I. Глаза на трамвайчике
25 ноября 2022 г., 16:25
Детство кончится когда-то, Ведь оно не навсегда, Станут взрослыми ребята, Разлетятся кто куда.
А пока мы только дети, Нам расти ещё, расти, Только небо, только ветер, Только радость впереди.
Впервые с его глазами Варя сталкивается на речном трамвайчике. Его глаза голубые, какие-то проницательные — ей на секунду кажется, что они смотрят прямо в душу, — и, надо признать, до ужаса красивые. Варя поэтому взгляда тоже не отводит, своими зелеными глазами так же впивается. Палящее июльское солнце неприятно отзывается краснотой на щеках и подступающим жжением на всех открытых частях тела. Зато вот прохладный ветер немного ситуацию скрашивает и делает поездку даже отчасти классной — думает Варя, убирая с лица выпавшие из косичек светлые пряди. В конце концов, таинственный незнакомец усмехается, одобрительно ей (или нет?) кивает и уходит со своего прежнего места под гулкие разговоры двух таких же незнакомых товарищей. Леонова хмыкает и, закатывая глаза, складывает руки на груди. Совсем скоро эта недовстреча уходит на задний план: она оказывается смыта потоком новых знакомств и других глаз. — В первый раз, да? Я Валя. Валя Милованова.***
Та самая Валя Милованова оказывается очень приветливой и дружелюбной, и они негласно примыкают друг к другу. Валя здесь уже который год, но среди приезжих не узнает никаких своих подруг — это чуть ли не первое, что Варя узнает об этой девчонке. — У нас даже имена похожи, — замечает Варя на обеде, перекатывая в тарелке кусок сосиски, — Варя и Валя. «Р» и «л». Валя молчалива. Валя много не говорит, но наблюдает, делает какие-то свои выводы. Может быть, они подружатся достаточно хорошо, чтобы Милованова смогла ими поделиться, но если нет — значит так тому и быть. Но Варя больше теряться, прятаться в чужой тени не хочет — наоборот, что-то внутри нее впервые за долгое время рвется к новым ощущениям. Варя скромная. И от этого всегда много проблем: малое количество друзей, потому что страшно знакомиться — а вдруг она начнет навязываться, надоедать своими беседами; не может попросить пару копеек на проезд в те редкие дни, когда кошелек остается дома; стесняется искать помощи, стесняется делиться чем-то или хвастаться. Стесняется — и это большой приговор. Поэтому родители и отправляют ее в лагерь, а папа по-отцовски наказывает ей найти друзей — кого-то действительно близкого, с кем можно было бы болтать часами напролет, кого бы зацепил ее простой и малоинтересный образ. Варя, как-то грустно улыбаясь, обещает попробовать. Сначала отцу, потом — себе. В столовой Варя глазами бегает по лицам всех пионеров: кто-то что-то оживленно рассказывает, махая руками порой чересчур активно, кто-то слишком поглощен приемом пищи, кто-то слушает, кто-то смеется заливисто так. Она и сама улыбается, глядя на все это разнообразие эмоций — открытых всем, ничем не закодированных, не спрятанных. Это кажется так просто. Варе тоже хочется уметь ни о чем не думать и просто жить. Вдруг она снова натыкается на него — на обладателя завораживающих голубых глаз с трамвайчика. На парня, который снова смотрит на нее тем же изучающим и заинтересованным взглядом, на парня, который все еще не подошел узнать даже имени. На парня, который приподнимает уголки губ в улыбке. Варя пытается отогнать мысли, что, помимо глаз, у него и улыбка красивая. У него светлые волосы, помятая рубашка и еле как, неправильно завязанный пионерский галстук; брови приподняты, глаза слегка прищурены и уши забавно торчат в стороны. Он совсем не похож на прилежного парня — скорее самый развязный хулиган с каким-нибудь плохим характером, в тон ему низкой успеваемостью и звонками родителям. Варя признается себе, что даже со всеми этими мыслями ей все равно нравится его к ней внимание. Нравится. Да так, что в животе как-то странно трепещет, хочется широко улыбнуться, перестать называть в голове «он», «обладатель