Утро, которым мы умрем

Варвара сегодня плакала ночью, Боялась, что утро уже не наступит.

             Утром все ночное кажется ужасным сном. Всего лишь сном. Ведь все происходит точно так же, как и все предыдущие дни до этого: вожатые будят их перед зарядкой, Жанка начинает петь свои заунывные песни, Лелик скачет по комнате, своими рыжими волосами маяча, а Валя, глядя на все это, закатывает глаза.       Варя на мгновение позволяет себе обрадоваться: значит, все же приснилось. И ничего такого мерзкого ночью не происходило, никто никого не кусал и кровь не пил! Она позволяет себе скромную улыбку ликования.       Но.       Но…       Опустив взгляд под одеяло, Варя обнаруживает себя в том же, в чем юркнула в кровать в том сне: в юбке в горошек и водолазке, что порядком потеряла свою белизну. На рукаве пятно от грязной земли, о которую она опиралась.       — Ты прям так спала, что ли? — негромко интересуется Милованова с соседней койки.       Варе хочется плакать.       Ничего ей не причудилось. Ничего ей не приснилось. Вчера ночью Саша Беклемишев действительно кусал Любку из третьего отряда.       Варя устало потирает глаза.

***

      Идя на завтрак, Леонова понимает, что постоянно озирается. Как будто ждет нападения.       Какой-то панический страх селится прямо в груди и снует по грудной клетке туда-сюда, туда-сюда. Аппетита нет совершенно, желания делать что-то — тоже. Хочется забиться в самый дальний угол, чтобы никто не мог ее найти, чтобы никто не смог ее поймать.       Он ловит ее прежде, чем Варя успевает испугаться. Хватает за запястье и тянет с общей дорожки, подальше от лишних глаз и ушей. Мурашки проходят по всему ее телу, и она нервно сглатывает, в голове повторяя мамины слова: «Если ты чего-то очень боишься, просто представь, что этого не существует». Но Саша существует и стоит прямо перед ней — так, что Варя даже может чувствовать его дыхание.       Он делает шаг вперед. Варя отступает назад, все еще не поднимая глаз.       — Посмотри на меня, Варь, — говорит Саша тихо и даже как-то жалобно.       Она стискивает зубы, чтобы не расплакаться от страха, и качает головой.       — Да ну посмотри, подними глаза.       Варино сердце сжимается от противоречивых чувств. Где-то там еще жива эта наивная и искренняя влюбленность, стучит у нее в груди, просит дать выход. Страх — вот что ее губит.       Саша дотрагивается ее руки, будто в попытке перехватить внимание. Варя грубо ее отдергивает и заводит за спину.       — Это я. Ну я же, я! Саша! Бекля! Ну Варя! — он старается сдерживать громкость голоса и теряет контроль над отчаянием, что рекой льется в его словах. Слезы скапливаются в зеленых Леоновых глазах.       Она не хочет быть слабой. Ну только же все стало налаживаться!       — Ты правда ее укусил? — резко спрашивает она, поднимая голову.       Он смотрит на нее в упор, разбитый, расстроенный. В голубых глазах полно вины — ей на секунду хочется утянуть его в объятия и утешить, а в следующую — ноги уже просятся бежать подальше.       Он теперь молчит, стиснув зубы. Варе это не нравится: она хмурится, сжимает губы в полоску, упрямо толкает его в плечо.       — Ну говори же! — голос срывается на крик, и Саша тут же испуганно бросается к ней.       — Да! — громко сознается он.       Варя сглатывает: этого признания она и боялась. Страх холодным воздухом льется по спине, сковывает ноги, заставляет глаза бегать туда-сюда.       Это все не может быть правдой. Он что, вампир? Но это же все выдумки! Не существует вампиров — это глупости, бредни, сказки для маленьких детей! Фантастика!       — Когда ты собирался укусить меня? — тихо слетает с губ спустя долгие минуты молчания. Она на него не смотрит, вместо этого уперевшись взглядом в руки. Варя нервно заламывает пальцы и ковыряет раны на ногтях.       