Охотник

- Люби меня. Его губы дрогнули в неловкой улыбке, а потом Гарри закрыл глаза, и все, что осталось - легкие прикосновения, когда Гермиона расстегнула одну за другой застежки на его мантии. Сразу же забытая, та чернильной лужей стекла под ноги. Теплые ладони нырнули под рубашку, и Гермиона прижалась щекой к его груди. Знакомый свитер - один из многочисленных подарков миссис Уизли на Рождество - еще хранил обжигающее дыхание мороза. И берег тепло его тела. - Замерз?.. Гарри услышал не сразу, а когда наконец услышал, то не ответил, а изо всех сил обнял ее и, засунув голову между шеей и волосами, стоял, не шевелясь, - такой счастливый, что вся боль от ожидания, все страдания и муки показались ерундой. Замерз ли он?.. Замерз – прошедшее время. Сейчас – настоящее. Сейчас ему было жарко. Жарко-жарко-жарко, - торопилось сердце. Так жарко, что хотелось этим жаром поделиться, и, наклонившись, Гарри поцеловал ее - сначала в лоб, потом в губы, потом, перехватив руку, в ладонь. Мягкую, чуть влажную от волнения. Пахнущую чернилами. Как всегда. Он заглянул ей в глаза; робко, счастливо - и так знакомо - улыбнулся, и трещинка на его нижней губе дрогнула и разошлась. На ее памяти, это случилось впервые за эту зиму, и Гермиона подумала, что, наверное, в последнее время у него было куда меньше поводов улыбаться... Она поцеловала его в эту самую трещинку и сначала неловко, потом все уверенней потянула свитер вверх, смешно взъерошив его волосы; негнущимися от волнения пальцами расстегнула рубашку. Гарри, опустив руки, стоял и просто смотрел на нее, отдав себя в ее власть целиком и полностью. На его щеках все ярче проступали красные пятна. Потупившись, Гермиона справилась с металлически лязгнувшей пряжкой, повоевала с пуговицами, не желающими проталкиваться в тугие петли... Его живот оказался таким горячим - просто раскаленным, даже странно, что ее ладонь не зашипела. Слушая, как тяжело дышит он в напряженном ожидании, она приподнялась на носочки и снова поцеловала его - сначала в висок, потом в подставленные губы, чувствуя, как вены капля за каплей наполняются не кровью – нет, раскаленным металлом. Ее театральный костюм никак не хотел сдаваться, и, кажется, они даже что-то разорвали. Она вышагнула из него, а он, не заметив, споткнулся и в вязком мареве охватившего его желания даже не вспомнив о кровати, повалил ее на пол прямо у двери. В первый раз они добрались до кровати только под самый конец, во второй он так не спешил. К удивлению Гермионы, перешедшему в смятение, вместо того чтобы забраться под одеяло, Гарри окинул ее таким взглядом, что она покраснела до самого живота. - Что?.. - она испытывала неудержимое желание прикрыться. Он странно - сонно - улыбнулся, положил руки ей на колени, наклонился и... Потом они долго лежали молча, пока не замерзли. Гермиона нашарила упавшее на пол одеяло и хотела укрыть их обоих, но Гарри приподнялся и сел. - Что?.. - спросила она. - Тебе было хорошо? Ответ прозвучал на его вкус слишком быстро: - Конечно! Конечно, Гарри, мне было хорошо! Честное слово! Очень хорошо! Просто... неожиданно. Ты никогда не был таким... - она натянуто улыбнулась и зачем-то принялась разглаживать ладонью одеяло, - таким... м-м... темпераментным. Чужое слово, самое место которому было в лексиконе разве что Лавендер или, скажем, Пенси Паркинсон (хотя она-то тут причем?) прозвучало тревожным колокольчиком. Она и сама это почувствовала и занялась одеялом с удвоенным старанием. Гарри остановил ее, нежно, но твердо подхватив под подбородок, и развернул к себе. В душе поднялась темная, вязкая, недобрая тревога. Он думал, что избавился от нее? - Не был? А каким я был? - Прекрати, Гарри, мне неловко! - Гермиона попыталась улыбнуться. Губы двигались точно сами по себе, когда он произнес: - Скажи, мне нужно знать. Она высвободилась, нажала ему на плечо, укладывая на постель, и легла сама, положив голову ему на грудь. Он ждал. Она вздохнула. Он ждал. - Ну... Гермиона неуверенно покосилась на него, немного подумала и, рассеянно прислушиваясь к размеренному стуку его сердца под щекой, заговорила: - Ну… Обычно ты… И поняла, что допустила первую ошибку. - На самом деле, у нас с тобой было не так уж и много, - поторопилась она ее исправить, - но обычно... Она замолчала, стараясь хотя бы для себя понять, что должна сказать и что он хочет услышать. И поняла: что бы ни прозвучало, все будет не то. Весь этот разговор – огромная ошибка, начиная с заданного им вопроса. Даже раньше. Начиная с… Ее взгляд упал на его ноги, торчащие из-под одеяла. - Обычно… Обычно ты снимал носки. Честное слово. Гермиона надеялась разрядить атмосферу, но Гарри мрачно смотрел в потолок. Она нашла его руку, переплела свои пальцы с его, сжала. Он не ответил. - Перестань, пожалуйста, - все еще пытаясь избежать неизбежного, произнесла она. – Я не понимаю, зачем ты снова… Неважно, что было, важно, что есть - нам всегда было хорошо вместе… Честное слово. - Ты словно оправдываешься. Разговор неуклонно скатывался в бредовое русло, и Гермиона против собственной воли начала раздражаться. - Ничего подобного. Никто и не собирался оправдываться, просто сколько уже можно... - ...сколько можно? - Гарри приподнялся. Нагие, с еще оббисеренными потом телами и лицами, еще касаясь друг друга, они сидели на кровати, разделенные считанными дюймами - дюймами, которые на глазах превращались в пропасть. - Сколько можно повторять одно и то же?.. - смешалась Гермиона. – Не понимаю, почему ты не можешь понять – сейчас просто по-другому. Не лучше, не хуже - по-другому. Мы стали другими. Ты стал другим. Гарри хмыкнул. - Да! Ты стал другим! Но в этом нет ничего плохого – просто так получилось, тебе надо просто понять и принять это… - повторила Гермиона и тряхнула головой. Когда она снова заговорила, голос звучал почти умоляюще: - Гарри, я правда не знаю, что ты хочешь услышать, но... - она осеклась при виде его глаз. - Прости меня. - За что ты извиняешься? - Не знаю. Просто постоянно чувствую себя виноватой. - Из-за меня? - Нет. Да. Не знаю. - Почему? Это все больше и больше напоминало допрос, и против собственной воли, против всех собственных убеждений Гермиона, нервная система которой тоже была подточена последними месяцами, начала заводиться: - Не знаю. Честное слово, да пойми же, Гарри! Посмотри на ситуацию и с моей стороны тоже! Я хочу помочь тебе - и не могу. Я хочу тебя успокоить, но ты только огрызаешься! Я хочу, чтобы ты мне доверял, но ты закрываешься все сильней!.. Я хочу все объяснить, но постоянно говорю что-то не то. Я боюсь тебя обидеть и постоянно обижаю. Я постоянно извиняюсь, но я уже не понимаю, за что я извиняюсь!.. Я так устала от этого!.. Честное слово, ты даже не представляешь, как мне тяжело, как я устала от этого!.. Я так хочу, чтобы между нами не было тайн, но ты... - Ты действительно этого хочешь, Гермиона? - перебил он и добавил странным тоном: - Боюсь, если бы между нами не было тайн, мы бы возненавидели друг друга. Он перегибал палку и знал это. Но сил и желаний осталось ровно на то, чтобы взорвать все то немногое, что у него осталось. Как знать – может, из обломков еще удастся что-то сложить? А нет – что ж, так тому и… - Я бы никогда тебя не возненавидела. Я тебя люблю. Господи, я не понимаю, что происходит!.. Не понимаю, как мы с тобой могли... почему у нас вдруг... - она всхлипнула от усталости и разочарования – если она себе и представляла их с Гарри воссоединение, то уж точно не в таких красках. Глаза Гарри потемнели. - Ты сама сказала, что я изменился, и раньше у нас с тобой... у вас, - беспощадно поправился он, и Гермиону почувствовала озноб, - у вас все было иначе. Все просто, Гермиона. На самом деле, все просто. Ты сама все сказала. Ты действительно устала. Устала пытаться любить