голубых глаз» или «парень с трамвайчика». Хочется набраться смелости и подойти, протянуть руку и уже наконец узнать его имя. Но Варя никакая не смелая. И знакомилась сама только в тех случаях, когда человек казался еще неувереннее нее. А этот забавный парень, наверное, покорил уже тысячи таких же невинных девичьих сердец — и столько же покорит. Так что, наверное, ему помощь в этом не нужна. Она остается на месте и опускает голову в тарелку. — Это Бекля. Валин голос вытягивает из пучины мыслей, заставляя брови нахмурить от непонимания. — А? — Саша Беклемишев, — Валя кивает в сторону их стола. Затем продолжает, помешивая ложкой фрукты в компоте: — Я с ним уже была вместе на смене. Далеко не примерный человек. Как и его дружки. Вообще не советую с ними связываться. Варе почему-то кажется, что ее подруга и этот Саша не в самых лучших отношениях: уж очень недовольно Валя говорит. Леоновой ответить нечего: она пожимает плечами, не смея ни возразить, ни согласиться. Она его действительно не знает — как и Валю, в принципе. Не хочется ничего надумывать, влезать в дебри предрассудков, коими уже кишит страна. Валя, слава Богу (которого, впрочем, в СССР не было), больше не развивает эту тему и уже рассказывает просто какую-то незамысловатую историю с прошлого лета. Где-то на подкорке все равно висит «Бекля».***
В следующий раз этого Сашу Варя видит возле Валерки, кажется, который вместе с Серпом Ивановичем — у нее привычка четко выговаривать имена — поднимал флаг в начале смены. А в направлении, откуда пришел Бекля со своими «шестерками», стоит Жанка и ее вечная спутница Леля. Леонова над ними обеими потешается, особенно когда те устраивают вечерние концерты в их комнате: какие-то трюки выделывают, поют уже заевшие песни, крутятся и крутят кое-чем. Двумя словами — народ развлекают. Варя вместе с Валей смотрят за этим, сидя на кровати у последней, потому что та у стены стоит, и перешептываются, смеясь друг другу на ухо. Жанна и Леля, конечно, надоедливые. Им если что надо — не отстанут совсем, Варя уже в этом убедилась. Достала жвачку из чемодана по собственной глупости, рассчитывала самой пожевать и Миловановой предложить, а те две накинулись, как пчелы на мед. И даже угрожали расправой! Это уже совсем смех был — Варя им всю пачку отдала, лишь бы отстали от нее и продолжили всякую ересь творить. Им это больше шло, чем какие-то мести. А Валере, видимо, не так повезло — вот и сейчас к нему приближается компания «грозных» старших. Леонова от пафоса даже закатывает глаза. Варя помечает страницу в книжке и смотрит на этот конфликт, гадая, что же этот мальчик уже натворить успел. Хотя самодовольная Жанка всем своим видом подсказывает, что это ей он дорогу перешел. Тогда Варя думает, чего это Бекля за Жанну впрягается? Влюбился, что ли? Она симпатичная — тут не поспоришь. У нее много косметики и брендовой одежды. Она самоуверенная и дерзкая, даже наглая слегка — за словом в карман не полезет. Определенно умеет флиртовать и притягивать внимание особенно своими некультурными движениями и выражениями. Да и актриса она такая… недоделанная. Уж очень переигрывать любит. Вообще, даже завидно немного — совсем каплю. Наверное, круто вести себя свободно, не думать над тем, что говоришь, творить что-то совершенно непонятное и в каком-то месте даже неприличное, но при этом получать зрительские симпатии и любовь. Чтоб тебя любили просто за то, какая ты. Да, наверное, именно такой бесконтрольной Жанке и суждено стать девушкой Бекли.***
