, чем это полагал каждый из директоров (что бывший, что настоящий), стало светло и, кажется, даже потеплело. На шкафу сонно зевнула потревоженная Шляпа, но, так не проснувшись, завернулась сама в себя и опять засопела. - Гарри, я все понимаю, но так дело продолжаться не может, - несмотря на официальность слов, голос Макгонагалл звучал очень мягко, по-семейному. Если бы у Гарри когда-нибудь была строгая, но любящая бабушка, он бы сразу узнал эти интонации. - Вам нужно собраться, в противном случае вы просто будете не аттестованы по ключевым предметам. А ведь это последний курс, последний год в школе. Не хочется напоминать - думаю, вы и сами это знаете, - но сейчас действительно решается ваше будущее. Гарри подумал, что эта фраза на редкость точно отражает положение вещей. Макгонагалл подождала, но он виновато молчал, и тогда она протянула ему лист бумаги, а сама отошла к окну. - Это ваша успеваемость за последний месяц. Взгляните. Гарри взглянул и охнул: он и не думал, что так скатился. - Вот-вот, - кивнула Макгонагалл. Он растерянно переводил взгляд с одной строчки на другую: «неуд» по Зельям? За что?.. Кажется... А, точно - была контрольная, результаты которой он забыл узнать. А откуда «неуд» по Анимагии?.. И даже по Запретным Чарам?.. Его плеча коснулась рука, Гарри вздрогнул и поднял голову - профессор Макгонагалл с тревогой смотрела на него: - Гарри, у вас что-то случилось? Что-то произошло? Вы можете мне рассказать... - Нет, - на автомате перебил ее Гарри, и когда декан Гриффиндора ничего не сказала, продолжая пристально на него смотреть, повторил, вложив в слова всю имеющуюся у него убедительность: - У меня ничего не случилось, профессор. Все в порядке. - Тогда с чем связаны подобные оценки? Учителя жалуются, что домашние задания вы выполняете небрежно, на уроках не работаете... В чем дело, Гарри? Гарри уставился на свои кулаки. Он чувствовал себя точь-в-точь как тогда, когда разбил любимую вазу тети Петунии. Разве что профессор Макгонагалл не кричала, а совершенно искренне за него тревожилась. Но что отвечать на эти «в чем дело», «как» и «почему», Гарри понятия не имел. - Да нет... - пробубнил он. - Ни в чем... Я просто не успеваю... Макгонагалл снова вздохнула и вернулась к своему столу. - Знаете, что это? - она указала рукой на стопку каких-то бумаг, по виду - официальных. Гарри помотал головой. - Это запросы по поводу трудоустройства и дальнейшей учебы студентов после окончания Хогвартса. - Дальнейшей учебы?.. - оторопело переспросил он. - Разумеется. Школой образование не заканчивается, а начинается, и существует множество высших учебных заведений, где можно получить высшее магическое образование. Например, мисс Грейнджер предложили аспирантуру Британский Институт Магии и итальянская Высшая Магическая Школа, - Макгонагалл выжидательно взглянула на Гарри. Тому показалось, будто он получил поленом по голове: Институт Магии? Высшая Школа? Италия? Гермиона? - И что она ответила? - напряженно спросил он. - Пока ничего, поскольку консультации студентов по поводу профориентации у нас намечены на начало второго семестра. Но за будущее мисс Грейнджер я как раз совершенно спокойна, меня сейчас волнуют ваши планы. - Я... Я не знаю... Я еще не думал, - растерянно пробормотал Гарри. - В таком случае, Гарри, пора подумать, давно пора, - мягко, но с нажимом сказала Макгонагалл и снова многозначительно замолчала. - Вообще-то я... Если честно, я бы хотел стать аврором... - испытывая неловкость, как всегда, когда приходилось говорить о чем-то сокровенном, признался Гарри. - Как отец. Макгонагалл понимающе улыбнулась, но ее взгляд почти сразу снова стал строгим: - Ах, Гарри, Гарри... С вашей нынешней успеваемостью, - она похлопала рукой по пергаменту, - это крайне сложно. Средний балл для Гильдии Авроров должен быть не меньше 92, а у вас по некоторым предметам едва и 60 набирается. - Я... постараюсь, профессор. Честное слово, - у Гарри начали гореть уши. Ему хотелось провалиться сквозь землю. - Я больше не буду... то есть буду... Буду заниматься. И стараться. Макгонагалл ободряюще кивнула: - Вот и замечательно. У вас обязательно все получится - вы ведь такой способный мальчик! - Гарри побурел. - Для начала постарайтесь продемонстрировать все, на что вы способны, во время третьего тура. Гильдия наводила о вас справки, и, скажу вам по секрету, представитель ее будет в Хогвартсе. Так что постарайтесь. Я в вас верю. Она улыбнулась, и Гарри уныло улыбнулся в ответ. - Хорошо, профессор. Я постараюсь. - Если нужна будет помощь, обращайтесь в любое время. - Спасибо, профессор. Я справлюсь. Сам. - Не сомневаюсь, - кивнула Макгонагалл. - Но, думаю, индивидуальный план вам все-таки не повредит. Ну, можете идти. Испытывая не только облегчение - он ожидал выволочки, а его мягко пожурили, - но и, по большей части, мучительный стыд (по той же самой причине), Гарри вышел в коридор, а оставшаяся в одиночестве профессор Макгонагалл задумчиво взяла со стола конверт, пришедший утренней почтой. На марке красовались две скрещенных серебряных стрелы. Она ничего не имела против квиддича. Профессионального квиддича. Однако конверт отправился в самый низ стопки с запросами. Талант - талантом, но первым делом все-таки образование. *** - А?.. Невилл проснулся посреди ночи и сел на кровати, стиснув одеяло на груди. У него было отчетливое ощущение, что его кто-то окликнул - кажется, даже эхо еще не затихло, а на мягких кошачьих лапах ходит вокруг кровати. Но нет - зов не повторился, а когда он отдернул полог, то убедился, что в спальне не только абсолютно тихо, но и абсолютно темно: луна уже ушла с этой стороны Гриффиндорской Башни, а значит, близилось утро. Невилл широко зевнул и собрался было с головой погрузиться в одеяльные недра, как мягкий и обволакивающий, как сладкая вата, голос снова коснулся его сознания. ...