меня. Устала все объяснять. Устала меня прощать. Больше не нужно. Это больше никому не нужно. Он прав. Она безумно устала. Но меньше его любить она не могла. Гермионе показалось, что ее разорвали напополам, одну часть швырнули в недра преисподней, вторую забросили куда-то под облака, и в кровоточащую бесконечность между этими двумя половинками сейчас – вот прямо сейчас – обрушивается мир. Гарри еще был рядом, но рядом его уже не было. Она потянулась к его лицу, но он неправильно истолковал ее порыв. - Мне твоя жалость не нужна, - он оттолкнул ее руку. - И нянька тоже. От этого устал я, - он закрыл и открыл глаза, и его тон стал другим – горячим, знакомым, сделав ей еще больнее. - Я тоже устал, Гермиона. Я не хочу возненавидеть тебя… Не хочу ненавидеть себя… Не хочу ненавидеть всех вас… Она где-то уже слышала эти слова. Но она не хотела, НЕ ХОТЕЛА вспоминать, когда и от кого. Гарри поднялся. Она сидела на кровати, не в состоянии двинуться с места. Он стоял и смотрел на нее, и ей вдруг стало стыдно и от его, и от своей наготы, словно сейчас ее разглядывал посторонний. Не Гарри. Гермиона обеими руками прижала одеяло к груди. И отвернулась, когда он начал собирать с пола свои вещи. Молчание было невыносимым. - Куда ты?.. – судя по звукам, он надевал ботинки. - Куда-нибудь, - вместе с холодом, поднимающим дыбом все до единого волоски на теле, по его ногам снизу вверх поползли странная усталость и пустота, апатия и безразличие ко всему и вся, с которым он думал справиться с ее помощью, но увы... – Куда-нибудь подальше отсюда. Она не стала его останавливать, и он, в глубине души ожидавший от нее возражений – самых главных возражений, которые смогли бы обрушить гору отчаяния, которую он тут наворотил, поджег последний мост: - Подальше от вашего сочувствия, от вашей жалости, от вашей... любви, - он почти выплюнул это слово, - подальше от вашего вранья!.. ….я никогда тебя не обманывала! – хотела возмутиться она, но поняла, что это будет ложью. - Вы все врете. Теперь она хотела, чтобы он ушел как можно быстрее, чтобы все это кончилось. Просто кончилось. Но Гарри уже не мог остановиться. Все, что он носил в себе полгода, копил в себе полгода, отравило его и кипящей ядовитой пеной рвалось с языка: - Ты, Рон, Сириус, Дамблдор – все все постоянно врете и думаете, будто я ничего не вижу, ничего не понимаю... Да меня уже тошнит от вашего вранья!.. Вы врете не только мне, нет - и себе вы тоже постоянно врете. Знаешь, иногда мне кажется, что в этом замке есть только один человек, который говорит правду. Жаль только, что он подонок, да и правда эта - дерьмо. Гарри помедлил, глядя себе под ноги, на пламя свечи у кровати, на стопку книг на столе – куда угодно, только не на нее. Потом, так и не встретившись с ней глазами, вышел и закрыл за собой дверь. Гермиона сидела, бездумно разглядывая защелку в виде - она вдруг это заметила - оскаленной львиной морды. Очертания постепенно потеряли четкость и смазались. Гермиона закрыла глаза и уткнулась лицом в ладони. *** Одной рукой застегивая на ходу мантию, Гарри выскочил из гостиной и побежал в сторону главного входа, который интересовал его сейчас исключительно в качестве ведущего наружу выхода. Он пока не знал, как выберется из Хогвартса, но оставаться тут больше не мог - его душило осознание, что в этом насквозь пропитанном ложью и обманутыми надеждами замке находятся люди, которым он когда-то верил, которых любил... и продолжал любить. Наверное, поэтому он и уходил - чтобы не дать им шанса оскверниться еще больше, солгав ему снова. А может, и нет. А может, он уходил из чисто эгоистических побуждений - просто потому, что устал бороться и хотел уйти... ...совсем. Отовсюду. Навсегда. Я устал, я так устал... На первом этаже начали попадаться студенты и привидения, которые возвращались с Рождественского пира, обмениваясь впечатлениями по поводу хлеба и зрелищ. При виде Гарри они боязливо, уважительно, равнодушно (нужное подчеркнуть) расступались. Задавать вопросы никто не решался. Загораживать дорогу - тоже. И единственный человек, который рискнул это сделать... - Ну наконец-то! - Рон хлопнул его по одному плечу, потом по другому. - Я знал, я знал, что все хорошо закончится!.. – он подхватил Гарри под руку и понизил голос: - Колись, куда это вы с Гермионой после спектакля пропали? - Гарри попробовал вывернуться, но Рон недаром был вратарем. - Куда это ты так торопишься? А, погодь-ка... - Рон с хитрой улыбкой полез в карман. Когда он протянул Гарри руку, на конспиративно полуприкрытой ладони лежал знакомый всем представителям мужского пола обоих миров - и маггловского, и магического - квадратик. - Угадал? Вместо ответа Гарри, так и не сказав ни слова, отпихнул Рона в сторону и пошел дальше. - Эй! - Рон с недоумением посмотрел ему вслед. - А толкаться-то зачем?.. Куда бежит, чего бежит, только вернулся и уже снова убегает... - бормотал он себе под нос, возвращаясь в гостиную. - Если ему надо это, - он подбросил квадратик на ладони, - так я бы поделился... Мужской этикет - это мы понимаем... - презерватив замерцал, и Рон замер, с неподдельным интересом разглядывая его и испытывая неудержимое желание попробовать на зуб. - А ну-ка... Мужской этикет, - повторил он прямо над ладонью, и квадратик снова начал переливаться всеми цветами радуги. - Так-так... Кажется, я понял, как работает эта штука... - Которая? - с любопытством заглянул ему через плечо Симус Финниган и, увидев, что Рон держит в ладони, загыгыкал. – Ясно-понятно: хорошему коту и в декабре март. Только не говори, что собирался налить в него воду и кинуть в Филча с Астрономической Башни. Я был о тебе лучшего мнения. - Да что ты понимаешь, - с театральным вздохом подхватил Дин Томас, еще не утративший великосветские манеры и пафоса веронского герцога. - Наш друг и, не побоюсь этого слова, брат Уизли просто решил окончательно и бесповоротно избавиться от иллюзий по поводу своего ближайшего будущего и принять постриг. Так что кинуть это с Астрономической Башни - не самый худший вариант. Ибо очутиться в другом месте ему все равно не светит. Аминь. Я все правильно сказал, Невилл? - Да ну вас нафиг, - беззлобно усмехнулся Рон, сунул презерватив в карман и следом за однокурсниками вошел в гостиную. Постепенно туда подтянулся народ с Рождественского пира, и праздник обрел второе дыхание. Новоявленные звезды сцены купались в лучах славы - кое-кто (не будем показывать пальцем, хотя это был Деннис Криви, который, увидев искорку уважения в обманчиво наивных глазах одной строптивой особы, решил не смывать грим до завтрашнего утра) принимал их с самособойским выражением лица, кое-кто (вроде Невилла) почти удивленно благодарил, а главные виновники торжества все норовили улизнуть, но их никак не отпускали, чем еще больше усиливали их смущение. Дженнифер снова стала испуганной пухлощекой третьекурсницей, разве что больше не бросала в сторону Рона взглядов юной барышни, в спальню к которой только что вошел ее эстрадный кумир, одетый только в гитару. Это стало предметом тайного ликования Кевина Сторма, который старался далеко от нее не отходить, хотя вид при этом делал совершенно независимый. Что, в свою очередь, стало предметом неизбывной сердечной тоски Трейси Алесини, которая хоть и не присутствовала на той судьбоносной репетиции, но была достаточно сообразительна, чтобы и без дополнительных объяснений все понять. Кстати, сама того не подозревая, она была объектом пристального внимания и негласного соперничества гриффиндорца Яна Эберкомби и слизеринца Джорджа Кента, ненавистного ей за бесконечные издевательства и приставания по поводу и без, который старательно наверстывал недели, проведенные с легкой руки Пенси Паркинсон в лазарете. Словом, гриффиндорская гостиная кипела страстями, актеров возносили до небес, с Дженнифер взяли слово повторить спектакль в пасхальную неделю, а лучше поставить что-нибудь новенькое, потом появилось сливочное пиво, Всевкусные Орешки, заскрипело изъятое из пыльных подкроватных недр радио. Рон, приобнимая Стану одной рукой и держа во второй стакан, который мысленно поднимал и за Гарри с Гермионой тоже, блаженствовал на широком и мягком диване у камина. Единственное, что могло сделать жизнь еще прекрасней - пара глотков из подаренной братьями на Хеллоуин бутылочки. Пара глотков, которые хорошо разделить с лучшим другом, чтобы потом уединиться с подругой... Рон расплылся в довольной улыбке, так что уголки губ чуть не сошлись на затылке. Куда, интересно, так торопился Гарри?.. Тут Рона осенило: конечно же! Не одна же Гриффиндорская Башня есть на свете, а сегодня, когда все празднуют по гостиным, куда меньше шанс, что кого-нибудь понесет по пустым классам и укромным углам, где вполне можно... Его рука на плече Станы машинально сжалась, и та подняла на Рона вопросительный взгляд. - Что?.. Рон посмотрел на ее розовую щеку и еще раз с тоской подумал о пустых классах и укромных углах. ...