Утро, которым мы умрем

Все вокруг танцуют, пьют и веселятся

Ты самая красивая, но так не хочешь танцев

Музыка ужасная, да и одной так скучно

Нет, мы не знакомы, но со мной будет получше.

            Когда Валя вскользь упоминает какую-то дискотеку, Варя внимания этому не придает: идти не хочется. Во всех этих нелепых и ломаных движениях, в коих изгибаются тела ребят, смысла мало, да и эстетики тоже. Повезет, если музыку хорошую подберут — тогда можно будет вынести хотя бы один плюс.             Но весь день мысли о дискотеке ее преследуют, заполняют мозг в свободные от других размышлений минуты, и, когда подходит время начала всего события, Варя уже стоит в комнате с чемоданами и осторожно достает из него припасенный для таких случаев наряд — белую водолазку, белую юбку в крупный черный горошек и черный пояс, врученный самой мамой перед отъездом. Варя особо и не надеялась, что подвернется случай его надеть.              Валя делится самой настоящей импортной помадой, и Варя рассыпается в благодарностях. У них теперь ослепительно красивые одинаковые розовые губы.       — Если Бекля тебя не пригласит на медляк, я в него не верю, — внезапно говорит Милованова, заставляя Варю рассмеяться и спрятать голову от подступающего румянца.       Варя, конечно, рассказала ей и о поцелуе, и о признании — все-таки они подруги, и это входит в их кодекс. Валя не очень одобряет Беклю, но Варя долго уверяет, что с ней он — Саша. И что он правда ей нравится.       Валька только просит быть осторожной и не терять головы.              — Может, не идти все-таки? — говорит Варя тихо, пока под ногами хрустят ветки. Валя закатывает глаза.             — Струсила, что ли? — подруга отскакивает от кулака Леоновой, смеясь. — Да ладно тебе! Попробуй хотя бы.              Справедливо, думается Варе, но она ничего не отвечает, просто продолжая путь. Чем ближе к месту, тем громче становится музыка. Ребят уже полным-полно: кто нелепо двигается в такт «Машине Времени», кто прыгает беспорядочно, кто просто стоит и о чем-то переговаривается с ближним, старясь перекричать громкую музыку, кто уже отсиживается на скамейке с огромным желанием поскорее отсюда исчезнуть. Варя останавливается около одного из деревьев, позволяет подруге уйти в гущу толпы, а сама стоит поодаль, вглядывается. Она узнает среди общей массы Альберта из худкружка, небезизвестных Жанку с Леликом, пару ребят из младших отрядов, с которыми уже приходилось пересекаться.              С замиранием сердца Варя натыкается на Сашу. Он двигается как-то неловко, опустив глаза в пол, отчего в груди слева разливается тепло. На Саше модная джинсовая куртка, импортные джинсы, на голове — слишком сильно приглаженные светлые волосы. Ей бы прямо сейчас подойти к нему, но стеснение сковывает, практически привязывает к этому несчастному дереву.              Он выглядит совершенно по-особенному в свете красно-сине-желтых прожекторов с прикрытыми от расслабления глазами. Варя старается запомнить, закрепить этот момент в своей памяти — и музыку, и освещение и какую-то непохожую на обычную улыбку. Кажется, что Саша на мгновение отпустил все и позволил себе чувствовать. Чувствовать мелодию, ритм, реакцию своего тела на это.              Глаза Беклемишев распахивает резко, и Варя не сразу это понимает. В следующее мгновение Саша уже спешит к ней, пробивается через толпу танцующих. В глазах — огонь, на губах — ласковая ухмылка.             — Кто пришел, — он останавливается совсем близко от нее. Так, что его горячее дыхание опаляет ее нос и порозовевшие щеки.       — Я думал, тебя не будет.              — Пришла, — она пожимает плечами, растягивая губы в легкой улыбке, а глаза смущенно отводит.              