Мы ждем... Сон как рукой сняло. Позабыв про холод, Невилл босиком ступил на пол и начал торопливо одеваться, тычась, как в бреду, то туда, то сюда, налетая в кромешном мраке на тумбочки. Потом, спотыкаясь и вздрагивая от каждого звука, которых в ночном Хогвартсе было предостаточно, он с целеустремленностью лунатика крался по замку и выбирался наружу, чтобы в свете луны побрести по окаменевшему от мороза снегу туда, где литой стеной стоял туман, который прорвали вершинами высокие сосны. С каждым шагом было видно все отчетливей, что из тумана растет лес. Запретный Лес. Ветер побелел и стал прозрачней, обжигая холодом. Когда Невилл добрался до опушки, щеки уже не чувствовали прикосновений пальцев, но с первым шагом через границу его обдало теплом. Качнулись навстречу бесплотные тела, и он послушно пошел - не следом, а вместе с ними, не как ведомый, а как равный. Лес был по-домашнему уютен, дружелюбно шумя над головой в обоих измерениях. Шаловливые Души Леса - мягкие, беззвучные и почти бесплотные, словно спустившиеся с неба облачка, путались у Невилла под ногами и забирались ему на плечи, откуда, как с вышки, прыгали в Поток, который сегодня был особенно золотым, приковывая взгляд. Но Невилл держал в памяти предупреждение Диофана и старался не смотреть подолгу в его искрящуюся, обманчиво приветливую бездну. В сердце Леса было душно и влажно. Ночи здесь не было - сияние Потока тончайшими золотыми нитями поднималось вверх, густой паутиной оплетая деревья. Едва слышно журчал где-то невидимый ручеек, капала с деревьев вода, и совсем скоро у Невилла промокли ноги, а мантия на плечах потемнела от влаги. Души Леса присмирели и теперь стройным рядом скользили рядом - низко, у самой земли, словно завернувшиеся в пушистые шубки болотные огни. Оно ждало Невилла на самом берегу лесного озера, нездешние волны которого беззвучно лизали берег, и, приветственно качнувшись навстречу, начало теснить Невилла к воде. Он растерянно попятился, попробовал увернуться – направо, налево, - но даже воздух стал плотней, сковывая движения. ...Не бойся, - сами собой всплыли в сознании слова. - Закрой глаза. Войди в него. Невилл растерянно оглянулся - озеро за спиной было густым и тягучим, манящим. Он снова посмотрел на существо перед собой, чей единственный зеленый глаз смотрел ему прямо в душу. ...Не бойся, - прозвучало снова, и отяжелевшие, налившиеся свинцом ноги сами собой развернулись. Завороженно всматриваясь в покачивающиеся тяжелые, как ртуть, волны, Невилл сделал первый, маленький шажок. ...Нет. Закрой глаза. Не открывай, что бы ни случилось. Иначе навсегда останешься в этом мире. Я утону, - с удивительно спокойной обреченностью осознал Невилл. - Я умру. И совсем не испугался. Второй шаг дался легче, третий совсем легко; воды озера колыхнулись, принимая его в себя, - мягкие, упругие, теплые, как материнская утроба. Невилл шел вперед, погружаясь все глубже и глубже - по грудь, по плечи... Он не чувствовал сырости, не чувствовал холода. Вот оно коснулось подбородка, пощекотало ноздри... Невилл сделал глубокий вдох - возможно, последний в своей жизни - и погрузился в упоительно уютную бездну, сомкнувшуюся у него над головой. В тот же миг единственным звуком для него стал стук собственного сердца, единственным ощущением - вселенский покой. Не зная, замер ли он на одном месте или погружается на дно - если, конечно, у Потока было дно - Невилл запрокинул голову и раскинул руки. Вокруг рождались и умирали вселенные, но он этого не видел - он растворялся в тягучей, искрящейся воде, а Поток струился, неся вокруг него и сквозь него века и тысячелетия. Невилл увидел рождения Душ Леса и рождение того, кто породил их, потом сияние свернулось в точку, растворившуюся в предвечной пустоте так же, как сейчас одной из искр летел в Потоке он. Одинокий стук его сердца зазвучал громче, к нему присоединился еще один... А потом это стало биением мириадов сердец, чья музыка появилась незаметно, исподволь; и когда Невилл осознал ее звучание, она уже разливалась многоголосием всего сущего, живого и неживого. В этот самый миг (а может, за это время прошел не миг, а год или век) Невилл познал души и голоса камней, деревьев и огня, воздуха, земли и ветра. Он слышал каждый из них и слышал их все вместе - многоголосие жизни и смерти, а когда шевельнул губами, то услышал присоединившийся к этим голосам свой собственный голос, свою собственную душу. И понял, что теперь они тоже его слышат. Поток запульсировал, сжимаясь и разжимаясь вокруг него, голоса зазвучали громче, тревожней и радостей, время потеряло смысл... Невилл почувствовал боль - это вернулось тело. Почувствовал страх и восторг - это вернулось сознание. Его вдруг подбросило вверх, легкие обожгло... Воздух, - подумал он, - мне нужен воздух... Испуганно замахал руками и... ...