Утро, которым мы умрем

Мою первую любовь звали Ненависть,

Она курила сигареты и всем нравилась.

Она смеялась, пока за неё дрались…

      Варя терпеть не может это ужасное чувство вины: оно поселилось в ее груди и теперь живо напоминает о своем существовании каждый раз, когда она вспоминает о ночном походе. Вместе с виной она чувствует еще и стыд, но самое неожиданное — это какую-то теплоту. От их разговора, наверное.       Потому что Саша был каким-то жутко искренним, настоящим. Не таким, каким она видела его перед Валерой или другими людьми. Он улыбался по-особенному, парировал, шутил над ней. Даже прозвище придумал.       И Варя не может долго игнорировать эти странные эмоции, что ищут выхода. Ей хочется еще: еще его слушать, еще с ним говорить, еще чувствовать табачный запах, опаляющее ее макушку дыхание. Это странно интимно, но никак не подходит под описание разврата, каким его вчера окрестила Свистуха.       Такие мысли Варю смущают. Но она ловит себя на мечтательной улыбке и чувстве трепета где-то в груди. Это, собственно, и заставляет ее пойти искать Сашу в одном из туалетов, что в наказанье оставила Свистунова чистить.       Поиски простые: она находит его сразу же.       Стоит на пороге и мнется. Вдох-выдох. Пальцы выгибает от волнения, поправляет волнистые от косичек волосы и заколки по бокам; одергивает шорты, которые надела специально, чтобы было удобнее ему помогать — ну, правда, не в платье же? Снова делает вдох. Долго выдыхает.       — Саш? — ее голос отскакивает от стеклянных стен и прилетает обратно. Она видит, как парень поднимает голову.       — А? — она делает несколько несмелых шагов вперед, и по его лицу тенью проскакивает узнавание. — О! Варвара.       Бекля поднимается, отряхивает и без того грязный свитер, глаза его улыбаются вместе с губами. Варя снова наслаждается их глубиной и голубизной. Сама она не думает, что сейчас самое время для улыбки — чувство вины душит ее, комом в горле застревает.       — Я, в общем-то, хотела извиниться за это недоразумение. Правда глупо получилось и мне очень стыдно, что ты один тут отдуваешься, — Леонова тараторит и не смотрит на него, боясь сбиться с мысли. Одновременно хочется и обнять его, и убежать, помочь и больше никогда не заговорить. — И я пришла помочь. В общем. Опоздала немного, но я не специально, правда.       Когда она решается поднять свой взгляд, то натыкается на его широченную улыбку. Он кладет ей руку на плечо, поднявшись, и сжимает как-то по-товарищески, а у нее от этого движения вся шея мурашками покрывается.       — Да ладно тебе, Варь! Весело же было, — говорит непринужденно, без тени обиды или разочарования (ей его, впрочем, хватило). — А помогать мне не надо, я сам как-нибудь.       — Ну не дело же, — она хмурится. — Ну хоть что-нибудь скажи мне сделать!       И даже глядя на нее такую, он все равно улыбается да ее плечо теплом своим опаляет.       — Харе хмуриться! Заколка у тебя клевая.       Этого достаточно, чтобы растопить всю ее решительность и слабое упрямство: Варя отводит глаза, чувствуя, как смущение ползет по щекам, и улыбается.       — Во-во! — довольно тянет Саша.       — Зря я, что ли, шорты надевала? — все равно пробует она. И внезапно какое-то кокетство в ней отзывается.       — Помогать, как я уже сказал, не надо. Хочешь, можешь просто посидеть, меня болтовней поразвлекать, — предлагает Саша, отходя обратно к тряпке и мылу.       Она немного удивляется его упорству и сдается. Безмолвно соглашаясь на последнее предложение, садится подле него, у раковины, спиной к холодной стене.       