Сексуальная жизнь? Ха-ха. У меня не жизнь, у меня сексуальное выживание... - А?.. Нет, ничего... Вот думаю, что-то Гарри все нет... - пробормотал он. - И Гермиону я тоже не видела, - заметила Стана. - Но он был какой-то не такой… - ее глаза вдруг расширились: - А вдруг они... - Да ты что!.. Это же школа! - фальшиво возмутился Рон. - Вообще-то я имела в виду «поссорились» - я видела Гарри у выхода, и выглядел он как-то странно. А ты что подумал? - Я-то?.. Да ничего, ничего... У выхода, говоришь?.. Но зачем и куда он собрался?.. Зазвучала медленная и тягучая, как горячая карамель, «Любовь вампира», и Стана поднялась. - А может, показалось... - она приглашающе протянула Рону обе руки. - Потанцуем?.. Рон подавил вздох и одернул свитер. - Конечно. *** Куда и зачем он собрался, Гарри не отказался бы узнать и сам, но лимит вопросов себе и окружающим на сегодня был исчерпан. Он знал главное: он больше не хочет здесь оставаться, причем под «здесь» подразумевался весь волшебный мир, раз он обернулся фальшивкой, и лжи с ненавистью в нем оказалось нисколько не меньше, чем в том паршивом мире, в котором он жил, сколько себя помнил. Дверь замка открылась, пропустив его наружу. Стоило сделать пару десятков шагов с лестницы в темноту, как в голых деревьях, в изгородях завыл, засвистел пронзительный ветер, вздул снег, запорошил Гарри горло. Он попятился было обратно, но уже не смог найти крыльца - так мело кругом и хлестало в глаза. Летели по воздуху мерзлые ветки и все выше взвивались столбы снежной пыли с окрестных полей, неслись, шурша, крутясь, перегоняя друг друга. Гарри перестал понимать, куда идти - впрочем, ему было все равно, поэтому он двинулся вперед, через несколько шагов сбившись с дороги и вместо квиддичного стадиона направившись прямиком в безжизненные на многие мили поля. Уже через несколько минут он перестал чувствовать холод, став одной из мириадов снежинок, пляшущих вокруг него свой безумный танец. Танец смерти. Кружась вместе с ними в темной, бесконечной вселенной, Гарри думал, какими жалкими кажутся снежинки издалека и какая жалкая его жизнь. Человек изнашивается, исчезает. Ему казалось, что он и существует, и нет: он и любил себя, и с любовью и грустью оценивал путь, по которому, как снежинка, летела его жизнь. Он пытался вспомнить чувство полета, знакомый с детства приторный вкус какао тети Петуньи, запах нового пергамента, звуки летней Приват-Драйв, цвет глаз Гермионы, когда она смеялась, ощущение рукопожатия Рона - все эти мелочи, составлявшие жизнь, единство всего, снежинку, - пытался и не мог. Было только одиночество, вечное его одиночество. Он брел и брел вперед, пока порыв ветра едва его не опрокинул, и ему вдруг пришло в голову, что если он тут замерзнет и умрет, то труп до весны никто не сможет найти. Пусть... Он устал бороться, устал жить - устал так, что даже на равнодушие уже не хватало сил. Руки и ноги шевелились все с большим трудом, ветер становился все сильней; уже только ради того, чтобы устоять, приходилось наваливаться на него грудью. Лицо горело от снега, снежинки залепили очки, умудрялись забираться даже под них, намерзая на ресницы. Злость давно сменилась тусклым раздражением, которое в свою очередь уступило место усталой покорности. ...Отдохнуть, - понял Гарри. - Мне нужно немного поспать. Прямо здесь. А потом я пойду дальше. Он остановился, закрыл глаза... запрокинул голову к ночному небу... Здесь. Сейчас. Вместо холодной колкой пурги в лицо дохнуло полуденным июльским жаром. И вот уже не ветер выл - оглушающе стрекотали кузнечики и, почти перекрывая их звон, щелкала перезревшая акация. Гарри слабо улыбнулся, вдохнул ледяной воздух и тяжело, до обжигающего хрипа, закашлялся, истратил на это последние силы и начал оседать в ближайший сугроб. Где-то далеко, за пургой, за лесом, за заметенными дорогами с линиями электропередач пациент тяжело дышал, покорно закрывая глаза навстречу боли и беспамятству. - Иииии!.. – тихонько заскулил он, когда страх стал больше его самого и начал распирать изнутри. - ...и-и-и!.. - донеслось издалека, и Гарри подумал, что миссис Уизли зовет его обедать. Он улыбнулся, и в этот момент особо злобный порыв ветра ударил его под колени, заставив вяло вскинуть руку в падении. Гарри уже ничего не понимал, ничего не чувствовал – ни как сомкнулись пальцы вокруг вынырнувшей из пурги дверной ручки, что была выполнена в виде протянутой для рукопожатия ладони; ни как следом за этой ручкой вылепился из хмельного снежного марева дом… Гарри не ощутил стального пожатия в ответ, не понял, что распахнувшаяся дверь втягивает его внутрь, не понял, что спасен, и уж, тем более, не подумал о том, что стоило бы уведомить хозяев о своем вторжении. Он рухнул в тепло уже без сознания. *** Прием готовился задолго, со всей подобающим официозом. Еще бы! Сам Темный Лорд почтил своим присутствием Имение и восседал на возвышении, точно именно он, а не Драко был виновником торжества. Впрочем, если рассудить, именно так оно и обстояло на самом деле. Сдержанные разговоры, почтительные лица, закуски, вкрадчивая музыка, приглушающая звуки щелкающих челюстей, - все стихло и остановилось в тот миг, когда Вольдеморт поднял руку. В тишине раздалось бульканье - это Френсис Паркинсон усилием воли протолкнул в горло застрявший кусок лососины, до которой был известным охотником. - Ступай, сын мой, - Малфой-старший неприязненно покосился на подпортившего торжественный момент соратника, и подтолкнул Драко в спину. Тот прекрасно знал, что от него требуется, - отец неоднократно повторял ему последовательность необходимых действий начиная с последнего дня рождения. С Инициации. Он подошел, держа глаза долу, и преклонил колено перед креслом Темного Лорда. «В знак величайшей почтительности», - пояснил отец, но никакой особой почтительности Малфой-младший не испытывал. Некоторое волнение - да, этого не отнять. А еще почти детское любопытство. В конце концов, он впервые находился так близко от того, перед кем трепещет весь мир, и ему очень хотелось рассмотреть его во всех подробностях. Однако из своего положения он видел лишь полу черной мантии - и все. На мгновение ему показалось, будто под ней находятся не ноги, а рыбий хвост - слишком странными были очертания. - Подними голову, - прозвучало над ним, и Драко, как ему и было приказано, ответил: - Не смею, мой господин. - Я дозволяю. Подними голову. Он подчинился, посмотрев Темному Лорду прямо в алые щели глаз. Так велел отец: «Господин не терпит тех, кто прячет взгляд. Он считает, что так делают либо трусы, либо предатели». - Приветствую тебя в моих рядах, - бесцеремонно рассматривая Драко в упор, сказал Вольдеморт. - Надеюсь, ты будешь служить верой и правдой. Как твой отец. Люциус приосанился. - Да, мой господин. Темный Лорд коснулся его плеча волшебной палочкой на манер посвящения в рыцари. Знак Мрака на руке жарко запульсировал, но Драко не дрогнул. Боль усилилась, расползаясь от предплечья в обе стороны. Теперь Драко казалось, что он сунул руку в огонь. По самое плечо. Но он терпел, хотя это становилось невыносимей с каждой секундой. Вот уже горело все тело. Рот Вольдеморта искривился в подобии улыбки. Десять секунд. Двадцать. Двадцать пять. Темный Лорд усмехнулся и легонько хлопнул Драко палочкой по плечу, и этого хватило, чтобы у того потемнело в глазах. Он покачнулся, застонал и осел на пол - покорный раб у ног всевластного хозяина и повелителя. С последней вспышкой боль милостиво ушла, без остатка сожрав силы – не в состоянии стоять даже не четвереньках, Драко повалился набок. Звуки этого мира стихли, вместо них его уши заполнили странные полупридушенные хрипы и агонизирующее бульканье, сменившееся голосом, силящимся что-то сказать: - ...