открыл глаза. *** Когда Невилл открыл глаза во второй раз, вокруг было совершенно темно - прямо как в гриффиндорской спальне в безлунную ночь. Он точно помнил, что совсем недавно находился именно там. Это озадачило - выходит, все еще ночь? Или опять ночь?.. Значит, ему все приснилось? Протирая глаза, он медленно сел и напряг слух, пытаясь хотя бы по окружающим звукам понять, где он и что вокруг. Ах!.. Он вспомнил ударившую по глазам слепящую рябь Потока, когда он... Невилл дернулся, собираясь вскочить и едва не умер от разрыва сердца, когда ему на плечо легла тяжелая рука и раздалось знакомое хриплое: - Чего распрыгался-то? - вопрос оборвался надсадным кашлем. - Лежи, поскакун, не то сейчас в костер-то навернешься... Костер? Невилл прислушался: и правда, где-то рядом потрескивали ветки, однако никакого огня он не видел. Неужели... Он чуть наклонился, и в лицо повеяло теплом. Значит... Сердце оборвалось, ноги подогнулись. Невилл обессиленно опустился обратно на землю и уткнулся в ладони. - Дай-ка я на тебя гляну... - плеч снова коснулись большие руки, запахло мокрым козлом, дымом и немного - псиной. - Не удержался, значит... - понимающе протянул Диофан... - Глаза, что ль, открыл? -У-у... - проскулил Невилл и начал отчаянно, с риском выковырять себе эти самые глаза, тереть лицо. - Что... Что мне теперь делать??? Я ослеп? - Обожди! Да обожди ты! И убери руки, окаянный! Руки убери, тебе говорят! Так! Тебе помочь или не мешать? - Помочь, помочь, - закуковал Невилл. - Тогда цыц. Руки убери. Так-то лучше. Теперь закрой глаза. Невилл послушно опустил веки. Ничего не изменилось. - Вот, а теперь смотри. - Как?.. - Тьфу ты, пропасть, экий бестолковый попался... Как смотрят обычно - с закрытыми глазами. Понял? Невилл не понял, но честно постарался, хотя это и показалось ему совершеннейшим бредом. Но вдруг случится чудо, и он... И чудо случилось. Темнота расступилась, и Невилл увидел - нет - почувствовал, ощутил, осознал... черт, он не знал слова, способного описать ощущение костра, мягко гудящего в трех шагах перед ним, в котором - Невилл тоже это каким-то образом знал - сейчас горел позапрошлогодний лапник и дубовая ветка, сломанная осенним ветром - западным, прилетевшим с океана и прошедшим над горой, на вершине которой уже лежал снег, дождливой ночью, когда густые облака закрыли полную луну... Он словно споткнулся на полном ходу: полная луна!. ...что уйдет, когда двое снова станут собой, и поведут мир в либо бездну, либо прочь от нее... Невилл понял, что задержал дыхание, только тогда, когда начал задыхаться. - Тише-тише-тише!.. - замахал руками Диофан. - Еще помрешь у меня тут, неровен час... Невилл послушно засопел, как паровоз. - Вот и молодец... Вот и славно... Диофан пошарил у себя под ногами, потом что-то достал из своего кисета, растер все на ладони, засыпал в трубочку и, щелкнув пальцами, прикурил. - А сейчас давай-ка попробуем тебя полечить... - сатир присел на корточки, и приглядевшись, Невилл вдруг увидел, что вблизи у него два лика: один - знакомый ему, с поросшими курчавой рыжей шерстью подбородком и щеками, с рыжими хитрыми глазами, а другой... У него перехватило дыхание: другой. Диофан стрельнул в Невилла глазом и, пыхая трубкой, чтобы раскурить, кивнул, словно это было само собой разумеющимся: - А-а... Ну, да, есть такое дело... - И значит, все это... - Ну, да. Охраняем помаленьку. А ты что думал - в игрушки играем да на дудках дудим?.. А ну, подь-ка сюда. Да глаза-то открой, открой... Сатир присосался к трубочке, вдохнув полной грудью, выдохнул Невиллу в лицо дым - горький, терпкий. Глаза защипало, вышибая слезы, в горле запершило, и Невилл отпрянул, но нечеловечески жесткая, поросшая кучерявой жесткой шерстью рука намертво сжала его плечо. - Терпи. Раз уж слов не понимаешь. Невилл давился, кашлял, чихал так, что у него два раза заложило уши; сизый дым окутал все вокруг, а когда расступился, то, убрав от слезящихся глаз руки, Невилл вдруг увидел - по-настоящему увидел - и костер, и Диофана, сосредоточенно смотрящего ему в лицо, и крохотную полянку, на которой они сидели. - О, получилось, - сатир торопливо вытряхнул уголек из трубки в костер, набил ее из своего кисета листьями и сладко затянулся. - Уж и не чаял... Крепко тебя прихватило. - Ага... - между двумя сочными чихами застенчиво согласился Невилл. - Спасибо. - Из спасибо шубы не... - привычно начал Диофан и осекся. - Гхм. Ну, поздравляю, что ли. Хотя и не знаю, стоит ли тебя с этим поздравлять... - И пояснил в ответ на испуганно-вопросительный взгляд натертых докрасна глаз: - Дар это или проклятие, хочешь ты владеть им или не хочешь, но теперь ты им наделен. Ты не можешь не обращать внимания на это свое свойство, как не можешь не обращать внимания на собственную голову. Это не имеет никакого отношения к пользе и бесполезности, добру или злу, выбору или отсутствию выбора. Либо ты будешь пользоваться им, либо оно воспользуется тобою. Ты понял? - Нет, - честно признался окончательно запутавшийся Невилл. - Но я постараюсь. - Уж придется, - без тени на улыбку хмыкнул Диофан. - А вам пришлось? - Мне-то?.. - глаза сатира потемнели, и Невилл снова увидел тот, другой лик, который заставил бы дрогнуть и человека куда более бесстрашного, чем он. Это продлилось от силы секунду, а потом сатир тряхнул головой, рассеивая наваждение, и зачастил дребезжащим тенорком: - А что я? Что сразу я-то? Вот ты - другое дело - новенький, тепленький. Вкусненький, - он плотоядно сверкнул неожиданно длинным клыком. Невил на всякий случай отодвинулся. Диофан шкодливо фыркнул, посмотрел на небо, прищурив глаз. - Ну, ступай, светает уже, - затоптал копытами пульсирующее сердце костра и во мгновение ока исчез в зарослях. Невилл еще немного посидел, пытаясь – совершенно безрезультатно, само собой, - осмыслить все произошедшее за ночь, потом поднялся и пошел к Хогвартсу, совершенно точно зная, как добраться туда самым коротким путем, точно так же, как знал, в какую сторону нужно идти, чтобы очутиться у кентавров, точно так же, как знал, куда исчезли нимфы и что сейчас делает Лиэ, чье сердце навеки осталось в