Варе все еще неуютно смотреть, как что-то делают из-за нее, а она ничем не может помочь. Разве что…       — Что тебе рассказать? — спрашивает Варя слишком официально, как будто выступает с докладом в школе, отчего Саша хмыкает, тряпку в ведро выворачивая.       — Да че угодно. Я же про тебя ничего не знаю.       Она кивает — мол, справедливо — и мысленно подбирает какую-нибудь историю, но, как назло, на ум ничего не приходит, только бред всякий.       И куда внезапно делась вся ее болтливость, как с Валькой? Ее тогда вообще не остановить было.       — Мне пятнадцать лет, живу в Куйбышеве. Родители живут вместе, бабушка с дедушкой в области. Ни братьев, ни сестер нет. Зато кошка есть — Аннушка.       — Прям Аннушка? Не Аня, не, там, Анна какая-нибудь — Аннушка?       — Прям Аннушка, — она горделиво пародирует его уличный жаргон, а Бекля, подняв на нее взгляд, усмехается. — Она такая толстая и черная. Красивая очень.       — У меня тоже есть. Я мелкий какую-то дворовую притащил, а они прям полюбили ее, — рассказывает он ей в ответ под звуки капающей воды.       Варе кажется, что этот Бекля какой-то непохожий на того, про которого ей говорили. Он не похож на того Беклю, который пугает малышню.       Это какой-то другой Бекля — это, наверное, Саша.       Это Саша, который слушает, как она читает стихотворения, просит рассказать что-то и не дает делать грязную работу. Леонова его знает плохо и мало, но, как минимум, на его лице искренний интерес видно сразу: спрашивает о чем-то, уточняет, как будто это все действительно важно. Не просит ни о чем. Саша ей улыбается тепло, пока глаза ярко-ярко сияют. У этого Саши все другое, не как у Бекли.       Нехорошо, на самом деле. Какая из версий является его искренней? Как он будет вести себя с ней на людях? Так же безразлично и нахально, как со всеми? Саша не похож на парня, который будет доказывать свою любовь и бегать за кем-то — скорее на него будут вешаться и плакать в подушку. Он больше похож на сердцееда, чем на того, у кого это сердце едят. Саша не ласков и не нежен. У Саши грубая дворовая речь. Саша, наверняка, цветов не дарит и домой в восемь не приводит.       А Варя чувствует в груди весь этот новый, чуждый ранее трепет. Нестерпимое желание говорить часами, смотреть на черты его лица, запоминать их. Даже если не говорить — молчать, только бы рядом. Идти, стоять, сидеть. Проводить время.       Это все впервые. Ни один мальчик раньше не приковывал столько внимания. Ни один джентельмен, ни один умник из параллели. А местный хулиган смог — с самой первой секунды смог.       Варя почему-то считает, что он мог бы стать ее какой-нибудь первой любовью. Как вообще понимают, что влюбились? что любят? Хотя, может быть, ты это сразу как-то понимаешь, где-то на подкорке. Может, просто выстреливает, и ты просто знаешь — оно.       Интересный, должно быть, феномен эта любовь.       Она, конечно, ничего из этого не говорит вслух. Впрочем, и шанса не выпадает — Серп Иванович заходит в помещение, и Варя чувствует, что должна уйти:       — Ой. Здравствуйте, — она резко поднимается и кивает мужчине. Снова смотрит на Сашу: — Я пойду тогда.       — Свидимся, — Бекля ей салютует и между делом подмигивает.       Варя уходит быстро и благодарит кого-то непонятного, что на улице ей никто не встречается. Как бы она объяснила этот румянец по всему лицу и задумчивую улыбку?       И с тех пор переглядывания, кокетливые улыбки и перебрасывания фразами тут и там становятся обычным делом.       Идя на построение, Варя знает, что обязательно поймает его полусонные глаза и вальяжную ухмылку на губах. В столовой он будет подмигивать ей и играть бровями, чтобы привлечь внимание, а она будет вестись и топить смех в глотке компота.       