Какой-то взрослый человек, которого Варя видела только на пароходе, просит отнести стаканы до столовой, а сам морально уже где-то не здесь. Наобещал ей всякого, что, в общем-то ей и не нужно, но Варя соглашается, принимает поднос и тут же мысленно его проклинает. Стаканы-то тяжелые, а у нее физическая подготовка никакущая! Ну как он вообще додумался на нее их взвалить? — Вот уж спасибо, — бурчит она под нос и медленно шагает в сторону здания, еле как держа эту посудину. — Помощь нужна? Этот голос раздается где-то из-за спины, и Варя соглашается прежде, чем видит кто это — впрочем, ей было бы в любом случае все равно. Когда он становится перед ней, сверкает своим выразительным (интересно, сколько еще эпитетов подберет?) взглядом, у Вари в груди и в голове что-то щелкает. Она застывает на пару мгновений, что в действительности кажутся часами, и просто смотрит в голубые глаза, которые внезапно оказываются в несколько раз ближе, чем когда-либо прежде. Бекля. Саша Беклемишев. И снова он с этой обаятельной улыбкой, от которой у Вари внутри что-то шевелится. Она тоже смущенно растягивает губы: — Спасибо, — говоря тише, чем надо бы, передает поднос. — Это в столовую. А вот Саша вовсе не выглядит пораженным, расслабленно жвачку во рту перекатывая. И пахнет от него сигаретами, причем очень дешевыми — Варя такие только на одноклассниках чуяла. Тянет глаза закатить от этого хулиганского образа, но она сдерживается: молча идет слева от него, руки висят по швам. Он тоже ничего не говорит. Его взгляд она чувствует на себе уже через каких-то пару минут. Сама идет и смотрит то влево, то прямо: слишком уж неловко и непривычно от настолько близкого внимания. Ладно просто пялиться друг от друга за километр — а тут между ними расстояние всего лишь в один шаг. Руки горят поправить свою юбку, что на поясе вся перекрутилась, или заправить прядь за ухо. Хоть чем-нибудь заняться — а то она идет вообще без дела. — Так и будем молчать? — Бекля внезапно нарушает неловкую тишину, и Варя практически смеется. Но сдерживается. А о чем говорить-то? Они даже имен друг друга не знают. Ну, вернее, он ее. Наверное. Она хмыкает, пожимает плечами и произносит как-то подозрительно для самой себя легко: — Ну говори. Он тут же возвращает сошедшую улыбку на свое лицо, порывается что-то сделать правой рукой, но снова хватает поднос, стаканы на котором опасно звенят. Варя инстинктивно присаживается, чтобы, если что, словить, но падения не происходит. Смотрит на Сашу и тоже улыбается. — А ты прикольная. — Ну, спасибо. Варя наклоняется вперед, пока они забираются в горку, следя за дорогой и снующими ребятами из младших отрядов. Светлые волосы падают ей на лицо, но она тут же убирает их за уши, чуточку краснея. — Я Саша Беклемишев, — он гордо запрокидывает голову. Варя усмехается. — Друзья зовут Бекля. Это кликуха такая. — Варя Леонова. Без прозвища, — кивает, а сама взглядом цепляется за черты его лица в летнем солнце: за сверкающие глаза, следы солнечных зайчиков на щеках, волосы, словно горящая солома на прощальном костре — красивые. А когда Варя видит, что до столовой остается несколько метров, она снова поворачивает голову на него, как будто боится, что время скоро выйдет и тараторит: — Я бы протянула руку, но твои руки заняты. Она обращает внимание на тавтологию и молча надеется, что он нет. Ну других слов не подобрать же! Сказать просто «твои заняты»? И что? Что «его заняты»? Или стоило сказать «я бы пожала руку»? Или вообще не надо было этого говорить?… Леонова ловит себя на том, что от волнения начинает хвататься за любую мысль, чтобы сосредоточиться, только бы не думать о главном. Потому что страшно. Потому что непривычно. Леонова ловит себя и останавливает. А Саша коротко смеется. Смех не звучит выдавленным — он искренний. Как-то глазами сверкает на нее. Варя слегка расслабляется, позволяет напряжению уходить из тела. — Подожди, — быстро говорит Бекля и так же быстро исчезает за большими дверьми помещения. Варя ждет. Неловко переминается с ноги на ногу, рукой проводит по голове, чтобы примять растрепавшиеся волосы, и наконец поправляет пояс юбки. И думает, зачем вообще стоит. Хотя что от нее убудет, если она пару минут нелепо будет глядеть то на землю, то на большое здание? В груди сердце отбивает какой-то новый ритм, и Варя не дурочка — знает, это потому, что она с мальчиками практически не общалась. То ли она им неинтересна, то ли они ей. Да и это не важно! В жизни есть вещи позначительнее. Просто сейчас она в лагере, а все значимые вещи остались за воротами. Тут можно! Тут можно попробовать что-то новое. Тут можно отдохнуть, можно веселиться. Можно даже наделать ошибок! Варе от этой мысли особенно забавно: эти ошибки так или иначе останутся в этих трех неделях в ее воспоминаниях, но никак не последуют за ней по пятам. Настоящая жизнь ведь там, в городе! А здесь ее суженное подобие, которое исчезнет так же быстро, как и появилось. — Все, — громкий возглас Саши возвращает ее с небес на землю. Она смотрит на него и замечает две груши в его руках. И еще — довольную улыбку. Он с ней похож на кота. Золотистого. — Зырь, че достал! Одну мне, одну тебе. Она уже готовится принять скромный и странный подарок, как он вдруг перекладывает их так, чтобы можно было держать одной рукой. А ладонь второй ей протягивает: — Во, теперь руки свободны. Она по-настоящему смеется и пожимает ему руку со всем рвением, что в ней вообще есть. Бекля отдает ей фрукт, который она с благодарностью принимает, и хочет что-то сказать, уже открыв рот, но… Внезапно прибегают два каких-то больших парня и что-то наперебой рассказывают. Громко и даже как-то озлобленно. Вспоминая тот инцидент с мальчиком, ей кажется, что кто-то опять не понял, с кем связался. И до того увлеченно, что Леонова чувствует себя если не лишней, то точно нежеланной. Потому Варя молча и неслышно уходит в сторону корпуса, оставляя их мальчишескую компанию.***
Вероника Генриховна ловит ее и Валю в свободный час на лавочке. Варя привезла из дома альбом с фотокарточками с ее лета 79 года, что она провела в деревне у бабушки и дедушки. Ее тогда родители отправили на целое лето — она сначала, конечно, сетовала, но потом ей даже понравилось. И у дедушки был старый, но не менее ценный фотоаппарат, на который она три месяца щелкала все подряд: бабушкины клумбы, речку, книжки, даже себя, свою двоюродную сестру, которая тоже посетила их, правда всего лишь неделю, себя с сестрой, сестру с бабушкой, бабушку с дедушкой. В общем, фотографии было предостаточно, потом пришлось идти их получать. Варя без лишних мыслей рассказывает кучу всего о себе и о своей семье, о прошлом лете, об увлечениях. Валя оказывается замечательным слушателем — она не перебивает, но и не молчит слишком много, что-то уточняет, как-то реагирует. Леонова никогда не думала, что вообще может столько болтать! Спешно извиняется, когда это понимает, но Милованова лишь улыбается, на скамейку спиной откидывается и продолжает слушать. И даже просит еще! Эх, Варя уже хотела заговорить о своей школе, когда вожатая к ним подошла и прервала беседу: — Девчонки, там нашему художнику помощь нужна. Вы как, сможете? У Вали что-то в глазах сверкает — Варя это различает достаточно легко и задумывается — и тут же соглашается, уже шагая за Вероникой Генриховной. Леонова тоже не возражает, поэтому с энтузиазмом, но раза в два слабее, чем у новой подруги, идет в ту же сторону. Приходится немного даже пробежаться, чтобы их нагнать. Варя любопытная, Варе интересно, что же так воодушевило Валю. Не рисование же! Хотя может все дело в этом самом «художнике», как выразилась Вероника Генриховна? Варя понятия не имеет кто это, но надеется узнать. Ответ, на самом деле, приходит сразу же, как только Леонова присоединяется к общей компании. Потому что там, в одной из комнат старшего корпуса, стоит парень с густыми черными волосами и доброй улыбкой, а позади него большой плакат, на котором карандашом выведены буквы: «ОЛИМПИЙСКАЯ СМЕНА 1980». И Валя на него смотрит с такой яркой и нежной улыбкой, до дрожи особенной — такая была только у Миловановой. От этого Варе даже радостно. Этот парень ее замечает и приветливо машет ладонью: — Привет. Я Альберт, — он протягивает руку, которую