этих местах... Светало. День становился все лучше и лучше, и белые облака в небе беззвучно и легко сталкивались друг с другом, когда Невилл вышел к избушке Хагрида. Над заснеженной равниной вовсю сияло солнце, искрящийся наст резал глаза своей белизной. Стоило сделать на него первый шаг, как ударил в лицо, перехватывая дыхание, мороз, хлестнул по щекам, забрался под мантию и в ботинки. Невилл начал дрожать и прибавил шагу, выскочив к загону, к которому навстречу ему Хагрид вел замотанных по самые глаза в платки и шали первокурсников. В руках у школьного лесничего была огромная корзина с чем-то, напоминающим сырую требуху. От требухи шел пар, и завидев его, обитатель загона, Райская Птица, причем уже другая и, судя по толстой цепи на лапах и вокруг туловища, менее сговорчивая, занервничала, заклекотала, голодно щелкая зубастой пастью. - Сейчас мы ее, красавицу нашу, покормим... - басовито разнеслось по морозу. - Ух ты, какая!.. - приглушенно пискнул кто-то в шарф. - А она не опасная? - Ну что ты!.. - с фальшивым энтузиазмом отозвался лесничий и, только сейчас заметив приблизившегося к загону с другой стороны Невилла, истошно заорал: - Отойди, а то сожрет!!! Но Невилл ничего не боялся - Райская Птица, стоящая перед ним, была таким же порождением Леса, порождением Потока, как все остальные, и Невилл с улыбкой помахал ей. Птица сначала опешила от такой неслыханной наглости, но в следующий миг сверкнули в кровожадной ухмылке длинные и толстые, в кулак, птичьи зубы и с душераздирающим хрустом сомкнулись на его запястье под ликующий посвист двух ее человеческих голов. *** - Сколько раз уже повторять!.. - забывшись, Невилл всплеснул руками, одна из которых на перевязи висела у него на груди, и охнул: несмотря на все магические мази и зелья, рука от укуса этих райских созданий болела просто адски. - Нигде я не был!.. - Ага-ага, рассказывай... - Рон натянул четвертый свитер поверх третьего и попробовал подвигать руками. Вышло не очень. - А чего у тебя тогда какие глаза странные, а?.. Невилл быстро отвернулся. - Нимфы, м?.. - многозначительно подергал рыжими бровями Рон, который на самом деле прицепился к Лонгботтому только потому, что тот случайно оказался рядом. Он застегнул мантию и начал надевать поножи. – Или травы какой нанюхался на своей Гербологии? - Нет! - в сотый раз устало повторил Невилл. - Говорю же - я просто в Лесу заблудился! - ...и позеленел от холода, ясно-ясно, - Рон закончил с поножами и поправил шерстяной подшлемник. - И как они, а? Поди, у тебя не зря глазки-то светятся, а, Невилл? Рон не преувеличивал: глаза Невилла и правда светились, в чем тот убедился, вернувшись из лазарета и отправившись поутру умываться. Мимоходом взглянув на себя в зеркало, Невилл обнаружил, что его глаза поменяли цвет на знакомый ему оттенок зеленого. Это тут же стало предметом подколов, вопросов и шуточек. Сам Невилл, разумеется, прекрасно знал причину, но по понятным причинам не собирался открывать ее однокурсникам. Да и всем остальным тоже: сказал, что заблудился в лесу и провел там, как выяснилось по возвращении, два дня. Что в это время делал и как вышел - не помнит. Кажется, ему поверили. - Да кого в здравом уме понесет на улицу в такой мороз! - не думая, как это выглядит в контексте сегодняшней игры, заметил Рон, протягивая руку к метле, и в тот же миг забыл о существовании и Невилла, и Райских Птиц, и всего остального: в голове засвистели квафлы с бладджерами, победно запорхал снитч. - Йо-хо! - он вскинул метлу в воздух и нашел взглядом Стану, которую даже сам с трудом определил среди одинаковых колобков, которыми пришлось стать членам команды, чтобы не замерзнуть в полете насмерть. - Вперед, Гриффиндорские Львы! - Да идем, идем уже, - глухо отозвался сквозь шерстяной намордник Колин Криви - впрочем, возможно, не Колин, а Деннис, с одной стороны которого стоял вечно хмурый в присутствии Рона Кевин Сторм, а с другой - Джейн Бантинг, в последнее время ведущая себя подозрительно смирно. - Ну, народ, двинули-двинули, - подпихнул Рон ее в спину своими широкими ладонями, не подозревая, что Джейн топчется на месте, чтобы дождаться, когда выйдут остальные и не оказаться рядом с Деннисом, из-за которого ей пришлось пережить два самых унизительных дня в своей жизни. - Не представляю, как в этом всем играть, - произнес один из колобков голосом Колина. Или Денниса. - Ни головы повернуть, ни руки поднять... А ведь от бладджера это не спасет... Эй, народ, никто не знает никаких методик открытия третьего глаза? - Эх, мне б методику открытия двух своих с утра, - зевая, несмотря на то что дело шло к полудню, отозвался из кресла Роберт Камминг. - Удачно вам поиграть. Не околейте там. Гриффиндорская команда в гордом одиночестве вышла из башни и в таком же гордом одиночестве прошествовала в сторону совершенно пустого стадиона. Пожелание Камминга не выглядело преувеличением. От мороза в палисаднике Хагрида всю ночь трещали и лопались оставшиеся на ветках яблоки, а сейчас хотя и светило солнце, но было оно зубастым, кусало и за перчатки, и за волосы, поэтому даже самые отчаянные поклонники квиддича не рискнули высунуть носа из теплого общежития. Лишь на окруженной Согревающими Чарами профессорской трибуне виднелись присутствующие по долгу службы деканы Гриффиндора и Хаффлпаффа, рядом с которыми с комфортом и явным предвкушением ожидал начала матча еще один человек - уже знакомый Гарри представитель Серебряных Стрел. К удивлению Рона, гриффиндорского капитана в раздевалке не оказалось, хотя он всегда встречал там команду. Гарри появился, когда Рон уже не находил