Хра... Хра... Хранитель... - успел услышать Драко, но тут Темный Лорд заговорил, и реальный мир подхватил его водоворотом, смыв и странный голос, и багровую темноту перед глазами. - Похвально, - с благосклонным кивком заметил Вольдеморт, вытирая волшебную палочку полой мантии. - Дольше него выдерживали немногие. Хорошая работа, Люциус. Малфой-старший, пряча гордый за сына взгляд, склонил голову: - Благодарю, мой господин. Кто-то - кажется, Паркинсон, пытался пожать ему руку, но Малфой демонстративно не заметил, и Паркинсону ничего не осталось, как сделать вид, будто он просто тянется к очередному бутерброду с лососиной, нежно-розовой, с прожилками, словно утреннее небо. Он поднес его ко рту и закатил глаза от удовольствия. Малфой брезгливо скривился. - Итак, Драко, есть ли у тебя какие-нибудь желания? - спросил Темный Лорд. - Желания, которые бы ты хотел исполнить? Возможно, прямо сейчас? - Единственное мое желание - служить вам, мой господин, - не промедлив ни секунды, ответил Малфой-младший, снова заняв коленопреклоненное положение. В толпе соратников отца раздался негромкий одобрительный гул. - А лично для себя? Ты еще так юн, чего ты хочешь от будущего? Власти? Славы? Денег? Женщин? Власть... Слава... Каждое слово, произнесенное Вольдемортом, обретало особое значение и странным гулом отзывалось в груди. Деньги... Женщины... Власть... Ноги или все-таки это был хвост - неужели хвост? - Вольдеморта шевельнулись, когда он откинулся в кресле, и Драко внезапно потерял нить разговора. - Чего я хочу?.. - переспросил он. Мантия чуточку приподнялась, и то, что было под ней, определенно не являлось человеческими ногами... - Чего я... Люциус недовольно прищелкнул языком: говорили же - никаких переспрашиваний!.. «Я хочу только одного - служить вам мой господин» - и все! ...Ну же: «я хочу»... - губы Малфой-старшего невольно зашевелились, он буравил спину сына глазами: - «Я хочу только одного»... Драко ничего не мог с собой поделать: он безотрывно смотрел вниз. - Я хочу... хочу... т...только... - промямлил он, внезапно начав заикаться. Впервые на памяти Малфоя-старшего Вольдеморт проявил эмоцию, отдаленно напоминающую человеческое любопытство. Он наклонился вперед, глядя на путающегося в словах светловолосого мальчишку: - Смелей!.. - Я х...хочу только одного... Драко поднял взгляд и дрогнул: в кресле сидел сидел огромный лосось, наряженный в мантию и, шевеля толстыми рыбьими губами, вещал человеческим голосом: - Смелей, мой мальчик!.. Чего ты хочешь? Не стесняйся – говори! Он отпрянул – как стоял, на одном колене. Френсис Паркинсон ухмыльнулся. Из его рта розовым языком свесился ломоть лососины, делая его похожим на разомлевшего от жары старого пса. - Недоработочка-с, - прошамкал он, и Малфой-старший, скрипя зубами от раздражения, взмахнул палочкой, прекращая этот позор. Воздух вокруг Драко уплотнился, помутнел, поднимаясь розовой с белыми прожилками волной, понесся сквозь пространство, и Рон, с ликующим улюлюканьем выскочивший во внутренний двор школы, налетел на него, точно на стену, и со стоном сел в снег, схватившись за лицо. Когда он убрал ладони, те были мокрые, красные и липкие. Шедшие рядом Гарри, Гермиона и Стана как будто ничего не заметили - весело переговариваясь, шагали себе дальше с чемоданами в руках. Вернее, вещи Гермионы нес Гарри, а вещи Станы остались у Рона. От удара о невидимую преграду ветхий замок чемодана сломался, и теперь пакетик с бутербродами с лососиной в дорогу, вязаная кофта, шерстяная юбка в клеточку, теплые рейтузы и все остальное, что Рон идентифицировать не осмелился, по-сиротски валялись в сугробе. Он поднялся, с недоумением ощупал абсолютно гладкую и прозрачную поверхность, не дающую возможность идти дальше: какое-то заклинание? Почему оно их пропустило, а его - нет? - Гарри!.. Эй, Гарри!.. Гермиона! Стана! В общем, он об этом догадывался и сам: не слышат. Не видят. Не замечают. - Алохомора, - наудачу попробовал Рон первое пришедшее в голову заклинание, но ничего не изменилось. Другие заклятья тоже не помогли. Друзья уходили все дальше. Повалил снег, и теперь Рон уже не мог сказать, кто из них где. - Гарри!.. Э-эй! Ребята!.. Я здесь! Подождите! Он беспомощно смотрел вслед, и прямо на его глазах маленькие дорожные чемоданчики вдруг на манер тыкв из сказки про Золушку начали раздуваться, превратившись – нет, не в кареты, а в большие сундуки, в которых учащиеся хранили свое добро на протяжении всех школьных лет. Гарри, Стана и Гермиона больше не уезжали на каникулы - они уходили навсегда. Покидали его. Страх, который Рон считал изжитым, во мгновение ока вернулся. Да он никуда и не исчезал, просто ждал своего часа, а тем времени отъедался, рос, матерел - не вдруг же он стал таким огромным? И не случайно же так уверенно звучит бесплотный голосок, который зашептал в подсознании знакомые слова? - Ты для них не существуешь... Ты мертв... ...мертв... Рон кинулся на стену и замолотил по ней кулаками: - Стана! Гарри! Гарри Поттер! Стойте!!! Че-ерт!!! Гермиона! Гермиона Грейнджер!.. - Гермиона Грейнджер!.. Испытывая сладкое покалывание в желудке, Гермиона сделала глубокий вдох и поднялась. - Итак, мисс Грейнджер, вы готовы представить экзаменационной комиссии результаты своей работы? - Да, профессор. Она прошла к кафедре, где стояла профессор Макгонагалл, встретившая ее подбадривающим кивком. Гермиона благодарно улыбнулась и развернулась к аудитории. - Тема моего дипломного проекта «Методические аспекты преподавания Дуалистических основ Трансфигурации студентам третьего года обучения». - Прошу прощения, - моментально вклинился худощавый волшебник, у которого в вырезе мантии виднелся вполне маггловский бежевый пуловер в синий ромб, - уже сама формулировка темы лично у меня вызывает некоторые вопросы. Вам не кажется, мисс... ...