Ей хочется услышать ответ так же сильно, как и стать навечно глухой.       — Никогда.       Саша отвечает ей коротко, но уверенно. Так же грустно, но решительно. От смешения этого она заставляет себя взглянуть на него.       — Почему? — ей искренне непонятно. — Только честно. Разве ты не…?       Леонова пытается помочь себе руками, обводит ими себя и Сашу. Ей не хватает слов, чтобы объяснить, не хватает сил, чтобы договорить нормально, вести какой-то диалог. Она внезапно чувствует себя уставшей. Бессильной.       — Нет! Я не врал, что ты мне нравишься! — отчаянно говорит Саша и снова делает шаг вперед. Он наконец до нее добирается и — кладет свои ладони ей на плечи. Они теплые, такие же приятные, как и раньше.       Они пробивают ее на такие же яркие мурашки, как и прежде.       Варя знает, что не должна, но верит ему.              — Я тебя защитить хотел, — признается он уже сильно тише, подойдя еще ближе. Теперь его дыхание опаляет ее замерший нос. — Иначе тебя бы другие забрали. А так я всем сказал, что ты — моя.       Варя вздрагивает. Одинокая слеза медленно оставляет на щеке свой след.       — Другие? Вас много? — сдавленно шепчет Леонова.       — Это не важно, — он отмахивается и крепче сжимает ее плечи, как будто в попытке доказать, убедить ее. Заставить верить. — Важно, что ты такой не станешь.       Это ее по-настоящему цепляет, и на груди изнутри появляется пластырь. То, что он говорит, ею ценится: она на самом деле не хотела быть такой.       Но как же он?…       Варя чувствует, как начинает плакать, и беспомощно шмыгает носом. Сбоку прилипли ее русые волосы — Саша заботливо отодвигает их и привычно заправляет за ухо. Касание отзывается теплом на щеках, и Варе тяжело этим ощущениям противиться.       — Я тебя не трону, Варь, — на выдохе говорит ей Беклемишев.       Он говорит это честно — она знает. Она умеет видеть, когда он врет, когда выдумывает, а когда произносит то, во что верит. Честность, наверное, единственное, что держит ее прямо здесь, на этом месте, посреди густого леса.       Саша выглядит усталым. А его глаза снова приобрели свой очаровательный голубой оттенок, который ей так нравился, который запомнился с самых первых минут! Саша стоит совершенно безобидно. Одну руку держит на ее плече — невесомо, легко; другую — на ее волосах.       В голове картинками всплывает эта чернота, этот жуткий оскал и отвратительный звук причмокивания. Варя их никак прогнать не может.       — Когда… — сипло спрашивает она, но дыхания не хватает и на половину фразы. — Когда ты стал… таким?       Он замирает. Не моргает. Смотрит прямо ей в глаза до того грустно, что у Вари внутри все холодеет и сжимается, как перед выстрелом.       — Помнишь, как я полы драил? Ты еще приходила, про кошку рассказывала, — Варя смотрит в неверии. — Вот тогда.                               Секунда.       Две.       Полминуты.       Слов не находится. В ушах белый шум. В голове пустота. Одно лишь сердце бешено стучит, напоминая о себе.       Варе в это верить не хочется. Пусть он улыбнется и скажет, что пошутил. Пусть рассмеется своим хриплым и совершенно неподходящим смехом… Пусть сделает что угодно, лишь бы она не знала несладкой правды!       Горько. Очень горько.       — Отстой, — все, что удается выдавить Леоновой. Сашин взгляд мечется между ее глазами в попытке зацепиться за самую мелкую надежду.       — Это ниче не значит для нас. Это все было по-настоящему. Я тебе обещаю.       Отчаяние. Отчаяние сквозит в каждом звуке. Он беспомощно смотрит, просит, умоляет ее услышать, довериться, не отталкивать.       Они молчат.       Варя чувствует себя обманутой. Как если бы она все время доверяла не тому человеку. Словно все, что должно было разделяться между ней и Сашей, доставалось и кому-то третьему. Как будто в душу залезли и расковыряли все изнутри, оставив раны и ссадины.       — Я… Я не знаю, что говорить, — наконец произносит Варя, подняв свободную руку, чтобы вытереть мокрый нос. В глазах Леоновой тоска. — Я не могу унять этот страх. Я даже не знаю, кто ты такой.       — Так я Саша, — он наклоняется к ней ближе, — я такой же.       Она отрицательно качает головой, поджав губы, чтобы снова не прослезиться. На сегодня соплей хватит. А ведь только утро!       Она делает шаг назад и высвобождается из его рук.       — Может быть, тот Саша не был самым примерным мальчиком и пионером, но он людей не кусал, — Варя делает рваный вдох, — и кровь не пил.       — Да я ж нормальный! Такой же шпана, как и был!       Саша отходит от нее и стучит ногой по земле. Напряжение на пределе, эмоции берут верх. Слова все не те, звуки неправильные.       Все это неправильно. Не должно было так у них случиться! Не должно!       Варя практически стонет от безысходности, от разочарования, от страха. От того, что вся эта сказка любви вдруг превращается в самую настоящую страшилку.       — Да я поклясться чем угодно могу! Хочешь, все свои награды отдам? У меня там за спортивные заслуги есть! Хочешь? Они мне не нужны вообще, — он на секунду останавливается, а затем говорит в несколько раз тише: — Мне ты нужна, Варя.       Ты, Варя.              Ты. Варя.       Она снова молчит.       Если он стоит перед ней распинается, если в голосе его сквозит отчаяние и мольба, если он клянется не трогать, то, наверное, где-то там, внутри, все еще сидит тот Сашка, который ей запомнился с первого дня. Наверное, она могла бы…       Горн оповещает всех о начале общественных работ. Варя позорно сбегает.       Прости.

      Мысли мешают. Мысли жутко мешают на чем-то сосредоточиться.       Не получается повеселеть. Не получается радоваться чему-то. Быть искренней. Настоящей.       Варя потеряна. Варя не знает, что дальше делать. Варе хочется верить его словам. Варе до слез хочется вернуться на день назад и никогда не сидеть перед корпусом. Никогда не видеть этого.       А лучше ли жизнь в неведении? Лучше ли находиться рядом с человеком, который в любой момент может наброситься на тебя, а ты ни сном ни духом об этом?       Ей кажется, что да.       Она бы не чувствовала этого страха перед ним. Не плакала бы от безысходности. Не возводила глаза к потолку или небу, чтобы прогнать влагу из глаз при мысли обо всем, что произошло за такой короткий срок.       Двенадцать часов. Это даже не день! А ее жизнь снова перевернулась.       Варя задумчива. Расстроена. Разбита.       Все из рук валится. Ничего не выходит. От каждой новой неудачи разрыдаться хочется сильнее, чем от предыдущей. Слишком все подавленно ощущается. И небо вдруг серее. Гребаный циклон.       Отчаяние в его словах, мольба в голосе ее не отпускают — заставляют думать о себе раз за разом, проводить какой-то нелепый анализ, от которого оторваться не получается. И мурашки каждый раз бегут по ее телу, когда она вспоминает те сдавленные выкрики, которыми он пытался что-то доказать.       Саша Беклемишев. Бекля.       Ей никогда не нравилось называть его Беклей: это его прозвище в обществе хулиганов и шпаны. Он с ней таким никогда не был. Наоборот — всегда кокетливый, игривый, забавный, немного смущенный, довольный. «Бекля» тут никак не подходит.       Беклей он был с другими, с ней — Сашей.       Избегать его тяжело. Он словно смотрит отовсюду: с дорожки на аллее пионеров, с соседнего стола за обедом, с грядки напротив во время общественных работ. А Варя все чаще ловит себя на том, что опускает и взгляд, и голову, отворачивается, стараясь не встречаться глазами. Она не знает, что будет дальше, не знает, что ему сказать.       