себе места от волнения и подумывал, не послать ли за Джинни, причем под квиддичной мантией нараспашку на Гарри был надет всего один свитер, из растянутого ворота которого торчала голая шея, при виде которой Рон содрогнулся от холода. - Ты че - совсем ошалел? Жить надоело? Или ты играть не собираешься? - зарычал Уизли, забыв о субординации. - Извините, я сейчас... Задержался – переписывал контрольную... - Гарри торопливо шмыгнул в раздевалку. Послышались шорох одежды, чертыхания, треск рвущейся ткани и виноватое: - Эй, кто-нибудь, помогите заколдовать эту чертову форму!.. - Ну уж точно не ты! - заступил Деннис дорогу с готовностью развернувшейся Джейн. - Ты так заколдуешь, что мы потом его вообще не найдем. Джейн фыркнула и отвернулась, уступив дорогу Стане. Спустя пять минут и помощи всей команды Гарри наконец-то был экипирован, и гриффиндорцы вышли на заснеженное поле, на котором их ждали такие же замотанные до самых макушек в шарфы-мантии-шапки игроки Хаффлпаффа. Завыл ветер, сдувая в сторону звук свистка, и команды поднялись в воздух. Что было дальше, Гарри помнил плохо. Он начал мерзнуть почти сразу, и поиск снитча стал для него буквально вопросом жизни и смерти - еще бы минут десять, и он просто свалился бы со Всполоха. Когда он приземлился с дрожащим снитчем в руке, то пальцы ему разжимали всей командой, а Гарри даже улыбаться не мог, не то что говорить: лицо онемело, поэтому он только мелко кивал (хотя, возможно, просто крупно дрожал), на проникновенное: - ...ваше будущее в ваших руках, мистер Поттер. Мы готовы предложить вам уже сейчас пятилетний контракт с выплатой жалования в размере... - Разрешите, пожалуйста, а то мне неудобно, - вежливо перебила представителя Серебряных Стрел Стана, которой Рон доверил привести гриффиндорского капитана в чувство, чем она и занималась. - ...э-э... Пожалуйста, мисс. Разумеется, мы ничуть не возражаем против того, что вы собираетесь прежде получить образование, но все же было бы лучше заключить договор уже сейчас, чтобы к моменту окончания школы у вас... - На, выпей! - перебил его Рон и сунул Гарри в руки кружку с горячим кофе. - О, Стана, молодец - смотри, у него уже щеки порозовели! - Э-э... - опять сбился с мысли вербовщик. - Эм-м... Да! Мы даже готовы платить вам стипендию до момента выпуска в размере вашего половинного оклада, который составит... - Гарри, Гарри! - в раздевалку вбежала Гермиона. - Господи, что с тобой?.. Мне Джейн сказала, ты обморозился до смерти! Куда более опытная в делах первой колдопомощи, Гермиона приняла вахту у Станы и в три взмаха палочкой привела Гарри в чувство: губы приобрели нормальный цвет, пальцы начали гнуться, а язык - шевелиться. - Большое спасибо, - наконец-то смог произнести Гарри, изобразив признательную улыбку, - но, если честно, я еще не решил, чем буду заниматься после школы. Глаза «стрелка» раздраженно блеснули, но тон остался проникновенно-вежливым: - На вашем месте я бы более трезво посмотрел на вещи.... - В каком смысле? - вперед Гарри ощерилась, как кошка, Гермиона. С опаской посмотрев на палочку в ее руке, представитель Серебряных стрел, тем не менее, ответил: - Не стану лукавить: я навел справки и побеседовал с некоторыми преподавателями школы, которые оценили учебные успехи мистера Поттера как - вы меня уж простите за прямоту - весьма и весьма посредственные. Едва ли с ними можно претендовать... - он сделал неопределенный жест рукой. - Однако, имея подобный талант, просто грех закапывать его в землю, не говоря о том, какая глупость отказываться от блестящего будущего игрока международного класса... - Короче, мы все поняли, - вмешался Рон. - Гарри подумает и решит. Да, Гарри? Тот кивнул, не зная, радоваться или досадовать на такое участие друзей: - Я подумаю и дам вам знать. - Когда? - игнорируя предостерегающий взгляд Гермионы, не унимался «стрелок». - Не подумайте, будто я на вас давлю... - ...а что вы, интересно, делаете? - фыркнул Рон. - ...но речь идет о серьезных, взрослых, - он подчеркнул это слово, - материях. И мне нужны конкретные даты. А я, со своей стороны, гарантирую вам конкретные суммы, - он тонко улыбнулся. - Не знаю... - растерянно ответил Гарри. - Может, после Рождества? - Значит, двадцать шестого декабря. Так и запишем. Отлично, мистер Поттер. С нетерпением буду ждать от вас известий. Всего доброго, - он пожал руку Гарри, коротко кивнул Рону и Гермионе и вышел, не простившись с остальными. В раздевалку ворвался клуб морозного воздуха, Гарри задрожал, и Гермиона, спохватившись, снова начала колдовать. Рон мрачно посмотрел на закрытую дверь. - Тьфу. Работорговец, - и перевел взгляд на контракт, который представитель Серебряных Стрел невероятным образом сумел-таки всунуть Гарри в руку. - Ну, и почем тебя хотят купить?.. Взгляд побежал по строчкам, споткнулся... Глаза Рона полезли на лоб. - Че?.. Че-е?! - он поднес контракт к самому носу, точно внезапно начал слепнуть, метнулся к дверям и заорал вслед вербовщику: - Эй!!! Стойте!!! А помощники вам в команде не нужны? Ну там - метлы полировать или форму штопать?.. Я могу!!! Возьмите меня!!! Согласен на одну десятую! И стипендию мне можно не платить! Гермиона покачала головой и укоризненно вздохнула. *** Наверное, так не готовится к первой брачной ночи невеста, как готовился к поездке в Абердин Люциус Малфой. Ларри... э-хем... мистер Эндрюс слово свое сдержал, и дорога до города заняла ровно одно мгновение, не потребовав никаких хлопот со стороны самого Люциуса. Однако добраться до клиники можно было только в маггловском платье, и тут Малфой-старший столкнулся с неожиданной