э-э... Грейнджер, - с подсказки соседа продолжил он, - что вы путаете пресное с красным? Дуалистические основы трансфигурации - специальный курс, с которым отдельные - хочу это подчеркнуть - студенты знакомятся на выпускном - это я тоже хочу подчеркнуть - курсе. Вы знаете, с чем это связано? - С тем, что материал считается очень сложным и требует хорошего знания основ Трансфигурации, а также сопряженных с этим предметом специальных курсов. - Именно! Именно так, мисс э-э... Грехенджер. Дальнейшее изучение данного предмета осуществляется уже в высших магических учебных заведениях, а потому я, для начала, совершенно не могу понять, как, не освоив их, вы решили заняться методической работой, цель которой, для меня, кстати говоря, выглядит совершенно абсурдно. - Я занималась Трансфигурацией в более расширенном по сравнению со школой объеме, - Гермиона посмотрела на Макгонагалл, и та кивнула. Гермиона почувствовала прилив уверенности в себе и продолжила: - Кроме того, мне кажется, существует методический подход, при котором даже студенты младших курсов... - Объясните, будьте любезны, зачем это нужно в принципе? Вы считаете, им недостает учебных часов, мисс Стрехенджер? - Вовсе нет, просто... - Значит, вы решили что-то из учебного курса изъять? Позвольте полюбопытствовать, какой именно предмет вам настолько не угодил? - волшебник в синий ромб ухмыльнулся и победно посмотрел по сторонам. Вокруг замелькали улыбки и согласные кивки. Гермиона, смешавшись, молчала, и тогда он продолжил наступление: - А вам известно, мисс Сэллинджер, что изучение одного предмета невозможно без изучения другого? И для более углубленного изучения Трансфигурации требуется иметь представление и о других предметах? Это напоминало разговор слепого с глухим. Тем не менее, Гермиона взяла себя в руки. Ну уж нет! Я смогу!.. Я могу! - упрямо подумала она. ...ты можешь... - хрипло подтвердил голос откуда-то издалека. - Конечно, я же только что об этом упомянула, и во второй части моей работы... Закончить ей было не суждено: дверь открылась, и в аудитории появилась миссис Грейнджер, прижимающая к груди огромного живого лосося, у которого недоставало изрядного куска ближе к хвосту. Лосось бил хвостом и хватал воздух мокрым губастым ртом, жаберные крышки его судорожно открывались и закрывались. Следом за миссис Грейнджер с лососем в аудитории появился мистер Грейнджер в клоунском трико и с красным носом. В руке он держал костные стоматологические кусачки в половину собственного роста. - Что это означает? - отвлекся от Гермионы волшебник в пуловере. - Кто эти люди? Мистер Грейнджер положил кусачки на пол и прошелся перед кафедрой колесом. Лосось в руках миссис Грейнджер зааплодировал мокрым хвостом, направо и налево отвешивая опешившим профессорам щедрые оплеухи. - Это какая-то презентационная часть? - поднялся с заднего ряда Снейп. - Если нет, то, с вашего разрешения, я это... - он взялся за палочку. - Не смейте! Это не «это»! Это мои родители! - кидаясь наперерез, закричала Гермиона. Снейп опустил руку. На губах его появилась улыбка, которая так и не коснулась глаз, оставшихся пустыми и черными: - Вот как? В таком случае, можете продолжать свои дебаты. И цирковые выступления тоже. Но без меня. Взмахнув мантией на манер графа Дракулы, мастер зелий миновал мистера и миссис Грейнджер, превратившихся под его взглядом в каменные статуи, и направился к себе в лабораторию, мысли о которой не покидали его с той секунды, как он оттуда вышел. Каждый следующий шаг был быстрей предыдущего, и двумя коридорами и одной лестницей позже он уже бежал, ликуя, что, кажется, нашел, все-таки нашел этот чертов коэффициент и теперь она наконец-то вернется - он сможет получить то, о чем мечтал так долго, так давно... Наконец-то сможет получить... Из горла вырвался хрип. ...получить... - Лили! Я знаю!.. - крикнул Снейп, распахивая дверь. Вместо знакомых столов с котлами, спиртовками и прочими алхимическими атрибутами перед ним раскинулась огромная - ни конца ни края - пустыня. Абсолютная пустыня. В ней не было даже песка, даже земли и неба. Даже костей. Только белоснежная пустота. Хлоп! Снейп обернулся и увидел, что дверь закрылась и теперь тоже исчезает, словно разъедаемая кислотой, - еще мгновение, и он навсегда останется где-то здесь, а она - Лили, его Лили - где-то там... Он схватился за оставшийся обмылок ручки, и дернул его, скользкий, живой и юркий, как рыбий хвост, на себя - неужели все, неужели конец?! - дверь неохотно подалась, но за ней, загораживая выход, стоял ненавистный Поттер. Вездесущий, вездесующийся Поттер. - Я же говорил: она умерла. Я же предупреждал - если вы сделаете это еще раз, я вас убью. Произносимые, слова записки появлялись над его вихрастой головой, словно субтитры в недавнем изобретении - немом магоматографе. Ах нет, субтитры удобнее читать, когда они расположены внизу, и стоило Снейпу об этом подумать, как Поттер поднял руку и сдернул слова вниз. Зельевар рванулся на волю - к ней, топча буквы, которые хрустели под ногами, как гигантские тараканы - я - хруп - вас - хруп-хруп - убью - хруп... Упрямое слово не сдавалось. Поттер тоже не думал давать дорогу. Он был и моложе, и сильней, и после безрезультатной и унизительной борьбы Снейп, рыча прокляться, рванул дверь на себя. И быть ему навеки замурованным в безымянной пустоте, если б Поттер, который, однозначно решив довести схватку до логического - обещанного им – конца, не успел всунуть в щель ногу. Гриффиндорец толкнул дверь снаружи - мастер зелий навалился изнутри. Гарри ударил плечом - раз, еще один, потом снова, и дверь, еще сопротивляясь, отворилась, однако никакого зельевара там уже не было. И света, мгновение назад лившегося со всех сторон - тоже. Гарри осторожно заглянул. Перед ним оказалась тускло освещенная комната с кирпичными стенами, которые с пола и до потолка покрывали непонятные значки, не походившие ни на один из известных ему алфавитов. Справа от двери стоял стул, на котором, свесив голову на грудь, сидел скелет в истлевших вместе с плотью лохмотьях. В коленях у него лежали кости большой рыбы, пол под ногами был весь усыпан чешуей. Гарри осторожно, стараясь ненароком ничего не задеть, вошел и принялся с опасливым любопытством осматриваться. Наверху зашуршало, он вскинул голову и отпрянул, готовый к поединку, но... Огромное, от одного угла комнаты до другого, око сонно смотрело с потолка. Вот оно снова моргнуло, открыв природу странных шорохов - то шелестели облепленные паутиной длинные и жесткие, как проволока, ресницы. Паутина вообще была тут повсюду - витала в воздухе, разбуженная сквозняком, длинными плетьми свешивалась с потолка, затягивала углы мохнатыми от пыли сетями, на которых то там, то тут висели странные на вид комья - то ли останки каких-то живых существ, то ли все та же пыль. С потолка посыпалось: око опять лениво моргало. Потом немного поворочалось вперед-назад и с торжественным выражением воззрилось в пол, откуда на него смотрел его собрат - такой же огромный глаз, только не живой, а выложенный из разноцветного камня. Придя к выводу, что этот предмет интерьера, скорее всего, не опасен, Гарри продолжил осмотр, заинтересовавшись артефактом явно из его мира, хотя и не из его времени - граммофоном с плотно затянутой липкой паутиной потускневшей трубой, который стоял на высоком табурете у противоположной стены. Стоило сделать туда первый шаг, как ручка граммофона вдруг прокрутилась несколько раз, и иглодержатель пришел в движение, опустившись на пластинку. - Хрип... хрип... - прокашлялся граммофон, и незнакомый голос поведал: - Хранитель мертв. Ты можешь получить то, что хочешь... ...что хочешь... *** Желания нахлынули с такой всесокрушающей силой, что свело горло, дрогнули ноги. Улыбка матери, высокая зеленая трава, стертый порожек, а за ним половицы знакомого-незнакомого дома - одна-другая-третья, и высокий красный диван с пуговицами; сильные отцовские руки, прыгающее навстречу небо; шелест совиных крыльев; последние секунды одиночества на школьной крыше перед тем, как за ним примчится багровый от ярости дядя Вернон; зеленые вспышки смерти, каштановые завитки Гермионы, крепкое рукопожатие Рона, искрящаяся гриффиндорским золотом магия, запахи чернил и пергамента, упругая послушность свежеочиненного пера; трепетание крылышек снитча, горячие губы и... Небо. Свобода. Полет. Дракон. Защитник. Врата. Долг. Смерть. Жизнь. Много позже, вспоминая эту ночь, Гарри все гадал, как бы все обернулось, если бы этого не случилось, если бы он сразу выпалил первый пришедший в голову ответ. И каждый раз приходил к выводу, что именно сведенное горло, из которого в первые несколько - секунд? минут? - он потерял счет времени - не вырвалось ни единого звука, его и спасло. - Хрип... хрип... хрип... - ритмично подскакивала на пластинке игла. Что он хотел? Вернуть родителей? Но и сейчас, во сне, он помнил неживое лицо не-матери, глиняным прахом рассыпающееся у него на груди. ...