То ли опрометчиво броситься в раскрытые объятия, то ли страдать в стороне. То ли подвергнуть себя риску, то ли отстраниться. То ли следовать как велит сердце, то ли — как разум.       Почему-то никто никогда не говорил, как сложно сделать выбор. Как тяжело принять решение, когда ты не знаешь, что стоит на кону.       В каких книгах пишут о любви, ради которой ты переступаешь через свой страх?       Идти смотреть олимпиаду в этот день тяжелее, чем когда-либо до. Сашин взгляд все еще периодически ощущается на себе, а когда их глаза встречаются — Варя стыдливо их прячет. Стыдиться-то вроде и ничего, она всегда поступала как честный человек.       Но ей все равно неловко, что она ничего не говорит ему — просто избегает. Избегать — самое простое, что она может сделать. Избегать — значит отсрочить следующий разговор. Избегать — значит остановить их на время.       Заходя в комнату у Серпа Ивановича, Варя на мгновение останавливается. Несколько прошлых раз она садилась рядом с Сашей слева от прохода, а теперь… Теперь ей кажется, что там не ее место. Она все равно ненароком глядит туда: сиденье возле него свободно, а сам он потерянно оглядывается по сторонам.       Он видит ее. Они снова сталкиваются.       Он кивает на соседнее место, жалобно улыбаясь. Приподнимает брови. Совершенно безобидный, совершенно восхитительный.       Варя шмыгает носом. И качает непривычно тяжелой головой.       Варя идет на место возле Вали и через проход от Саши.       Когда Варя на него смотрит снова через какое-то время, Саша невидяще пялится в экран. Еще позже — опускает голову, запустив руку в и без того растрепанные волосы. В сердце Леоновой щемит. Она порывается встать и пересесть к нему, протянуть руку через маленький проход и дотронуться до его плеча, вытащить из этой комнатки и обнять крепко-крепко. И забыть хоть на мгновение, кто он такой.       Но это нечестно по отношению к себе, к нему. Сначала нужно просто разобраться, чем она в итоге готова пожертвовать, а чем — нет. Что останется с ней, а что Варя жестоко оторвет и бросит. И голову ему морочить своей неопределенностью ей тоже не хочется.       За своими размышлениями о хорошем и плохом, Варя забывает о своей подруге. Когда она поворачивается, Валю лихорадит: она, вся мокрая, откидывается на спинку стула, запрокинув голову назад.       — Валь, Валь, ты чего? — Варя сдерживает подступающую панику в голосе. Поднимает руку, чтобы температуру померить, как мама учила, а она вся трясется. Лоб Миловановой горячий. — Ты горишь вся.       — Фигово мне, — еле как давит из себя подруга. Варя почему-то предчувствует худшее. — Тошнит.       Мысли сменяются слишком быстро, Варя не успевает ничего понять, ничего проанализировать. Она быстро поворачивает голову на Сашу в попытке найти хоть какую-то помощь, а он уже смотрит на нее в ответ — сокрушенно, как будто ничего изменить нельзя, никак помочь. Варины глаза наполняются слезами, она сдвигает брови к       переносице, продолжая спрашивать: «совсем?»       Саша отрицательно качает головой. У Вари внутри все обрывается.       — Слушай, пойдем к доктору, — сглотнув, говорит она. Начинает приподнимать подругу с сиденья, поддерживая за локоть и плечо. Ноги у Вари трясутся, не гнутся, сердце — снова колотится, мысли — вновь мечутся. — Все будет хорошо.       Она практически шепчет, сама не зная кого успокаивая — себя или Валю. Вале, конечно, хуже, чем ей, поэтому Варя почти взваливает на себя тощую подругу и тащит.       Тащит, хотя сама еле стоит. Тащит, потому что так друзья поступают. Тащит, потому что Валю нужно вылечить. Тащит, потому что сделать хоть что-то легче, чем признать, что она проиграла.       — Еще немного. Сейчас тебе помогут, — медпункт уже виднеется перед глазами. Добавляет Леонова уже совсем отчаянно, на грани слез: — Ты только держись, пожалуйста.       