дилеммой: показаться в клинике в облике мужчины он, по понятным причинам, не мог. Идти в женской одежде тоже не мог – он даже под страхом смерти не стал бы рядиться в срамные маггловские юбки, не оставляющие простора воображению, или же маггловские брюки, такие узкие, что было совершенно непонятно, как в этом можно ходить, ничего себе не натирая. Судя по лицу мистера Эндрюса, тот не отказался бы полюбоваться на обожаемую Нарциссу и в том, и в другом наряде. Конечно, можно было явиться под фанфары и устроить небольшой приветственный фейерверк: разнести полгорода, прибить сотню-другую магглов и положить к ногам господина волшебную палочку, чтобы вместе сравнять этот проклятый город с землей. А заодно и Сент-Эндрюс с мистером Эндрюсом. После чего отправиться покорять мир. Люциус вздохнул. Но увы. Если господин выбрал подобное место в качестве укрытия и до сих пор не дал никакого знака своему самому верному приспешнику, значит, на то имелись веские причины. Какие - Люциусу Малфою не терпелось выяснить. С дамской сумочкой в руке, в которой, благодаря Расширяющим Чарам поместилось все что могло понадобиться в ближайшее время, в том числе, волшебные палочки (включая палочку Темного Лорда) и - о счастье! - мужская одежда, он шагал по улице и ликовал: сегодня, сегодня! Свершится! Он избавится от личины, которая помимо его воли уже начала прирастать к лицу и телу, и снова станет тем, кем был - волшебником, аристократом, правой рукой будущего властелина мира. Он поднял руку и нажал на звонок. - К кому? - раздалось из темной решетки рядом с кнопкой. - К доктору Рольфу. Мне назначено. Малфой-старший прошествовал по светло-кремовой дорожке за санитаром, косящим глазом на интересную женщину в эффектной, хотя и странноватой одежде. ...Любовница, - пришел к выводу санитар. Малфой презрительно фыркнул. ...Сам ты любовница. - Сюда, - санитар указал рукой на дверь с табличкой «Главный врач» и ретировался. Люциус сделал глубокий вздох, чтобы унять легкую дрожь в груди, и повернул ручку. - Миссис Эндрюс, если я все правильно понимаю? - спросил доктор Рольф, сверяясь с ежедневником. - Прошу. Люциус Малфой посмотрел на Мартина Рольфа. Мартин Рольф посмотрел на Люциуса Малфоя. Улыбки и вежливые слова никого не могли обмануть: они стоили друг друга и поняли это с первого взгляда. - Итак, чем могу служить? - Если вы мне позволите, я сразу к делу. В начале лета при странных обстоятельствах пропал мой брат. - Соболезную. - Он был человеком весьма эксцентричным... во всех смыслах, и такое и раньше случалось, поэтому его не сразу хватились. - Понимаю. - Поиски привели меня сюда. - Что ж, буду рад, если смогу чем-то помочь, - доктор Рольф с напускным энтузиазмом взял с полки книгу записи и учета больных. - Итак, вашего брата зовут... - Не думаю, чтобы он был записан у вас под своим именем, - обманчиво мягким голосом заметил Люциус. - Посмотрите данные за третье июня текущего года. Поступил со скорой. И улыбнулся. Доктор Рольф увидел в этой улыбке конец своих исследований. - Вот одна из последних его карточек. Доктор Рольф мог поклясться, что пациент на черно-белой фотографии, протянутой ему посетительницей, подмигнул самым издевательским образом. Да нет, показалось. Люциус Малфой смотрел на доктора Рольфа с тем ласковым вниманием, с каким оглядывает жертву палач. Листеровский институт сделал прощальный жест ручкой. Глаза главврача потемнели, и торчащая из ноздрей шерсть встопорщилась в преддверии возражений. Но Люциус Малфой приподнял брови, и доктору Рольфу сразу расхотелось спорить. Он поднялся и пригласил посетительницу следовать за собой. Пройдя лабиринты коридоров, по мере продвижения по которым им все чаще попадались окна с решетками, двери с засовами, а люди с бессмысленными взглядами и слюной на подбородке, они очутились на пороге больничной гостиной. Тихо играла музыка, перед телевизором с выключенным звуком сидели несколько человек в одинаковых серо-белых полосатых халатах. Еще один раскачивался в кресле-качалке, трое разговаривали, для нормальных людей слишком оживленно жестикулируя, а у окна под настенным светильником сидел человек и играл сам с собой в шахматы. Взор Малфоя вспыхнул. - У них сейчас свободное время перед обедом, - пояснил доктор Рольф. - А вон и ваш брат. Не слишком-то вы похожи... - Мы сводные родственники, - прожигая спину пациента взглядом, пояснил Малфой. - А кстати, как же его зовут на самом деле? Вы уж простите мое любопытство... - Том, - рассеянно отозвался Малфой. - Том Риддл, - произнес он с ликующей улыбкой. - Мне нужна комната, где мы с братом могли бы поговорить. Без посторонних, - произнес он низким, вкрадчивым голосом. Голос ли этот, странное ли мерцание серебристых, почти прозрачных глаз, но доктор Рольф вдруг услышал нежный звон, а в нем – куда менее нежные голоса, а когда они стихли, то он услышал собственный голос, но как будто бы со стороны. На него снизошло смирение, а сознание очистилось от всех мыслей, кроме одной: нужно непременно, любой ценой помочь этой даме и выполнить все ее приказы, какими бы они ни были. - Слушаюсь, - деревянно кивнул он, сделал знак дежурному санитару и проводил Люциуса в свой кабинет. Спустя минуту дверь снова открылась и туда, робко втянув голову в плечи, вошел пациент. Щелкнул замок, повернулась ручка. Пациент поднял на посетительницу полный робкого интереса взгляд. Вытащив трясущейся рукой из сумочки волшебную палочку, Люциус окружил комнату звукоизолирующим барьером. Взгляд пациента стал озадаченным, а потом, когда, опустившись перед ним на одно колено, незнакомка снова пошарила в своей крохотной сумочке и достала оттуда вторую длинную ветку, - испуганным. - Кто... Кто вы?.. - дрожащим голосом спросил он. - Не бойтесь, господин мой, нас никто не услышит, - Люциус обеими руками подал Темному Лорду символ власти и могущества. - Наконец-то я вас нашел... - К...