Саша это, конечно, замечает и протягивает руку к ее лицу. Его касание легкое, практически невесомое, но Варя все равно вся покрывается мурашками, невольно утыкается взглядом в него. Он трогательно ей улыбается, даже как-то сочувственно — мол, не переживай, мы же в этом вдвоем.              — Ты красивая.              Неловкий смешок слетает с ее обкусанных губ, а его кисть двигается дальше, к ее уху и сережке в нем. Он заправляет ее волнистую от кос прядь за ухо — Варя кожей чувствует шершавость его пальцев.              — Спасибо, — негромко благодарит она. — Снял галстук?              Она обращает внимание на то, что обычно повязанной на запястье красной тряпки нет. На самом деле, это все не важно — но ей ужасно хотелось что-то сказать.              — Снял, — его глаза как-то блестят странно, но эти мысли выбиваются сразу же, как только его пальцы снова начинают свое движенье.              Эмоции захлестывают ее с головой. Кажется, что концентрация всех чувств вдруг собралась в одном месте — на кончиках Сашкиных пальцев. Ее сердце тянется к каждому его прикосновению, жаждет ласки, просит.              Между ними — та невидимая связь, о которой пишут стихи с громкими названиями, то, о чем маленькая Варя писала в своей тетрадке, окрещенной личным дневником, что загадывала на каждый день рождения, о чем приятельницы во дворе трещали без умолку.              Он берет ее за руки. Варя не решается даже дернуться, лишь бы не спугнуть его порыв, только крепче своими пальцами обхватывает его. Кажется, что внутри все безнадежно горит, сгорает, утягивает ее последние опасения. Больше не страшно.              — Там медленный танец включили, — сипло произносит Варя, когда первый звук доносится до ушей.              Он оборачивается: на танцплощадке толпа заметно поредела, все девочки разошлись по углам, ожидая заветного приглашения, мальчики стояли поодаль от них и тоже, казалось, чего-то ждали.                           Песня играет тише, чем предыдущие хиты семидесятых, оттого и воспринимается интимнее как-то. Варя с надеждой глядит на Сашу: на медленный танец ее никогда не приглашали, но ведь хочется.              Она помнит дискотеки в прошлых лагерях. Там все девчонки ездили красивые, как на подбор, — все стройные, накрашенные, в дорогих платьях и накрахмаленных юбках — поэтому на нее, простую Варьку Леонову и не смотрели. Да и сейчас, в свои пятнадцать, она без лукавства думает, что симпатичнее, чем была год или два назад. Ей всегда приходилось сидеть на лавочке в углу и ждать, пока снова включат что-то веселое и заводное. Многие знакомые ребята называли медляки унылым воем собак, но Леонова подозревала, что это они говорят потому, что их никто не приглашал — ни на классический, ни на белый танец.       Но в этот раз все по-другому. Особенно.       — Потанцуем?              Ей хочется громко смеяться, до боли в животе, когда руки Саши опускаются на ее тонкую талию. Она аккуратно ладошками упирается в его плечи и старается не краснеть под внимательным взглядом.              Он ей улыбается и чуть давит на себя. Потому что расстояние между ними какое-то непозволительно большое — Варя это понимает. И, набрав в грудь побольше воздуха, как перед прыжком в бездну, пододвигается чуть ли не вплотную — так, что глаз не видно, остается только положить голову на плечо.              И прикрыть в блаженстве глаза.              Легкие покачивания в такт, должно быть, выглядят нелепо. Но ведь смысл не в движениях, он — в чувствах. Он где-то там глубоко, в грудной клетке под графом «Осторожно! Хрупкое!». Пока оно там есть, ничего другого не надо.       Варя совсем ни о чем не думает, когда он шепчет слова песни так близко, словно ей на ухо. Варя не думает, когда чуть отстраняется, только чтобы сократить последние сантиметры между ними.              Варя определенно точно не думает, когда накрывает его сухие губы своими. 