Валентин Сергеевич принимает ее мгновенно. Подлетает, выхватывает из рук подругу, которая трясется уже слишком сильно, выгибается неестественно. То, как Носатов смотрит на Варю, забирает у нее почти всю надежду, оставив вместо целого океана всего щепотку. Он совсем ничего не говорит, разве что просит идти обратно на просмотр олимпиады.       — Какая олимпиада? — Варя хмурится. Какая, к черту, олимпиада, когда ее подруга, кажется, на грани жизни и смерти? — Я тут буду.       — Тогда на крыльцо, — строго командует доктор, закрывая дверь перед носом.       А в лагере так тихо, как будто все спят.       Где-то в Дружинном домике люди, незаинтересованные в просмотре олимпиады у Серпа Ивановича, занимаются каким-нибудь рукоделием.       Например, Альберт мог бы сейчас рисовать. Он рисует правда хорошо, Варя сама видела. С тенями там, с лучами света на предметах, разные оттенки использует — все как полагается. Просто Леонова не очень разбирается в названиях.       Если бы Игорь Александрович сейчас не сидел со всеми у Иеронова, он бы, наверное, повел своих мальчиков на поле, в футбол играть. Про их игры уже целые истории по лагерю ходят — то кто-то упадет, подхватив второго, второй третьего и так далее, то кто-то коленку раздерет, а потом нагоняй от физрука получают, Варя даже слышала, что они однажды все разругались в пух и прах. Впрочем, футбол никогда ей не казался особо дружной игрой — против другой команды еще может быть, а какая уж тут дружба, если ты играешь против своего же отряда? Правильно, никакая.       Футбол ей не по душе. Да и родители бы все равно ни за что в жизни не разрешили бы им заниматься, не девчачья игра все-таки.       Вот Варя птиц любит. Особенно ласточек.       Птицы-то красивые, свободные. Летают себе и летают! Ни к чему не привязаны, ни от кого не зависят. Птицам с таких высот все лучше видно. У них всегда есть стая — те, кто с ними заодно. Давно-давно Варе тоже какой-нибудь птицей хотелось бы стать, чтобы тоже быть независимой. И чтобы у нее тоже кто-то был.       Когда Варя поделилась с мамой этим открытием, та была не в восторге. Злилась и кричала, чтобы дочь нашла себе что-то поперспективнее и полезнее, а то на одной любви к птицам далеко не уедешь. Отчасти Леонова-младшая и была с этим согласна, за чувства деньги-то или хлеб не дают. А отчасти она даже обиделась на родительницу: Варя же никогда не утверждала, что больше ничего не хочет и ничего не будет — так, просто поделилась новым открытием в себе.       — Нашла тебе путевку в «Буревестник». Вон, все, как ты любишь: название от вида птицы — пожалуйста, три недели — пожалуйста, олимпийская смена — пожалуйста. Три попадания из трех.       В «Буревестнике» действительно легко и свободно. Было, как минимум. Как будто где-то тут достали новую Варю, сорвали с нее какие-то невидимые путы, разрешили жить так, как захочется. Это здорово.       Громкий крик разрезает могильную тишину. Варя с ужасом понимает, что это Валя.       Она широко-широко распахивает глаза: громкие гортанные крики продолжают раздаваться, а мурашки бегут по ее рукам, ногам, по спине, слышится какой-то грохот то ли койки, то ли стола. Варя вся замирает.       Она думает, что Валя прямо сейчас умирает. Ни на что другое это не похоже.       Крик.       Леонова прижимает колени к груди. Кладет на них подбородок. Вся сжимается, как будто это поможет спрятаться от беды.       Крик.       Она крепче впивается пальцами в собственные лодыжки — саму уже трясет.       Крик.       Глухой стук сердца раздается в голове. Ком застывает в горле, не дает расплакаться.       Два крика.       Варя боится поворачиваться, хотя знает, что дверь закрыта. Ни шорты, ни кофта уже не согревают.       Снова крик.       Слезы брызжут из зеленых глаз. Варя быстро ладонями их утирает. Руки прикладывает к ушам.       