Варя с готовностью пожимает. — Очень приятно. Варя. Дело, на самом деле, простое — помочь этому Альберту (или как Валя называет его, Алику) закрасить внутри все буквы. У Миловановой улыбка до ушей, она оживленно переговаривается с парнем о смене в прошлом году, выглядя при этом слишком счастливо. Варя лишь молчит, влезать не смеет, потому что понимает — ее соседка по комнате если не влюбилась, то точно испытывает какие-то романтические чувства к этому творцу искусства, каким его шутливо окрестила Леонова у себя в голове. Альберт выглядит таким же заинтересованным, погруженным в их беседу, а Варя искренне радуется. Это же прекрасно, что у них что-то там назревает! Где как ни в лагере влюбляться? Варя даже завидует немного, смотря на их полные слов переглядывания. Мечтает, чтобы на нее кто-то так же смотрел, чтобы заставлял чувствовать прежде чуждые эмоции, чтобы наполнял ее трепещущим восторгом. Хочется, чтобы какой-нибудь мальчик тоже жаждал ее узнать, чем она живет, о чем думает, чего желает. Хочется, чтобы кто-то тоже смущенно улыбался при виде нее, оказывал знаки внимания, делал комплименты — и пускай даже самые нелепые! — и Варя обещает, что будет делать все то же в ответ. Жаль, что человека подходящего нет. На ум почему-то приходит Саша. Беклемишев который. И вспоминаются его до одури красивые глаза, улыбка… Леонова, однако, быстро все это пресекает — а то так забудется и надумает еще любви какой-нибудь.***
Родительский день всегда особенное событие на смене. И концерт тоже должен быть ярким и запоминающимся. По Жанкиным воплям в комнате Варя поняла, что петь в этот раз будут новомодную «Шизгару» от Лелика и Шалаевой. Но гораздо важнее то, что, помимо «Шизгары», зрители должны будут услышать и Варино исполнение. Не песни — стихотворения. Когда вожатая узнала, что Леонова часто занимается подобным на школьных мероприятиях, та вся засветилась от счастья. И сказала Варе готовиться к родительскому дню. Не то чтобы она не рада — нет, наоборот, очень даже счастлива, что ей отвели такую важную роль. Но Варя боится. Варя стесняется читать на незнакомых людей. В школе-то почти всех в лицо знает! Да и на эти концерты только учителя и приходили. А учителя ее не смущают: на уроках же отвечает, а между докладом и стихотворением различие только в тексте и размере. Хотя, думается ей, это, возможно, только пока. Ну, в смысле, пока ее это так пугает. Вдруг к родительскому дню ей настолько понравится коллектив, что она сама на сцену будет рваться? Варя сидит на лестнице корпуса возле игровой площадки, а другие ребята играют в какую-то уличную игру. Бедный листочек с переписанным стихотворением уже весь измят ее цепкими пальцами. Переживает: все не так. Неправильно читает. Не чувствует. По-другому должно быть. Ей стихотворения легко давались обычно. Но то было обычно, а это все — нет! В лагерях она еще не выступала: на концерты всегда выбирали детей высокопоставленных родителей. А тут — я тебя записала, что читать будешь, сама выбирай, удачи-успехов. Варя закрывает глаза — это ее личный метод примириться с переживаниями, дать себе успокоиться, передохнуть, настроиться. Перед глазами темно, зато уши слышат многое: радостные возгласы других пионеров, шум листвы деревьев, хруст веток, чьи-то шаги. Кто-то рядом садится. Не совсем элегантно и грациозно — не похоже на Валю, значит, кто-то другой. Сел и молчит. А смотреть не хочется, уж слишком ей нравится эта гармония, какая-то магия молчания, что ли. Тишины. — Спишь, что ли? — раздается мальчишеский низкий голос, и Варе мгновенно хочется усмехнуться. — Не сплю я, Бекля, — она машет листочком, открыв глаза. — Стихотворение готовлю. — На родительский день будешь выступать? — Леонова кивает. Он смотрит на нее одобрительно, правый краешек губ растягивая в улыбке. — Молодец. А я ниче не умею, вот меня и не берут. Она слабо смеется и немного запрокидывает голову назад, подставляя