кто вы?! Я вас не знаю! Не подходите ко мне! Позовите доктора Рольфа! - пациент развернулся, кинулся к выходу, уронив стул, и отчаянно замолотил в дверь: - Доктор Рольф! Доктор Рольф! Я ее боюсь! Земля покачнулась у Люциуса под ногами. Сначала он еще пытался что-то объяснить, но потом нервы сдали, и в помрачении отчаяния, сам едва понимая, что делает, Малфой начал хватать хозяина за ноги, за руки, совал палочку ему в руку, надеясь, что ее магия вернет Лорду рассудок, потом в отчаянии рванул с головы шиньон: «Это я, ваш верный Люциус Малфой! Посмотрите же на меня!»... Ничего не помогало - пациент выл, плевался и бился в дверь, как обезумевшая птица. На губах у него выступила пена, алые глаза начали закатываться под лоб: - Доктор Рольф!!! Доктор Рольф!!! - как заведенный, повторял он. - Да заткнись же, болван! - обезумев от ярости, взревел Люциус и, к его удивлению, вопли стихли, сменившись жалобным хныканьем. Дрожа всем телом, Вольдеморт забился в угол. - Возьми палочку, идиот! - прорычал Малфой, поднимая стул за ножку – даже сумасшедший понял бы, куда он полетит в следующий момент. Темный Лорд пискнул и помотал головой. Стул с грохотом врезался в стену над его головой и осыпался деревяшками. Пациент упал на пол, очень по-фронтовому прикрывая руками голову. - Возьми, - с угрозой приказал Малфой. - Иначе тебе будет очень больно. Ты знаешь, что такое «больно»? Вольдеморт опять издал тоненький звук и кивнул, стукнувшись подбородком об пол. - Поднимись. Дай руку. Руку, кому сказал! Вот так. Держи. А теперь... - голос Малфоя задрожал от волнения: - Почувствуй ее... Красные глаза покорно закрылись... Пальцы сжались на рукояти... Из груди вырвался судорожный вздох... Люциус напряженно, с мольбой в глазах ждал. А пациент потрясенно прислушивался к вкрадчивому теплу, которое потекло в его тело от ветки, вложенной ему в руку странным незнакомцем-незнакомкой. В груди начало что-то распухать - что-то очень большое, что могло поднять его вверх... под самый потолок - даже нет, выше, еще выше! В небо!.. Пациент засмеялся. До свободы всего один шаг. Один взмах вот этой самой веткой, которую он держит в руке. Стоит ей ожить, и он все вспомнит... Но ветка так и не ожила, потому что тут на его пути возникли они: Врата. Палочка, так и оставшись мертвой деревяшкой, полетела в стену, и с новым всплеском истошных завываний пациент принялся кататься по полу, расшибаясь в кровь о железные ножки кушетки, потом вскочил и снова начал биться в дверь... Пришлось Люциусу опять орать, топать ногами, уговаривать, угрожать - в конце концов, Вольдеморт все-таки спрятал свою палочку в рукав и пообещал - со слезами на глазах, - что никому-никому ее не отдаст и ничего-ничего о ней не расскажет, и этот секрет будут знать только он и его сестра, миссис Нарцисса Эндрюс (произнося это имя, Люциус испытал легкий приступ тошноты). Сквиб. Маггл. Трудно описать глубину отчаяния Малфоя-старшего, когда снимал звукоизолирующие чары и выходил из кабинета. Доктор Рольф по стойке «смирно» стоял у дверей и, увидев его, прищелкнул каблуками. Изнывая от желания применить к нему еще одно Непростительное Заклятье, понеприятней Империуса, Малфой произнес: - Мистера Риддла беречь, охранять и не беспокоить. - Слушаюсь, - пустым голосом отозвался главврач абердинской клиники для умалишенных. Малфой посмотрел на пациента, нервным жестом поглаживающего рукав со спрятанной там волшебной палочкой, и внезапно подумал: ...А может, ну ее к черту, эту конспирацию? Похитить его - и в Африку, к туземцам с их магией... Заграница нам поможет... В памяти всплыло черное, цвета лучшей лондонской ваксы, лицо бокора с отливающими легкой синевой белками глаз. Бокор поднял крючковатый палец: «Должок за тобой будет...» ...или не поможет. Малфой со вздохом махнул рукой и Принуждающее Проклятье рассеялось. Доктор Рольф вздрогнул, с недоумением уставился на стоящую на пороге его кабинета слегка растрепанную, однако все же окруженную аурой невероятного благородства женщину средних лет. - Благодарю вас за то, что позволили мне встретиться с братом, - сказала она. Рольф растерянно посмотрел на пациента в своем кабинете: он позволил? - Виноват... - он потер лоб: последние полчаса стерлись из памяти, как будто их не было. Задремал, что ли? Да-да, скорее всего, задремал. - Ах, ну да, конечно... - Вверяю его вашему попечению. Это мой единственный родственник, так что... - незнакомка опустила руку в сумочку и вытащила оттуда увесистый сверток, загадочным образом там помещавшийся. - Надеюсь на вас. - Ну что вы, что вы, - доктор Рольф сам не понял, каким образом сверток перекочевал ему в руки, а потом за пазуху - он мог бы поклясться, что тот прыгнул туда сам. - Это мой долг. Виноват... - он снова улыбнулся, на этот раз – с намеком: - Мы раньше не встречались? - Встречались, встречались, - Малфой похлопал его перчаткой по руке. - Я когда-то работала в венерологическом отделении. Лицо Рольфа вытянулось, потом, поняв, что это шутка, он изобразил лающий смешок, который сменился сиплым хрипом, когда Люциус быстрым движением взял его за галстук и подтянул к самому своему лицу: - Ты у меня жизнью за брата отвечаешь, понял? - свистящим шепотом выдохнул он. - Так точно! - вытягиваясь во фрунт, что было непросто с учетом того, что его держали за галстук, шепотом