У Вари внутри разливается до мурашек приятное тепло: кому-то так же важно смотреть на нее, проявлять знаки внимания, заставлять ее улыбаться и смеяться. Хотя бы просто глазами встретиться — и уже весь мир как-то приветливее.       Варя и не замечает, как начинает специально садиться так, чтобы оказаться лицом к столу Саши.       — Тебе Бекля нравится? — в лоб спрашивает Валя на одном из завтраков.       Леонову этот вопрос приводит в ступор. Она перестает мешать кашу ложкой и поднимает взгляд на подругу.       — Потише, — просит она. — Не знаю.       Это самое честное, что Варя может ей сказать. Потому что отрицать, что ей нравится, как по-особенному Саша ей улыбается, как находит ее на площадке вечером и рассказывает, что они днем ходили курить за территорию, как кладет руку ей на плечо и иногда, совсем редко позволяет себе потрепать ее светлые волосы, — глупо. Ей нравится. Очень и очень.       — Это сильно плохо, если да? — тихо решается спросить Варя спустя пятиминутное молчание.       Но Валя ее не осуждает. Просто качает головой:       — Нет. Мы же друзья, — обнадеживает подруга и слабо улыбается. — Просто скажи, если будешь уверена, что да?       — Хорошо, — соглашается Варя.       Невольно снова бросает взгляд на стол напротив — а там ее уже ждет как-то по-другому уютный в лучах утреннего солнца Саша. И снова улыбается ей до известных бабочек в животе, до румянца на щеках.       Еще чуть-чуть, и Леонова будет уверена, что да.       Она знает, что будет провожать его мимо проходящий силуэт, искать его глазами, пока какой-нибудь соотрядник рассказывает что-то неважное. Будет думать о нем несколько раз за день, мечтательно прикрывая веки, отпуская свою фантазию в полет.       И однажды перед сном подумает, что, может быть, она готова отдать свой первый поцелуй.

***

      Просмотр олимпиады у Серпа Ивановича дома это правда круто. Когда по лагерю разносятся слухи, что сегодня будет очередной показ, Варя, не задумываясь, тоже решает пойти.       Ей нравится этот дух единения всего Советского Союза в соперничестве с другими странами. Когда люди, которые и не особо жалуют свое государство, тоже болеют за родину, болеют за своих. На душе становится тепло и когда Варя наблюдает за всеми ребятами, что сосредоточенно смотрят в телевизор и кричат по окончании какого-нибудь этапа. Она, честно говоря, не особо разбирается, но энтузиазм от этого не убавляется.       — А вот и Варвара, — Саша ловит ее на пути к домику. Она не может сдержать смешка из-за его обращения, которое больше никто и не использует; все говорят только Варя да Варька, и его «Варвара» звучит особенно. — Идешь олимпиаду смотреть?       — А куда ж еще, — она пожимает плечами. Возле Саши идут его верные Сифилек и Рулет. — Вы?       — И мы, — говорит Саша, руку перекидывая ей через плечо.       У Вари от прикосновения мурашки по всему телу, но порыва вырваться не возникает. Наоборот — только приятное, трепещущее волнение.       Саша часто поглядывал на нее во время просмотров. Иногда отводил взгляд, мол, это случайность, а иногда — упрямо продолжал. Варя держала свое смущение в узде, но порой все равно краснела — благо, в полутьме комнаты ее красных щек не видно. В некоторые дни хотелось сесть к нему, чтобы прекратить игру в гляделки и, может, поговорить.       Но стеснение перед его друзьями она все еще не может побороть. Это пока что слишком для той прежней Вари, которая и с мальчиком ни разу толком не разговаривала.              