Еще один истошный крик.       Она крепко зажмуривается. Пальцами уши обхватывает так сильно, что на них, наверняка, останутся красные отметки. Варе все равно. Варе страшно.       Крик.       Варя закусывает губу, чтобы не разрыдаться на весь лагерь. Варя кажется, что этот ужас никогда не кончится. Она снова попала в этот отвратительный кошмар?       Крика нет. Валя больше не кричит.       Варю трясет. Варя опускает руки, открывает глаза. Молчание пугает. Тишина давит по ушам.       Слышатся чьи-то шаги.       Варя подскакивает и прижимается спиной к внешней стене медпункта. Ресницы — мокрые, щеки, нос и глаза — красные, ноги — расцарапанные, уши — пережатые.       Хруст веток. Саша выходит на свет.       — Она умерла, да? — Варя произносит неожиданно громко и сама этого пугается, но потом думает, что уже все равно.       — Нет, — Саша говорит тише. Подходит медленно, как будто подбирается к дикому зверю. Варя не противится: Варе нужен кто-то. — Она теперь одна из нас.       Лучше бы Леонова сама умерла.       — Одна из вас.       Светлые волосы прилипают к лицу. Она быстро начинает их убирать назад, за уши, проводит рукой от лба до макушки. Опуская глаза, лихорадочно смотрит то на метр вправо, то на метр влево. Паника подступает к горлу. Дышать становится трудно. Грудь поднимается слишком много раз за минуту. Она чувствует себя оленем в свете фар — загнанным, пойманным. Как будто выхода нет. Как будто в ловушке. Как будто проиграла неведомую ей игру.       Когда она смотрит на Сашу, тот уже совсем близко. Шаг, два — он будет в двадцати сантиметрах. Варя резко подается вперед. Варя утыкается ему в плечо и плачет. Рыдания вырываются прямо из груди, рвут горло, как при ангине. Все ее хрупкое тело трясется в припадке. Левую ладонь просовывает между его рукой и боком для опоры — стоять уже не может.       От Саши все еще пахнет сигаретами — прямо как тогда, в лесу. Его футболка насквозь пропитана ее горькими слезами. Одна мальчишеская ладонь опускается ей на спину и двигается туда-сюда, словно с целью успокоить — это, впрочем, глупо: идеальный мир Вари рушится прямо на глазах, ее самая близкая подруга во всем «Буревестнике» тоже становится кровопийцем. Пальцами другой Саша зарывается прямо в волосы, но как-то неловко и несмело — он ведь к таким проявлениям нежности не привык. Варя, в общем-то, тоже, но насколько ей сейчас все равно!       Насколько горько. Насколько мир отстойный. Почему ей так не везет? Разве за всю жизнь она заслужила лишь полторы счастливых недели? Разве она не была послушной, не получала отличные оценки? Ее в числе первых взяли в пионеры, в комсомольцы отправляли все подряд! У нее дома куча наград за заслуги перед государством. Она маме помогает — еду готовит, полы моет; котов бездомных подкармливает с денег, что родители на обеды дают; бабушкам помогает продукты до квартиры донести; потерявшихся детей возвращает родителям!       Ну почему? Почему мир так к ней несправедлив? Что же она такого натворила? За что? За что? За что?!       Слезы все-таки заканчиваются. Горло саднит. Все тело ломит. Внутри какая-то пустота.       Варя поворачивает голову влево, правым ухом прижимаясь к месту, где должно быть Сашкино сердце: никаких движений. Она с досадой это принимает.       — Твое сердце не бьется, — расстроенно, на грани шепота отмечает Варя. Сашина ладонь на ее спине замирает. Он так же, практически неслышно ей отвечает:       — Погодь.       Варя сглатывает.       Тишина.       Молчание.       Стук.       Стук.       Стук-стук.       — Ты его запустил? — подняв заплаканные глаза, в изумлении спрашивает Варя. А Саша улыбается своей трогательной улыбкой, которой не улыбался никому, только ей.       — Ради тебя, — он шевелит бровью, — все, что угодно.