***

      Ноги — в кровь, душа — в небесах.              Варя, наверное, никогда не чувствовала себя счастливее. Как будто все мелкие поводы для радости собрались в один большой, и теперь она вот-вот лопнет от их концентрации! Она не идет — плывет по пути к корпусу. Валя рядом о чем-то говорит, но Варе, честно, было не до этого.             — Классная дискотека, да? — подруга тоже кажется энергичнее, чем обычно.       Варя кивает ей совсем слабо от неимения сил:              — Очень.              — Ну вот, а ты идти не хотела, — Милованова хихикает и толкает ее в плечо, снося Варю, еле идущую на негнущихся ногах. — Ой, подруга, да ты совсем устала.               — Мгм.              На улице заметно теплее, чем несколько предыдущих вечеров — Варя удовлетворенно улыбается собственным размышлениям. Да и запах на улице тоже стоит удивительный: пахнет лесом и летним вечером. Солнце уже, конечно, давно зашло, но хуже даже и не стало. Леонова отправляет подругу спать, а сама решает посидеть еще немного перед корпусом — вожатым все равно сейчас не до этого.              Так странно. Варина жизнь пятнадцать лет текла по одному сценарию: учеба, занятия, прогулки по улицам рядом с домом в одиночестве, октябрята, потом пионеры, а сейчас — комсомолы. А тут за прошедшую неделю с малым столько событий! И подругу себе нашла, Вальку. А она-то не абы кто — звеньевая! И слушать умеет, и подшучивать, и подбадривать. Они друг друга правда хорошо понимают — не с полуслова, конечно, но тоже неплохо. Варя уже не в первый раз ловит себя на мысли, что Миловановой хочется рассказать все, о чем душа живет: про любимые песни, платья, про мальчиков и девочек, секреты. Жаль только, что Валя не одобряет Сашу. Она делится с подругой этим новым чувством, которое вдруг посетило ее в «Буревестнике», а Валька искреннее за нее радуется и говорит, что тоже так хотела бы, — однако, Варя где-то на подсознательном уровне знает: Вале так и хочется поспорить с ее выбором. Нос не воротит, но видно же, что он ей не нравится. Варя стесняется спросить, что у них там случилось, предпочитая жить в неведении.              Слово «пионерлагерь» вдруг приобретает в сознании Леоновой новые краски. Если бы к ней приехали родители и спросили каково тут, Варя бы не нашла слов, чтобы описать это правильно. И дети обливаются водой, и плакаты всякие советские рисуют, и песни поют, вон, даже в футбол гоняют — выбирай не хочу! Веселья хватит на всех. Тут все искренние, настоящие, живые. Смеются просто потому, что хотят; устраивают игры просто так! Даже вожатый младших отрядов, Игорь Саныч, может подойти и по голове тебя потрепать — Варя если раньше и удивлялась, то сейчас всякое удивление сошло на нет. Тут красиво — природа такая сельская, самая близкая к душе. Без выхлопных газов и прочей фигни, про которую на уроках природоведения говорили. Тут никому не интересна твоя обычная жизнь: все живут этой маленькой, трехнедельной, лагерной. Если бы у Вари были какие-то крутые истории из Куйбышева, она, может быть, и расстроилась бы этому факту. Но здесь в разы интереснее! Здесь, ей кажется, она себя отпустила, позволила хихикать, обсуждать, злиться, радоваться, влюбляться! Это ни за что не сравниться с ее привычным режимом.              Приближающиеся шаги, что громко раздаются в ночной тиши, вытягивают ее из пучины мыслей. Варя испуганно думает, что это, наверное, вожатые или, не дай бог, Свистуха. Она ей голову точно открутит!              Леонова быстро поднимается со скамьи и идет по плохо протоптанной тропинке глубже в лес, чтобы за деревом спрятаться успеть. Шагает на цыпочках, стараясь издавать как можно меньше шума, и периодически оглядывается — нет ли там кого.              Пара каких-то людей действительно проходят — Варя не видит кто это, потому что далеко отошла. Опасность вроде миновала, но в груди все равно какая-то тревожность. Беспокойство. От этого руки немного потеют.              Варя садится на землю, прислонившись спиной к дереву, чувствуя позвонками каждую неровность коры, а мокрые ладошки кладет на колени и вытирает об юбку. Так делать нельзя, но кто ей сейчас лекцию будет читать?              Справа раздается какое-то противное причмокивание. Варя инстинктивно поворачивает голову: какая-то, судя по длинным волосам, девочка протягивает руку, обнажив предплечье, а кто-то второй над ней склонился. Как будто целует, но… Так же не делают. Кто будет целовать предплечье, если можно поцеловать губы, например, или щеку?              