Вроде вот он, тот самый момент, когда можно подойти и поболтать о чем-нибудь, — так нет, какой-нибудь Сифилек подойдет и будет смотреть на нее, как на засланного казачка. Варя тогда теряет весь запал: что-то быстро тараторит и убегает, позорно прячась в общей массе.       Когда они заходят в зал, Леонова по обычаю ищет среди всех Валю — та уже должна была ей место занять.       Но Саша, до этого снявший руку, внезапно слабо обвивает ее запястье своими пальцами. Варя хотела бы сказать, что грубо, но нет — осторожно, аккуратно. Как будто заранее знает, как она мечтает, чтобы он к ней прикоснулся.       На секунду становится страшно: если он такое о ней знает, что еще в ее отношении к нему очевидно? Что еще видит он в уже ставших привычными переглядках? Что значит для него ее улыбка и покрасневшие щеки?       — Со мной сядешь. Пойдет? — встречаясь с ее удивленным взглядом, спрашивает он. Варе кажется, что нерешительно.       Варя неопределенно пожимает плечами: с его странными друзьями рядом находиться не хочется, но и лишняя минута с Сашей ведь не наказание.       — А приспешники твои? — неловко уточняет она, хоть и этих двоих уже рядом не видно. Больше так, для успокоения.       Саша фыркает — смеется над тем, как она их назвала:       — Найдут место, ниче.       Варя кивает. У Вари нет причин отказаться.       Это же классно — он вместо своих друзей выбрал ее! Ни Сифилька, ни Рулета — Варвару! И глупая, мечтательная улыбка сразу на лицо лезет. Слишком хорошо.       Олимпиада внезапно отходит на второй, а то и на третий план. На первом — Саша, на втором — его руки. Очень мужские: грубые, с мозолями, с расковырянными ранами. Но все равно такие, как в ее самых смелых мечтах.       Главное, что эти руки держат ее. А уж какие они — это все ни капельки неважно.       Третий ряд от экрана становится ее любимым и значительным.       Пока в телевизоре спортсмены бегут свою короткую дистанцию, Варя позволяет себе хоть немного им полюбоваться. Саша выглядит трогательно при редком свете: глаза горят по-другому, щеки блестят особенно, волосы кажутся волшебнее. Точно золотистыми. И сам он такой, на самом деле, намного проще и ближе к сердцу, чем вся эта его напускная грозность.       — Офигеть он быстрый! — Саша резко поворачивается к ней, тыча пальцем в экран. — Видела?!       Варя испуганно смотрит обратно в экран, пока в голове бьет набатом: «спалили»! Но быстро находится:       — Ага. Круто, — она замечает, что там уже и правда испытание — или как его там? — закончилось.       — Эх, вот бы мне учавствовать в олимпиаде! Да я б там всех порвал, — он громко шепчет ей, потому что говорить в полный голос ни в коем случае нельзя, выговоры начнутся.       Ухо обдает его горячим шепотом, пока он на эмоциях говорит все свои впечатления. Варя не может ни на чем сосредоточиться, потому что все чувства вдруг обостряются и то странное и непонятное, что она не хотела никак обозначать, бьется у самого горла. Она не может перестать улыбаться. И руки дрожат, и ладошки потеют, и в голове столько мыслей — и все об одном.       — Не сомневаюсь, — искренне отвечает она ему, надеясь, что голос не сильно ее подводит.       Он усмехается. И смотрит на нее.       — Да, Варвара, нам с тобой горы по колено.       Варя млеет, когда он ее руку сжимает в своей. Пальцами скользит так медленно, словно пробует и в каждую секунду готов их убрать. Она, поворачивая голову, смотрит на него. Взгляд Саши вопросительный, осторожный, спрашивающий «можно?».       Леонова кивает. Улыбаться уже хочется до зубов, но все вокруг подумают, что это странно. Она еле себя сдерживает, чтобы не закричать от восторга, что теперь поселился в ее душе.