Даже в волшебном мире возвращение к жизни мертвых не проходит безнаказанно. Кто это говорил?.. Он не помнил. И не хотел вспоминать. Чего же он хочет? Помириться с Гермионой? Извиниться перед Дамблдором? Вернуться обратно? Уйти навсегда? Не то, все не то... - Хранитель мертв, - механическим голосом повторил граммофон. - Ты можешь получить то, что... - Кто ты? - Гарри сделал еще один шаг, и труба, со скрипом провернувшись, пушечным жерлом нацелилась ему прямо в душу: - ...хочешь... хочешь... хочешь... - Кто ты?! - ...хочешь... И вдруг Гарри знал. Это было так же просто, как те слова, которые он вдруг с легкостью прочел на камнях стен: «Иногда необходимо отбросить все и остаться нагим, чтобы понять, что именно тебе нужно, ибо за множеством одежд не видно сути. Иногда необходимо покинуть всех, чтобы понять, насколько тебе дороги те, кого ты теряешь, ибо за множеством людей не видно лиц. Иногда необходимо оглохнуть, чтобы услышать самое важное, ибо за множеством слов трудно найти ответ на вопрос, который ты даже не можешь разобрать». - ...хочешь... хочешь... хочешь... Как же он не догадался раньше!.. Я хочу сам. Хочу все исправить сам. А для этого... Свет в комнате, и без того неяркий, потускнел еще больше, буквы запульсировали багрянцем, и Гарри погладил их кончиками пальцев, а вот руку отвести уже не смог - ее будто держали, бережно, но крепко, и письмена потекли на его тело. Одна буква другой, слово за словом - спиралью оборачиваясь вокруг запястья, они змеились выше и выше, точно восходящие на священную вершину паломники. Вот они уже где-то в районе шеи и лица, живота и ног - Гарри чувствовал их ровное, плотное тепло, был наполнен ими до краев, до кончиков ногтей и волос. - Хочешь... хо-очешь... - все медленней и басовитей выводил граммофон. Время заканчивалось. - ...простить себя и стать собой. Гарри слегка подтолкнул иглодержатель, и граммофон перестал заикаться. - Храни-и-итель... - с подвыванием пробасил он и перешел в утробное завывание, - ...ме-е-ертв... Пластинка остановилась, и в тишине Гарри снова услышал странный шорох - на этот раз за спиной. Он обернулся. Вместо полуразвалившегося скелета на стуле сидела высокая фигура, закутанная в черное по самые глаза, наполненные алыми отблесками преисподней, что сулила нескончаемые страдания живым и мертвым. Гарри узнал эти глаза. И их обладателя тоже. Темный Лорд поднялся в полный рост, Гарри расправил плечи, развернувшись ему навстречу. Ему больше не нужно было задирать голову, чтобы взглянуть в лицо своего заклятого врага. - Хранитель мертв, - сказал Гарри. - Ты можешь получить то, что хочешь. Темный Лорд задумался, потом поднял руки, и руки Гарри поднялись навстречу, как если бы они с Вольдемортом оба были марионетками, скрепленными одними и теми же нитями. Гарри попытался отстраниться, оттолкнуть его, разорвать эту связь - бесполезно. То была месть Врат за ослушание. - Что я хочу?.. Вольдеморт сделал шаг, и Гарри, повторив его движение, качнулся навстречу. Их ладони соприкоснулись. Если он и ждал чего-то - вспышки, взрыва, на худой конец, боли, то напрасно. Это было просто касание рук. Пальцы Темного Лорда были на ощупь сухими, как дерево, и, опустив глаза, Гарри увидел, что это и вправду дерево: то, что дотронулось до его ладони, - волшебные палочки. В левой руке - та, что принадлежала Вольдеморту и испускала сейчас черное сияние, в правой - его собственная, которая сияла червонным золотом, горячим, как кровь, густым, как кровь, ярким, как кровь - как сама жизнь. - Мне нужен весь мир. Я хочу завоевать его. Поработить его. Уничтожить его. Но для этого... Гарри содрогнулся. - ...мне нужно стать собой, - закончил Вольдеморт. - Мне нужно стать тобой. Мир раскололся пополам, разломившись на черноту и золото, на Тьму и Свет, соединенные пульсирующей алой кромкой - тончайшей гранью, на которой и существовала жизнь. На которой сейчас стояли двое. - Не позволю, - сказал Гарри. Они подняли палочки, и Тьма со Светом ринулись навстречу друг другу, смешиваясь, сливаясь, проникая друг в друга и превращаясь в нечто третье, а может, как раз наоборот – в нечто Первое, Предвечное, переливающееся изумрудом и золотом, перетекающее из бесконечности Ниоткуда в бесконечность Никуда. Волна Потока вспенилась снежно-белым гребнем, сметающим время и пространство, и Невилл в спальне семикурсников подскочил на кровати. Сердце стучало у него в ушах, он задыхался, как выловленный из воды недоутопленник. Секунда, еще одна. Придя в себя, он отдернул полог кровати и, даже не заметив, что сорвал его с колец, босиком по ледяному полу подбежал к кровати Гарри. Пуста. Черт! Невилл смотрел на свою тень, мертво лежащую поперек покрывала. Глаза его расширились. О черт... Медленно, боясь того, что увидит, он обернулся и взглянул на луну, сахарно поблескивающую за решеткой окна на полночном небе в окружении осколков-звезд. Ее пугающая круглая безупречность была в прошлом: тьма отхватила пригоршню света от правого бока, тьма поедала ее прямо на глазах. Полнолуние кончилось. Где-то далеко в этот миг родилась горячая волна. Пока еще она была крохотной зеленой точкой величиной с булавочную головку, но совсем скоро она вырвется на волю, рассыплется ликующим фейерверком, истребляющим все на своем пути. - О, черт!.. Он вернулся... - прошептал Невилл. - Нет: они вернулись... Оба... - он продрался пятерней сквозь слипшиеся от пота волосы, зажмурился, но видения не пропали - наоборот, пространство обрело четкость, а его взгляд пронзал его на многие мили. Невилл сжал кулаки, едва не вырвав у себя клок волос - оказывается, он забыл опустить руку. Так и не вспомнив про тапки, он подбежал к кровати Рона, вытащил его, ничего не понимающего, из-под кучи одеял и, не дав и слова сказать, доволок до комнаты Гермионы, во сне которой огромный лосось как раз надевал желтый пуловер, собираясь провозгласить себя властелином времени. Когда она отперла, оба вовсю выплясывали, отбивая чечетку и зубами, и ногами. - Га-Га-Гарри... - процокал Невилл. - Что?.. Что с ним?! - к опухшим, как щелки, глазам Гермионы опять подступили слезы. Она кинулась к Невиллу и схватила его за отвороты пижамы, едва не отрывая пуговицы: - Где он?! Рон?! Что случилось с Гарри?! - Я са-са-сам ничего не зн-наю!.. - обнимая себя руками за плечи, огрызнулся Рон - как и всегда, когда приходилось просыпаться не вовремя, он сейчас был в отвратительном настроении и состоянии, помноженными, вдобавок, на приснившийся ему кошмар и угрызения совести. - Н-не з-з-з-знаю я н-ничего!.. Невилл объяснил, как мог, надеясь, что его не примут за сумасшедшего. Его и не приняли: и Рон, и Гермиона много чего повидали на своем веку. Мгновенно проснувшись, они переглянулись, молча посмотрели на луну, потом - на Невилла и снова – друг на друга. - Без меня не уходить, - приказал Рон, будто Невилл действительно мог куда-то уйти в пижаме и босиком. - Я сейчас. - И без меня, - сказал Невилл. Гермиона коротко кивнула: - Воспользуемся Следящими Чарами. Надеюсь, он не успел... - когда она вынырнула из ворота свитера, который натягивала прямо поверх пижамы, мальчишек уже и след простыл. Спустившись через минуту вниз, она увидела их у дверей гостиной, полностью экипированными. Беззвучно и безмолвно они выскользнули из Хогвартса. Стоило прошептать заклинание, как на снегу блеклым пунктиром проступила светящаяся дорожка, ведущая в сторону квиддичного поля. - Туда!.. Рон и Гермиона бросились вперед, а Невилл остался