Леонова прищуривается, чтобы разглядеть получше. И все так же! Только в незнакомой девочке Варя узнает Любу из третьего отряда — у нее глаза закрыты, а сидит в какой-то совершенно расслабленной позе, как будто пьяная и при том сильно. Причмокивания продолжают резать по ушам.              Варя собирается встать и оставить этих двоих в покое, потому что это не ее дело.              Ветка под ногами предательски хрустит, выдавая с потрохами ее в ненадежном, на деле, укрытии. Второй человек слишком резко и неестественно поворачивается на нее, отрываясь от этого странного занятия.              Варю пронзает новая волна ужаса. Она застывает в оцепенении.              Это, черт возьми, Саша.              Саша склонился над Любой и что-то делал с ее рукой. Первая мысль — предал. Значит, как за ручку ходить и предлагать стать его партнершей, так это пожалуйста, а руки целовать к другим ходит? Но эта мысль быстро сменяется другой, в разы страшнее.              У Саши на лице кровь. Течет изо рта, по губам, по подбородку, капли падают на траву. Сашины глаза не прекрасны, ни на толику не похожи на его голубые — они черные, зрачки расширенные, и блеск в них какой-то жуткий, пугающий. Саша смотрит так, как будто не узнает, как будто перед взглядом некая пелена.              Люба все так же век не открывает, не шевелится, кажется, что даже не дышит.              «Он, что, убил ее?!» — со скоростью километр в миллисекунду проносится в подкошенном разуме Леоновой, пока она продолжает следить за этой картиной, как из фильма ужасов.              Саша хищно ей улыбается. Как животное, как зверь, не как человек. Он вообще сейчас на человека не похож! Это не может быть тот Саша, который полчаса назад танцевал с ней под «Клен»! Может, она уже с ума сошла? Может, она выключилась где-то на скамье и все это лишь плод ее взбудораженной фантазии? Это нереально! Это сон! Она бредит. Она точно бредит.              Страх мешается с испугом, отрицанием и отчаянием. Она боится подняться и уйти, убежать. Она всхлипывает от всех эмоций, что разом взяли над ней верх, и тут же прикрывает рот ладошкой.              Молчи. Молчать. Надо молчать.              Саша меняется в лице. Саша наклоняет голову, как собака, которая признала своего хозяина. У него с лица медленно сползает этот жуткий оскал, а во взгляде сквозит что-то мягкое — оно совсем не похоже на его глаза еще минуту назад.              Варя делает вдох. Набирается смелости. Обещает себе, что это скоро все закончится, хотя от нее это никак не зависит. Варя храбрится.              Варя резко поднимается и мгновенно разгоняется на бег. В голове одна мысль — бежать. Бежать как можно быстрее, чтобы успеть добраться до палаты. Закрыться, спрятаться. Саша ее окликает где-то сзади, но Варя не оборачивается. Варя не повернется. Варя добежит и ляжет спать, чтобы это все закончилось. Еще чуть-чуть и она снова вернется в сказочный «Буревестник».              Виднеется корпус. Леонова забегает во внутрь, пролетает вверх по лестнице, вбегает в палату, закрывает дверь и облокачивается. Сердце стучит где-то в висках. Она жадно ртом глотает воздух, что выбился из легких от бега.              В палате все спят: никто не реагирует на ее приход. Варя шагает на кровать, постоянно оглядываясь. Руками проводит по щекам, вытирая соленые слезы. Кажется, что ее ночной кошмар где-то здесь, следит, ждет, чтобы напасть. Неприятные мурашки бегут по спине и плечам. Варя садится на койку, сразу поднимает и ноги — вдруг он прячется под кроватью?! Замечает рану на колене — ободрала о какое-то дерево, пока бежала. Бежала неаккуратно и сломя голову, лишь бы ее не поймали. Лишь бы не стать жертвой!       Ссадина больно щиплет, но Варя к Валентину Сергеевичу не пойдет, дождется утра. Она не раздевается, ложится в своем дискотечном костюме. На подбородок натягивает одеяло, словно это могло бы ее спасти, и крепко-крепко зажмуривается. Просит непонятно у кого, чтобы это все кончилось.             В палате раздаются шорохи. Она глаз не открывает — пусть думают, что она тоже спит. Ей кажется, что кто-то ее трогает.              Она полночи еще проводит в сознании — дергается от каждого звука. Мысли снуют, мешают спать, мешают забыться. Сердце все еще отдает бешеный ритм.              Ближе к рассвету организм отключается от усталости и пережитых эмоций.