***

      Саша выхватывает ее прямо по середине дня, пока она идет в корпус. У него на лице широкая улыбка и искры азарта в глазах. Варю это забавляет:       — Шкодить собираешься?       — Нет, — он равнодушно пожимает плечами, сжимая своей рукой ее ладонь. У Вари от этой близости смущенная улыбка медленно приобретает свою форму на губах, что покрыты импортным блеском.       На улице сегодня прохладно: по радио сказали, что какой-то там циклон пришел и будет несколько холодных дней. Поэтому у Саши щеки и нос краснеют — он теперь выглядит совершенно симпатичным и трогательным, и Варино сердце пропускает удар, запуская странные кручения в животе.       Смотреть на него так близко должно быть запретно. Потому что ей от этого хочется светиться ярче, чем самая лучшая звезда на небе.       С ее губ слетает искренний смешок. Саша все смотрит, не отрываясь, и потом — кладет руки ей на щеки. Слишком аккуратно, как будто случайное дуновение ветра, и все под его кистью сломается. Разрушится.       Варя не знает, куда себя деть, поэтому просто остается смотреть прямо ему в глаза. Не дыша разглядывать каждую искру, пересчитывать все-все веснушки, составлять из них созвездие.       — Закрой глаза, — почему-то шепчет он ей. Она думает, что он чувствует то же самое — эта магия, как будто остального мира просто нет. Как будто вокруг них создали какой-то невидимый купол, не пропускающий ни звуки, ни образы.       Она молча принимает правила игры. В следующую секунду на щеке остается мокрый след.       Он ее поцеловал!       Только до того коротко, что на секунду кажется, будто это все — плод ее взбудораженной фантазии. Варя приоткрывает губы, делает быстрый, рваный вдох. Замирает в немом восторге, боясь и слово сказать. Внутри все трепещет, все эмоции отчаянно ищут выход, кричат ей, просят, умоляют ему ответить. А она волнуется, будто если глаза открыть, то все, конец — вся магия любви тут же пропадет.       — Не молчи, — вдруг говорит ей Саша тихо-тихо, нарушая молчание, которое, наверное, показалось ему отталкиванием.       Робкая и совсем зеленая Варя внезапно будто знает, что делать. Она осторожно поднимает свою руку и обхватывает ею его пальцы. В ее чувствах, копившихся где-то внутри головы, происходит короткое замыкание — оно разом вспыхивает у нее в груди.       — Поцелуй меня, Саша.       Бам! Назад пути нет. Сейчас он либо откажет, либо согласится. Если оттолкнет, то будет, конечно, неловко и даже грустно: все-таки что-то у них было и что-то начиналось, но, верно, Варя неправильно это прочитала. Что ж, плохой опыт — тоже опыт. Быстро она этого не забудет, будет хранить в своей памяти еще какое-то время, пока там не появится кто-то новый, чье имя будет так же волновать ее юную душу.       Но если он действительно поцелует ее, то… А что тогда? Об этом Варя как-то не думала. Что люди говорят в таких случаях? А сталкиваются ли носами? А зубами? А вдруг ему не понравится, как она целуется, и он убежит от нее? А вдруг вообще растрепает всему лагерю, сделав главной звездой местных сплетен? Какой стыд же будет! Не дай бог до Свистухи дойдет — она ж ей вообще с ним видеться запретила! Варю даже как-то тряхануло при мыслях об этом, и она за несколько секунд уже успела полностью смести улыбку. Это же первый раз — первый раз запоминается всегда!       Как бы оно ни сложилось, оно обязательно останется с ней навечно. Когда-нибудь ведь и дети спросят про первый поцелуй и про первую любовь. И тогда она обязательно вспомнит Сашу Беклемишева, что курил сигареты возле речки и получал нагоняй от вожатых.       — Поцеловать?       Его голос неуверенный. Непривычный. Негромкий, низкий. Хриплый даже немного. Варе нравилась эта Сашкина робость — таким она никогда не видела его на людях. Он ведь это прячет, не показывает кому попало. Значит ли это, что он ей доверяет? Ну, хотя бы на толику?       Не может же все это быть просто так.       — Да, — на выдохе шепчет Варя, уже совсем не имея в себе смелости продолжать просить о таком. Это ведь не две копейки на булочку попросить, не шесть копеек на квас. Это попросить о чем-то сокровенном, в какой-то степени интимном. Если она ему не нравится настолько сильно, то он не станет целовать. Что-то хорошее в этом однозначно есть — так она хотя бы поймет, в каких они отношениях и есть ли у нее хоть какой-либо шанс.       