лицо под вечерние лучи. Игровая площадка вся залита пятнами предзакатного солнца: снующие пионеры то купаются в его сиянии, то прячутся в тени; даже где-то облупленная краска на качелях уже не кажется такой уродливой, наоборот — симпатично яркой, практически новой. — У тебя родаки приедут? — Нет, — Варя снова встречается глазами с ним. Саша немного щурится, потому что сейчас один из лучей попадает прямо на его лицо. — Они уехать должны были. Твои? — Тоже. Я им и дома надоел. Зачем приезжать сюда и меня навещать? Саша сидит, раздвинув ноги, положив руки на колени, спина его согнута, корпус наклонен вперед. Взгляд отвел куда-то вперед, где народ занят игрой — Варе кажется, как будто его что-то беспокоит, вот только не привык он в этом признаваться. Авторитет, наверное, не позволяет, о слабости своей говорить. Варя понимает. Варя сочувственно смотрит на его профиль и ищет слова, которые могли бы снова вернуть их к беспечному разговору. — Хочешь прочитаю стихотворение? — произносит она прежде, чем успевает подумать. Какая глупость! Она же сейчас совсем застесняется и начнет фигню на постном масле нести! Какой кошмар. Какое стихотворение? Впрочем, вертеться уже поздно. Саша, улыбаясь, положительно кивает, смотрит на нее так же внимательно, как и на трамвайчике. Распрямился даже. Леонова поднимается со ступенек и немного отряхивает юбку — скорее из-за смущения, чем из-за дорожной пыли на ней. Люди вокруг ее не так стесняют, как один-единственный человек напротив. Но Саша слушает как завороженный. Лицом не кривит, не перебивает, наоборот глазами помогая. Варя думает, что он, наверное, ничего в этом не понимает, но правда приятно, что так относится к ее интересам. Не смеется и не осуждает, как мог бы сделать. Варино сердце бешено стучит. Она пока не поняла — то ли от страха, то ли от других каких-то чувств.***
В тихом омуте черти водятся, так говорят? Именно это крутится у Вари в голове, пока она, поддавшись неожиданному порыву, идет к берегу Рейки посреди ночи. Сон все не шел, в комнате было слишком жарко, что даже открытое окно не помогало, поэтому Леонова решила, что прогулка — хорошая идея. Глупо, на самом деле. Она в этой темноте едва что видит! Тишина давит на уши, кажется какой-то жуткой и пугающей. Ощущение, как будто сейчас кто-то прыгнет на нее со спины и ножом зарежет. Или по голове чем-нибудь ударят, да так, что потом ничего за все пятнадцать лет не вспомнить уже! Шагает осторожно, оглядывается часто. Ей мерещится кто-то вдалеке, будто из-за дерева выглядывает. Ей слышатся чьи-то шаги за спиной, но, оглянувшись, Варя никого не видит. Когда чья-то ладонь ложится на ее запястье и тянет глубже в лес, она десять раз подряд прощается с жизнью и просит прощение у всех, включая хомяка, который умер потому, что она плохо прикрепила кормушку и та свалилась ему на голову. Она крепко-крепко зажмуривает глаза, а потом спиной чувствует кору дерева. И еще чью-то крепкую хватку на своей руке, но уже не спиной. — Ты че по ночам шастаешь? Варя распахивает глаза и мгновенно выдыхает: ее не убьют. И домой не отправят. Прямо перед ней стоит Саша в поношенном свитере и с зажатой меж пальцев сигаретой. Его волосы странно растрепанны, а в глазах играют какие-то огоньки. Как будто он получает истинное удовольствие — то ли от ночной вылазки, то ли курения. — Не знаю, — опуская глаза, шепчет Леонова в ответ. Когда первоначальный страх проходит, она вдруг понимает, как близко они друг к другу стоят. И какая, должно быть, неловкая позиция — Варя прижата к дереву, он крепко держит за руку и как-то даже нависает над ней. Его дыхание опаляет ее макушку, а Варин нос чует запах сигарет. Облегчение, на самом деле, разносится по всему телу и заполняет все мысли в голове, поэтому она позволяет себе окончательно расслабиться и перестает отдавать отчет себе в действиях. Это все очень абсурдно, думается Варе. Она сдавленно смеется, опираясь