же ответствовал Рольф. - Слушаюсь! Так точно! Никак нет! Виноват! Люциус Малфой покинул клинику, провожаемый армейскими фразами. Он был в бешенстве, он изнывал от ярости и желания пустить кому-нибудь кровь. Много крови. Объект для спускания пара обнаружился уже за первым поворотом: в доме на углу переливались уже украшенные к Рождеству витрины свадебного салона. Малфой окинул долгим, ликующим взглядом подвенечное платье и, бессознательно отметив, что этот фасон был бы ему к лицу, взмахнул волшебной палочкой. *** Предрождественские дни подкрались незаметно: однажды утром, спускаясь в гостиную, Гарри увидел, что традиционные красно-золотые тона дополнились рождественской зеленью, а отправляясь в этот день на учебу, гриффиндорцы прошли мимо Филча, который, ворча, заканчивал развешивать колокольчики и венки из листьев падуба и омелы и зажигал первые свечи. В коридорах прокашливались-распевались заиндевевшие латы, привидения надели рождественские колпачки. Пивз сменил свой традиционный костюм на наряд Санта-Клауса и даже добыл где-то бороду, которая была вдвое длинней его самого и которую он уже дважды подпалил, неосмотрительно низко пролетев над факелами. Разумеется, самый большой ажиотаж вызвали ветки для поцелуев - в первый вечер туда стояли очереди, к великой радости Рона, который под этим предлогом отвечал отказом на все намеки и предложения Станы. Однако его «ты что - хочешь час торчать в коридоре, чтобы потом иметь право пять минут обжиматься в темном углу?!» достигали намеченной цели только неделю. Когда же Стана, отобрав у Рона методичку по Дуалистическим основам трансфигурации, в которой он закрашивал в словах все буквы «т», в очередной раз позвала «прогуляться», в ее тоне звучали и угроза, и обида, и надвигающиеся слезы... В общем, Рону пришлось сдаться. Выстояв очередь (впереди были три парочки, причем одна - третьекурсники, трогательно держащиеся за руки, при виде которых он почувствовал себя бородатым старцем), они шагнули в полутемную нишу. - Погоди, - отодвинул от себя Стану Рон, расстегнул мантию, снял через голову свитер и вместе с мантией бросил их в коридор. Оттуда донеслось одобрительное огогоканье. - Ты это... зачем? - опешила, краснея, Стана. - Чтобы не промокли, - мрачно сказал Рон и, не дав ей времени задать еще какой-нибудь глупый вопрос, привалил ее к стенке под веткой омелы и поцеловал так, что у Станы перед глазами вспыхнули фейерверки. - Рон... - выдохнула она, когда он выпрямился, и коснулась пальцами раздавленных – по-другому и не скажешь – его ртом губ. Он молча отшиб ее руку в сторону и, крепко взяв ее лицо в ладони, снова наклонился. У Станы помутилось в голове, поэтому она не сразу поняла, что происходит, когда Рон, тяжело дыша, словно только что пробежал семь кругов вокруг квиддичного поля, вдруг потянул ее к выходу. - К...куда?.. - как во сне, отозвалась она. - Все, - незнакомым сиплым голосом ответил он. - Хватит. - Не хочу... - она потянула его обратно. - Я хочу... еще... Рон остановился, развернулся, и Стана попятилась под его взглядом. Его рука, сжимающая ее пальцы, дрожала. Стана перевела взгляд и увидела вздувшиеся от напряжения вены. Точно такие же вены вздулись у Рона на шее. - Рон... - она робко потянула его к себе, и, шатаясь, словно тяжелобольной, он качнулся вперед. - Рон... - забросила руки за шею, привстала на цыпочки, прижалась всем телом... ...Да гори оно все синим пламенем! - мысленно простонал Рон, подхватывая ее и приваливая к стене. Сработали Детекторы, огоньки на ветке замигали красным, запищала, заглушаемая хриплыми стонами и вздохами, сигнализация, и Рон внутренне подготовился к ушату холодной воды, который вот-вот должен был на них обрушиться. Все, чего он сейчас хотел, - успеть как можно больше. Ведь она тоже этого хочет. - Рон... - внезапно позвала Стана. Он не слышал - был слишком занят расстегиванием ее блузки под тремя шерстяными свитерами. - Рон!.. - настойчивей окликнула она. - М-м-м?.. - нечленораздельно промычал он. - Что у тебя в кармане? - … У Рона опустились руки. Он поставил Стану на пол и, к ее превеликому ужасу, вдруг аккуратно, но сильно побился головой о стену. Потом, бормоча себе под нос, выскочил из ниши, не обратив внимания, что топчет собственную валяющуюся на полу мантию, не оценив уважительно-удивленных взглядов, которыми проводила его очередь, не услышав «Уизли жжет!», полетевшего ему вслед, и даже не заметив попавшегося ему навстречу Гарри, который, как обычно в это время, направлялся на занятие к Снейпу. Оторопело посмотрев вслед другу, который несся так, будто у него на хвосте висел весь выводок Арагога, Гарри подумал, не догнать ли его, но сдержал порыв: Снейп, и так особо не баловавший его своим расположением, в последнюю неделю и вовсе осатанел. Теперь Гарри лишний раз вздохнуть боялся, не то что опоздать - а ну как зельевар рассердится еще сильней и откажется его учить? Кажется, сегодня Гарри перестраховался и пришел рано - слишком рано, в чем он убедился, не обнаружив у двери в лабораторию обычно встречавшего его там Дамблдора. Он вежливо постучал, а когда ему никто не ответил, приотворил дверь и заглянул внутрь. - Извините, профес... Язык присох к небу, тело парализовало, и точно такой же парализующий ужас вспыхнул в глазах Снейпа, который, проклиная себя за то, что забыл проверить, заперт ли замок, стоял сейчас посреди своей лаборатории, держа на руках прильнувшую к нему Лили. Гарри медленно перевел взгляд на рыжеволосую женщину с ярко-зелеными глазами, чье лицо было ему так знакомо и незнакомо. Два слога наждаком ободрали горло. - Ма...ма?..