Но хочется — до трясущихся ног хочется, чтобы поцеловал.       — Ладно, — произносит он просто и незамысловато, будто каждый день кого-то целует! Хотя кто говорил, что это не так? Варя хмурит брови: ее такой подход не устраивает.       — Нет, не ладно. Если целуешь, то с полным желанием и рвением. Мне твои «ладно» не нужны. Это серьезно.       — Понял.       И все. Больше ничего не происходит еще минуты две точно. Варя расстраивается, от досады даже плечи как-то понуро опускаются. Она уже готова все-таки открыть глаза: все равно терять уже нечего. И некого. Ясно, что она ему не нравится! Даже если и нравится, то на уровне детского лепета — так, за ручку походить да поболтать в свободное время. А ей такого не нужно.       Леоновой хочется, чтобы уже было все по-взрослому! Как Достоевский в «Белых ночах» писал — когда человек приходит каждый день на одну и ту же набережную, влюбляется по-настоящему, всей своей разбитой душой и помнит всю-всю жизнь про ту Настеньку, что в итоге выбрала не его.       Леоновой хочется, чтобы ее любили так же честно.              Все ее мысли разом обрываются, когда Саша целует ее.       Так же быстро, как и к щеке, прижимается своими губами, оставляет на них мокрый след. Свой след. Варя моментально краснеет, и внезапно все органы чувств перестают функционировать — остается только ощущение чужих губ на своих.       Саша все еще держит ее лицо руками, но едва ли ощутимо, поэтому она крепче своими пальцами впивается и безмолвно успокаивает его волнение.       Это не похоже ни на одно чувство, что она когда-либо испытывала. Это что-то совершенно новое и неповторимое, совершенно другое. Это безумный взрыв — но никакие не пятна перед глазами, никакие не фейерверки; это что-то в груди, что-то теплое, что накрывает волной. Согревает. Приобретает свой оттенок, вкус, запах.       Это никак не похоже на то, что пишут в книжках. Это особенно. Это практически заставляет ее прыгать от счастья, громко-громко смеяться и прижать к себе Сашу за шею. Чтобы никогда не отпускать.       Он отстраняется неожиданно, у него глаза распахнуты слишком широко, что кажется, они вот-вот выпадут. Варя уже порывается что-нибудь сказать и разобраться, как быть дальше, как…       — Бекля! Бекля, дуй сюда! Там такая штука! — кричат ребята из их отряда, сразу кучкой прибегают, обступают со всех сторон.       Леонова от него отскакивает, пойманная с поличным. Вот теперь точно слухи поползут.       Она растерянно оглядывается на всех новоприбывших, а потом меняет эту растерянность на легкую злость и даже немного обиду. Ну надо же было испортить такой момент! И даже на эту «штуку» плевать, которую они так показать хотели — нет ничего важнее чем то, что эти чудаки уже успели прервать.       Среди прибежавших одни парни — у всех поголовно футболки в грязи, да колени побиты. Сплошные хулиганы! Типа Сашкиных Васи и Рулета — вроде голова есть, а хранить там нечего. Вот и сейчас, наверное, пойдут какую-нибудь фигню мальчишескую показывать; пройдет день-другой, и про нее уже тоже забудут. А Варя ведь этот день запомнит и красным фломастером в календаре обведет.       — Да все, погнали уже! Чего столпились, — продолжают выкрикивать наперебой парни, утягивая за собой и Сашу.       Может, так оно и бывает? Только успеваешь привыкнуть к чему-то, как все: пройдет секунда, и это «что-то» уже забрали. Варе ничего не остается, кроме как обреченно и раздосадовано вздохнуть — она продолжает свой путь в корпус. Непроизвольно разгоняется, словно мечтает уже поскорее оказаться в корпусе вместе с кем-нибудь, чтобы просто не раскиснуть.       И все равно она задерживается, сидя на ступеньках на входе. Мимо нее проходят несколько человек: кто внутрь, кто наружу.       А она смотрит на траву напротив — понуро зеленую, уже не такую, как в первые дни. Да, циклон все-таки и по ней прошелся. И в груди тоже какой-то дождь разливается — потому что не так должно быть после первого поцелуя. Что ж ей так не везет-то? Хоть бы раз эти вездесущие люди отступили, дали времени им двоим. Не зря Варя сторонилась этого глупого общества, жизни не дают.       Ей хочется, очень хочется злиться — но получается только грустить. Уже нет желания идти рисовать с Аликом и Валей — ей бы Сашу найти и поговорить по-честному. Чтобы признаться и, может быть, услышать что-то похожее в ответ.       Но только не оставлять ее саму с собой и своими мыслями.