стоять, с печалью глядя им вслед. Потом он повернул голову в сторону окутанного туманом Запретного Леса. Золотистая дымка то поднималась, то опускалась, словно Лес спал и дышал во мгле, и Невилл знал - его ждут, его зовут, и как бы он ни хотел сейчас помочь в поисках Гарри, придется препоручить это тем двоим, что, не разбирая дороги, пробирались через свеженаметенные сугробы. И они обязательно его найдут. Но кое-что он сделать все же мог. - Ро-он! Гермио-она!.. Они оглянулись, с некоторым удивлением обнаружив Невилла по-прежнему на ступенях Хогвартса. - Когда найдете Гарри, - рупором приложив руки ко рту, крикнул он, - обязательно скажите ему, чтобы берег свою палочку! Как зеницу ока! Скажите ему, что это очень важно, слышите? Слышите? Это очень важно!.. Она... Передайте ему, что она... Уменьшающуюся на глазах луну закрыла туча, и лицо Невилла тоже потемнело. Черты его заострились, сдвинулись, одни только глаза ярко сияли по-прежнему. Гермионе показалось или они вспыхнули золотисто-зеленым?.. - Хорошо! - крикнула в ответ Гермиона. - Передадим! Туча проползла, луна снова пролила свой тусклый свет на хогвартские просторы, и видение пропало: перед ней снова был Невилл Лонгботтом, по-детски круглощекий, взволнованный и немного неуклюжий. - А в чем дело-то? - оглянулся Рон. - А ты?.. Но Невилл махнул рукой и, быстро сбежав по ступеням, пошел в сторону Запретного Леса. - Потом, потом!.. - донеслось из темноты, и все стихло. *** Ах, сколько раз Малфой-старший рисовал в своем воображении эту сцену, смакуя подробности прощания с мистером Эндрюсом, а также детали прощания самого мистера Эндрюса с жизнью! Какие изощренные придумывал этюды, разнообразящие агонию покойного без пяти минут супруга! Какие изыскивал тирады, в каких выражениях разъяснял глубину его заблуждений, какими цитатами блистал, какими мерцал гранями! Но... Как это часто случается, свои коррективы внесла жизнь - вернее, даже не жизнь, а предусмотрительность, так много раз помогавшая лису-Люциусу выходить из воды сухим, а из самой безнадежной передряги – целым и невредимым. Вот и сейчас интуиция шепнула, что торопиться не стоит, и он еще успеет полюбоваться намотанными на канделябр внутренностями дражайшего муженька под аккомпанемент его предсмертных воплей. Что же касается настоящего момента, то живой мистер Эндрюс куда полезней мертвого мистера Эндрюса, поскольку обладает несколькими бесспорными достоинствами. А именно: доступом к министерской информации, которая подразумевала так же и обратную связь с приставкой «дез-», а также наличием какого-никакого, но убежища, где можно было отсидеться какое-то время, не перебегая с места на место. Кто-кто, а уж Люциус прекрасно знал, каково чувствовать себя дичью во время охоты на лис. Вдобавок, сам мистер Эндрюс никаких препятствий для всего вышеописанного чинить не собирался, поскольку находился под Подчиняющим Заклятьем с самого вечера бракосочетания. И вот - свершилось. Свершилось, свершилось! - пело в груди Малфоя-старшего. - Будь ты благословенно, Рождество, - ночь, когда все только начинается!.. Ночь, когда сбываются все мечты! Закончив приготовления к высочайшему визиту, он развернул кресло с сидящим в нем по стойке «смирно» мистером Эндрюсом к камину, чтобы тот не мозолил глаза, и аппарировал туда, где ждал господин. А господин действительно ждал его, и не в уютной палате со стенами цвета персика, где они встречались в предыдущий раз, а в ночной мгле над дышащими огнем развалинами, к которым по прилегающим улицам неслись разноцветные маггловские машины. Выли сирены, перекрывая крики и стоны, а отблески пламени и проблесковых маячков на лицах, перекошенных от страха и боли, превращали действо в сущую преисподнюю. Это пришлось Люциусу весьма по вкусу. Значит, господин снова в добром здравии и отличной форме. Но где же он?.. Ах, ну, конечно: в самом центре, укрытый от маггловских взглядов Незамечарами!.. - Мой господин! - Люциус пал к стопам Темного Лорда, предварительно удостоверившись, что под ногами находятся уже остывшие камни. У него от волнения свело горло, он мог только по-попугайски повторять снова и снова, еще и еще: - Мой господин!.. Господин мой!.. Бледное лицо Вольдеморта разрезала щель улыбки. - Ну, здравствуй, сестрица... - он положил Малфою длиннопалую руку на плечо, потрепал по-свойски, точно кота. - Я знал, что ты придешь, Люциус. Я никогда в тебе не сомневался. Остальные - трусы и предатели, но ты... - он переступил босыми ногами, повел плечами, прикрытыми тонкой пижамой, и Малфой, спохватившись, сорвал со своих плеч мантию и подал ее Темному Лорду. Если б Люциус мог, он бы отдал Вольдеморту и свою обувь, однако он сомневался в том, что лаковые женские (пусть мужского размера, но все же именно женские) сапожки будут сочетаться с больничными штанами. - Прием-прием, тут пятнадцатый! - прозвучало в двух шагах, прервав его размышления. Оглянувшись, Малфой увидел маггла в каске и костюме со светящимися серебристыми полосами. Он говорил в черную коробочку, которую держал у самых губ. - Нужна подмога. Так точно. Да, мощный. Думаю, да. Скорее всего, взрыв газа. Так точно, работаем. - Взрыв газа? - Люциус перевел взгляд на Вольдеморта. Тот пожал плечами: - Англичан всегда называли приверженцами традиций, друг мой Люциус, и потом, магглы в первую очередь почему-то думают именно об этом. Мне кажется, он будет нам мешать... Одним взмахом волшебной палочки Вольдеморт распластал спасателя с переговорным устройством по обломкам стен с торчащей там и тут арматурой. Каска хрупнула, точно гнилая скорлупа. Вместе с черепом. Он усмехнулся: - Никогда не угадаешь, сколько мозгов у человека, пока не увидишь их собственными глазами. Итак, мой верный Люциус, готов ли ты к великим делам, что нас ждут? Малфой-старший, склонив голову и усилием воли заставляя себя не смотреть босые ноги Темного Лорда, ответствовал: - Да, мой господин. У меня все готово, мой господин. Дозвольте проводить вас, мой господин. - Отлично-отлично, - Темный Лорд предвкушающе потер ладони, - а супруг возражать не будет? - Малфой не успел понять, было ли это шуткой или нет, как Вольдеморт ссутулился, с подозрением оглянулся по сторонам, точно боялся, что их могут подслушать, и, схватив его за плечо, тревожным шепотом, поблескивая глазами, спросил: - Скажи, а сливочная помадка у тебя там есть? ...красные глаза - верный признак тлеющих в голове опилок... - недобрые, крайне недобрые предчувствия терзали Люциуса, когда, незамеченные, они растворились в колком зимнем воздухе, оставив позади и Абердин, и пожарище, и еще живого доктора Рольфа, во рту у которого стоял вкус собственной печени, заботливо, до последнего куска, скормленной ему самым любимым его пациентом. А внизу выли сирены, празднично переливались мигалки машин экстренной помощи, бегали суетливым хороводом спасатели и пожарные... Так в рождественскую полночь закончила свое существование абердинская лечебница для умалишенных, похоронив под обломками стен в братской могиле всех, кто там оказался, - без разбора, без чинов и диагнозов. И лишь взявший отгул по случаю болезни санитар Уилл Шеридан случайно остался в живых. И в тот момент, когда паковали в черные мешки то, что еще вчера было объектом его внимания и ухода, он, ничего не подозревая, потягивал горячий эль с сахаром, пряностями и мякотью печеных яблок и с досадой думал о румяной соседке, которая, хоть и обещала, но так и не пригласила его на рождественский ужин. *** Сквозь полуоткрытые занавески, внутрь, в его безмолвную комнату с высоким потолком, со сверхъестественной силой бил странный снежный свет. Гарри очень хорошо выспался и отдохнул, но до того как открыть глаза, он уже знал, что испытывает чувство вины, разбивавшее его силы и решимость. Он подумал о нескольких вещах