еще сильнее на дерево, и запрокидывает голову. — Чего смеешься? — на грани слышимости говорит Бекля, а в голосе его различимы улыбка и какое-то удивление. Варе нравится, что там нет грубости, злости, недовольства. — Я так испугалась, — так легко слетает с ее губ. — Подумала, что сейчас меня зарежут, расчленят и завтра подадут на завтрак. Теперь и Саша заходится в хриплом смехе. Старается сдерживаться, конечно, чтобы не выдать их, поэтому звук раздается тихо, но глаза-то прищурены, и губы растянуты широко-широко. Он незамысловато кладет руку ей на плечо, но Варя даже не находит в себе сил удивиться — просто улыбается, упиваясь звуком его смеха и сверканием глаз. — А ты почему тут в такое время? — А я Бекля. Варя закатывает глаза. — Ага, а я Варя, и что? — Варвар ты, вот кто. — Грубо. — Извини. — Я шучу, — она улыбается. — Варваром меня еще никто не называл. — Значит, я первый, — он подмигивает и тут же получает шутливый толчок в плечо. Его губы обхватывают вторую сигарету. — Много куришь? — Варя кивает на его пальцы. — Балуюсь. Голос Свистухи раздается громко и неожиданно — Леонова даже вздрагивает, а Саша моментально сигарету бросает под ноги и ботинком топчет. — Попались, — тихо-тихо говорит она, понимая, что уже бежать некуда. Бекля как-то спокоен, лишний раз не двигается — просто смотрит на приближение вожатой. А та уже мчится как фурия. — Вы мне что тут устроили! Пионерлагерь! Что это за разврат посреди ночи?! Отбой для кого был?! Челюсть Вари незаметно отвисает и остается где-то там внизу. Глаза шире раскрывает, на Наталью Борисовну смотрит удивленно, как будто та сказала самый глупый бред. Но ей все равно страшно и стыдно, что попались. Ладно бы ей это с рук сошло, ладно бы ее одну нашли — но теперь получается, что она и Беклемишева подставила. Чувство вины возникает из ниоткуда, но прочно заседает комом в горле и подступающими слезами. Она держится, она не размазня! Не они первые, не они последние. Она быстро переводит взгляд на Сашку, но у того на лице ни одной приятной эмоции — какое-то безразличие и холод — и ей даже как-то неуютно становится. Она съеживается, сильнее в кофту кутается, а глазами в землю утыкается. — Вы нас извините… — Беклемишев! Я уж, конечно, многого от тебя ожидала, но хорошенькую девочку развращать! Ни стыда, ни совести, Беклемишев! Завтра будешь у меня туалеты драить! Свистуха их не слушает, свою тираду продолжает и продолжает, пока Варе все сильнее хочется исчезнуть. Сейчас кто-нибудь услышит и слухи поползут! Да и вообще, нечестно получается — поймали вдвоем, а отдуваться ему одному. И о каком разврате вообще речь? Может, они курили стояли. Не целовались же! Все чувства мешаются разом, и к концу монолога вожатой у Леоновой лицо бледное, как при смерти. Она испуганно и совсем подавленно переводит взгляд на Сашу, а тому все по боку! Даже завидно как-то. Не впервой, наверное. Он тоже вдруг смотрит на нее, Варе кажется, что он делает это как-то подбадривающе, но вскоре она эту мысль отгоняет и списывает все на собственную фантазию. Они же толком не знакомы, а он чуть ли не гроза всего «Буревестника»! Мало ли с кем еще его ловили и какие еще нелепости приписывали? Наталья Борисовна хватает ее за руку грубо и резко. Зло сверкает глазами на Беклю, чуть ли не шипит сквозь зубы, как змея: — Понял меня? Чтобы я больше такого не видела! В кровать! А ты со мной, Леонова. И они оставляют дерево и Сашу позади, когда Свистуха грубо тянет ее за собой на дорожку к корпусу. — Леонова! От тебя я такого не ожидала, — разочарование в голосе вожатой бьет по Варе слишком сильно. Она понуро опускает и голову и уже еле ноги передвигает. — Я все могу понять, но водиться с Беклемишевым! Стыд! — Извините, Наталья Борисовна. — Какое ж тут извините! Первый и последний раз, поняла? Больше я такого не потерплю! — Поняла, Наталья Борисовна.
Примечания:
крылатые качели — из к/ф «приключения электроника»