***

      Они так и не видятся до вечера. Саша где-то пропадает, с кем-то время проводит, а Варя очень старается не обижаться. Ужасно хотелось уже услышать какие-нибудь слова, касательные того поцелуя за их корпусом. А он не просто молчит — как будто нарочно время оттягивает.       Леонова ему это прощает: все равно расстраиваться дальше некуда.       Поэтому, завидев его светлую макушку, Варя чувствует, как внутри все моментально прыгает вверх-вниз. Он глядит на нее пристально, но с неуверенной улыбкой на губах. Подходит не слишком близко, держит дистанцию и взглядом впивается прямо в глаза.       Они стоят где-то на дорожке между деревьями. Кажется, что где-то возле того места, где их неделю назад поймала Свистуха.       — Глупо вышло, — Саша испускает смешок, — с этими пацанами. Прервали.       — Да, — не пытаясь напустить настроения, мычит Варя. Порывается сказать что-то еще, но затыкает себя вовремя: слова все не те, слишком пустые, чтобы описать ее чувства.       — Ну я что хотел сказать. Ты, в общем, мне нравишься, и… Ну, это, если хочешь, можешь… Нет, не так. Хочешь ли ты стать моей ну… девушкой там?       Вдох-выдох. Сердце снова заходится в бешеном ритме. Варя поднимает глаза: Саша смотрит на нее так же нежно, как сегодня днем.       И будто не было этих нелепых часов молчания, будто она не расстраивалась, будто никто их не прерывал.       Все переживания вмиг пропадают, остается только он и признание. Такое корявое, но оттого и уникальное — никто не сможет повторить это так же, как Саша Беклемишев. Совершенно уверенный в себе человек, самый наглый из тех, кого она знала, самый безрассудный, гроза всех младших отрядов стоит и мнется перед ней, слова подбирает! И тогда Варя думает, что, может быть, она особенная.       Конечно хочет! Хочет быть его девушкой.       А если не Жанке Шалаевой суждено стать его любовью? Вдруг эта роль предназначалась ей, Варе Леоновой? Потому что у них с Жанной ничего общего! Жанка любит короткие и немного даже вульгарные вещи, говорит всякую дрянь, занимается всем и ничем одновременно. А вот Варя одевается как прилежная комсомолка — в платьица и юбки не выше колена и кофточки с неглубоким вырезом; старается выражаться только литературными словами, теми, которые из книг узнает, мысленно представляя, что она и есть та самая главная героиня любовных повестей.       У Жанны волосы темнее и постоянно закручены советскими бигудями — Варя на это время не тратит и свои светло-русые пряди лишь порой заплетает в косы.       Жанна дружит с ребятами постарше, кичится связями и, кажется, ничего-ничего не боится; у Леоновой друзей по пальцам пересчитать, а страхов и опасений наоборот — и двух рук не хватит.       Но стоя перед Сашей, который смотрит на нее совершенно особенно, Варя решает отбросить все эти ненужные размышления о схожестях и различиях, о судьбе, об опасениях и разрешить уже себе жить как настоящая молодежь — легкомысленно, опрометчиво.       — Да, — наконец говорит она. — Хочу.       И, прикрыв глаза, оставляет на его щеке влажный поцелуй, а вместе с ним и все шансы повернуть обратно и никогда не связываться с «плохими парнями».