сразу: о том, что жив, о том, что в школе его наверняка хватились, о Гермионе, которую унизил и обидел и которая – конечно же – больше никогда его не простит, о Вольдеморте, который - он знал - вернулся в мир вместе с ним, о новой битве, которой не избежать, о том, что теперь он сделает первый шаг ей навстречу, о тысяче других вещей, в том числе, о собственной глупости, слабости, малодушии и эгоизме, чуть было не отнявших у него все - весь мир и его самого. Раз и навсегда. Осознание этого принесло Гарри вполне реальную физическую боль. Он заворочался и разбудил кого-то, что спал головой на его коленях. «Кто-то», сонно моргая, поднял голову... - Гермиона... Ее взгляд был полон тревоги и ожидания. Гарри замер. Он не знал, что сказать - как объяснить, как извиниться, какие найти слова, способные объяснить, искупить - сделать хоть что-то, что разогнало бы вчерашнюю грозовую тучу, - и поэтому просто раскинул руки, надеясь, что она поймет. И она поняла - кинулась ему на грудь, чуть было не опрокинув. - Прости, прости меня, - торопливо и счастливо зашептал он, гладя ее по голове, по плечам, набирая полные горсти ее упрямых кудрей. - Прости... Слава богу, ты нашла меня... Гермиона всхлипнула, порывисто обхватила его за спину, и он тоже обнял ее, прижал к себе еще крепче, продолжая шептать: - Я ревновал тебя, ужасно ревновал. Я такой идиот... Я такой дурак… Я не имел права… ...спасла меня... Она, не поднимая головы, кивнула. - Не имел. - Но самое ужасное, самое дурацкое - я ревновал тебя к самому себе... Прости меня... Я... я такой дурак... - он уткнулся носом в ее волосы, вдохнув запах, который считал навсегда для него потерянным. Глаза зачесались. – Сможешь ли ты простить меня когда-нибудь?... ...простила меня... - Когда-нибудь… - она снова кивнула. Рядом раздалось осторожное покашливание. Гарри повернул голову: чуть поодаль сидел Рон и с поддельным интересом изучал потолок. - Рон... Тот смешно наморщил веснушчатый нос и подмигнул. - Меня можно не обнимать, переживу. Продолжайте, продолжайте, но не слишком увлекайтесь - нам отсюда еще выбираться, - он щелкнул пальцами по стеклу наручных часов и снова отвернулся. Гарри наконец-то посмотрел по сторонам. Они находились в светлой комнате с белоснежно-белыми стенами, которые наводили на мысли о чем-то отдаленно больничном. Никакой мебели не наблюдалось, зато повсюду с потолка свешивались ловушки для снов. Они были большими и маленькими, совсем крошечными и гигантскими; украшенными птичьими перьями, звериными когтями и зубами, кусочками дерева и бусинами. В их тонкой паутине запутались разноцветные комочки. Вот один из них шевельнулся, и Гарри вздрогнул от неожиданности, когда на него уставились маленькие, пронзительные и очень бегающие - в самом буквальном смысле - глазки. Побуравив его взглядом, они начали перемещаться вверх и вниз, вместе и поврозь. В конце концов, один глаз заскочил существу куда-то за спину, да там и остался, сделав его похожим на маленького пушистого циклопа. Гарри передернулся. - Где мы? Глаза Гермионы вспыхнули, но Рон успел первым: - Ты не поверишь! Это Дом Сновидений, а это, - он указал пальцем на комочки в сетях, - сны. Словно в подтверждение, одинокий глаз пушистого циклопа согласно заморгал. - Насколько я читала, - Гермионе явно не терпелось поделиться имеющимися у нее знаниями, - здесь люди могут обменять свои сны на чужие, и сделать их явью, правда… Правда, - добавила она извиняющимся тоном, - я всегда считала, что этот дом – что-то типа ярмарочного балагана… - Да так и есть, - кивнул Рон. – Папа рассказывал, кто-то из Министерства однажды такое себе наспал… Гарри заранее посочувствовал тому, кому когда-нибудь достанется то, что привиделось этой рождественской ночью ему. Гермиона попытылась вспомнить собственный сон, но не смогла. Она посмотрела на Гарри: - Скажи, а что тебе... Он поймал ее пальцы. - Неважно, уже неважно, - и коснулся губами их кончиков. Рон кашлянул, и Гермиона, чуть покраснев, отстранилась. Рон снова кашлянул, на этот раз - одобрительно. Они поднялись, и тут Гарри спохватился: - Но как вы меня нашли? - О, целая рождественская история. Как-нибудь расскажу, - снова успел первым Рон. Гермиона нехорошо посмотрела на него, и он добавил: - Когда мы будем седые и старые и сможем разве что сидеть в кресле у камина и потягивать старый добрый огневиски, поднесенный нам правнуками. Скажу тебе по секрету, у тебя страшная подружка. Эти ее Следящие Чары... У-у... На твоем месте я бы ее боялся, - Рон подмигнул, - никаких шансов сходить налево. - О господи, Рон... Честное слово, хватит. Чары действительно помогли - хорошо, что времени прошло не слишком много... - Гермиона покусала губы и решилась: - Гарри, мы все знаем. Обо всем. Он не спросил, откуда, не спросил, что именно подразумевается под «всем», просто кивнул. - Хорошо. - И... как ты теперь? - Не знаю... - Гарри задумался. - Как-то... странно. Старые воспоминания смешались с новыми. Сплавились с ними. Все словно... - ...сон? Он покачал головой. - Явь. И знаете, что?.. Как бы оно ни было, я счастлив. Счастлив, что вы пришли. Что нашли меня, и я могу сказать вам «простите». Что мы снова вместе. Что все закончилось. А может, началось. И я смогу все исправить. Простите меня... Оказывается, я такой слабак, я такой дурак... Гермиона чуть заметно выдохнула и наконец-то тоже заулыбалась, прижалась к Гарри, и Рон обнял их обоих за плечи. - Да ладно, проехали. Главное - ты сам это понял. Эй, Гермиона, за что? Что я не так сказал? *** Демон разодрал его жизнь на куски, по мгновениям, по страшным секундам. Это длилось сто лет или, может быть, тысячу - у них было время, в той серой комнате, у них была целая вечность, - и под конец Дамблдор осознал, что демон его не обманул. Муки плоти были добрее. И это тоже закончилось. И как только закончилось, опять началось по новой. И теперь пришло знание о себе, которого не было в первый раз, и так все было гораздо хуже. Теперь, когда он говорил, он ненавидел себя. Не было никакой лжи, никаких ухищрений и отговорок, не было места ни для чего, кроме боли и ярости. Он говорил. Он больше не плакал. И когда он закончил, тысячу лет спустя, он молился лишь об одном: чтобы демон подошел к стене и взял нож для свежевания, или железный кляп, или тиски. *** Когда, взявшись за руки, они пошли к дверям, один из снов - тот самый, с бегающими глазками, спрыгнул Гарри на плечо, юркнул, незамеченный, под капюшон и там затаился. Низенькое крылечко со всех сторон подпирали сугробы. Снегопад, шедший еще минуту назад, стих, и, куда ни посмотри, простиралось молочное море, из которого тут и там островками торчали макушки холмов. Выйдя из-за горизонта, солнце поначалу смахивало на замороженный красный апельсин, а потом, разогревшись, принялось сучить из тумана длинные извилистые плети, и вот, казалось - все пространство впереди объято пламенем. Гарри вытащил из кармана волшебную палочку, Рон с Гермионой переглянулись. - Точно! Невилл просил передать, что ты должен ее беречь. Не знаю, к чему это он, в общем, это и так понятно, но он очень просил. Как зеницу ока! - Лонгботтом, сам понимаешь, - добавил Рон, словно это могло все объяснить. Гарри взвесил палочку на ладони. Теплая и безусловно живая, она ждала его приказаний. И медлить он не стал: - Accio Всполох! - Э-э... - Рон тоже полез в карман, но Гарри перехватил его руку. - Не волнуйся. Всполох выдержит и троих. - Вообще-то я могу вызвать и свою метлу, но раз великий Поттер настаивает... Гарри взял друзей за руки, как когда-то в далеком детстве, сразу почувствовав их тепло и поддержку, почувствовав их нерушимую верность, бесстрашие и дружбу. И любовь. И он был счастлив знать, что, стоя рядом с ним, они чувствуют то же. - Мы возвращаемся. Наконец-то возвращаемся.