Со слов мистера Малфоя записано верно

Стать другом Гарри Поттера хотел, пожалуй, каждый адекватный маг в нашей стране. И каждый второй — за ее пределами. Я об этом не мечтал и даже никогда не думал, что это возможно. Ни до войны в школе, ни после победы над Темным Лордом. В Хогвартсе у нас сложились натянутые отношения с самого начала, еще на лестнице, ведущей в Большой зал. Ему, видите ли, не понравилось мое отношение к его другу. Ради справедливости стоит отметить, что Уизли был его другом на пару часов дольше, чем я — его врагом. Это вполне в стиле Поттера: делить мир на черное и белое. Либо друг, либо враг; либо хороший, либо плохой; либо любить, либо ненавидеть. Только спустя много лет до него, наконец, дошло, что мир — не монохромная гравюра, а цветная колдография, где кроме тысячи оттенков серого существуют еще и другие цвета. Несмотря на всю нашу богатую враждой и обоюдной ненавистью предысторию, мы все-таки стали друзьями. И я был, пожалуй, единственным, кто не осудил его после того, как Вега Лестрейндж уничтожила его репутацию. Хотя, чувство, что все это добром не кончится, преследовало меня все это время, ведь я хорошо знал и мать, и отца этого «прекрасного дитя». И тому ангелу, которого она из себя строила, было просто невозможно появиться на свет от союза двух совершенно свихнувшихся фанатиков. Но, думаю, стоит начать историю с самого начала, иначе у вас может сложиться предвзятое отношение к тому, что происходит сейчас. И начать придется с того момента, как двадцать два года назад Мальчик-который-выжил, наконец, окончательно и бесповоротно отправил на вечный покой одного из самых сильнейших магов столетия.

***

Полуразрушенный Хогвартс, скажу я вам, зрелище не для слабонервных. Мы с родителями ретировались в первый же удобный момент. Но в моей памяти навсегда остались удушливый запах гари; лезущая в глаза трупная пыль больших зубцов Астрономической башни; вид вывернутых наизнанку кишок лестничных пролетов; звуки квохчущих портретов, в ужасе заламывающих нарисованные руки, сетуя на то, что их рамы развалились, а холсты прожжены заклинаниями. Как ни странно, людей я почти не помню. Все бледные лица, окровавленные конечности, разорванные мантии слились в одно сплошное месиво боли, смешанной с облегчением. Мне хотелось быстрее бежать оттуда, чтобы не видеть взглядов и не оставлять в памяти то брезгливое презрение, победоносный восторг превосходства, унизительную жалость и мертвенное безразличие, сквозящее в них. Так мы и сделали. Мэнор встретил нас бездушной молчаливостью, режущей слух и давящей на психику. Все умерло: надежды, уверенность в будущем. И эта тишина была лучшей погребальной музыкой для нашей семьи. Мать обессиленно опустилась на колени и беззвучно заплакала. Отец присел прямо на пол рядом с ней. Я остался стоять в стороне, наблюдая за этой картиной и пытаясь предугадать, что ждет нас дальше. А дальше нас ждали камеры предварительного заключения Визенгамота, допросы, судебные слушания, невыносимая благосклонность и покровительственный тон присяжных, расчувствованных душещипательными речами Поттера. Унизительные расшаркивания со всеми, кто хоть как-то мог повлиять на ситуацию. Ожидание, молчание, скрежет зубов во время очередной моральной экзекуции. В августе мы снова всей семьей переступили порог фамильного замка, еще более истощенные и измотанные, чем несколько месяцев назад. Душащее молчание и сухая тишина теперь окончательно стали незримым надгробием на этом кладбище надежд и семейного счастья под названием Малфой-Мэнор. Каждую неделю к нам наведывался надзиратель Джонс, назначенный судом, чтобы контролировать наше благочестие. Не знаю, какую должность он занимал в Министерстве, но явно что-то среднее между психиатром и пыточным мастером. Первые его визиты проходили в холодной и напряженной атмосфере. Он вызывал каждого из нас в отдельную комнату и подолгу беседовал. Со мной, в основном, о планах на будущее: чем я хочу заниматься, планирую ли работать и намерен ли жениться. Никто не говорил нам о том, что эти индивидуальные беседы должны оставаться в тайне. Но мы ни разу не обсуждали их между собой. Будто это гнилые куски яблока, вырезанные и выброшенные в мусор. Большая часть нашего имущества была конфискована, и это не считая того, что счета в банках и так значительно похудели благодаря спонсорской помощи движению Пожирателей. Половина оставшихся денег ушла на умасливание тех, от кого зависело наше освобождение. Отец всегда говорил: ничто так хорошо не смазывает шестеренки власти, как маслянисто-золотой поток галеонов. Мы почти не разговаривали, сидели по своим комнатам и прожигали стены взглядом, бессмысленно листали книги, не понимая, что делать дальше и как наладить растрескавшуюся, как земля прерий, жизнь. Но в середине сентября что-то изменилось. Будто в Мэноре вместе с разожженными каминами занялся робким пламенем свет надежды. — Беллатриса в положении, — робко произнесла мама за ужином в общей гостиной. — В иной ситуации я бы предложил отправить сову с поздравлениями, но не уверен, что в данном случае это уместно, — слегка нахмурился отец. Дальше разговор потек как-то сам собой, неожиданно непринужденно и витиевато перетекая с темы на тему, как бывало в старые, еще довоенные времена. А я не без удивления переводил взгляды с одного родителя на другого и не мог понять, как так случилось, что новость о беременности маминой сестры послужила тем самым топором, разрубившим тяжелый невидимый купол мрачности и безмолвия, накрывавший Малфой-мэнор несколько месяцев. Может быть, зарождающаяся где-то сейчас жизнь дала моим родителям надежду на то, что и у нас все может наладиться? Может, мысль о том, что даже человеку, сделавшему столько зла, судьба дает шанс сделать что-то хорошее, подпитывала в них уверенность в завтрашнем дне? Не знаю. Но меня в тот момент гложила только одна мысль: какое будущее ждет этого ребенка? Что случится, когда он или она родится? Ведь все мы понимали, что участь его была незавидна. Мать — чудом выжившая преступница, осужденная на сотню пожизненных сроков, ненавидимая всем магическим миром и осыпаемая самыми ужасными проклятиями. Отец? В лучшем случае — такой же преступник, в худшем — мертвый темный волшебник, чье имя теперь не хотят произносить вслух не потому что боятся, а потому что желают стереть даже малейшую память о нем из своих мыслей и слов. Причем за этим столом все понимали, что второй вариант более вероятен. Тогда я не знал точно, откуда моей матери стало известно о беременности Беллатрисы, но через несколько дней уже вся магическая Британия гудела по этому поводу. Общество смаковало и перемалывало эту тему вдоль и поперек, придумывая невероятные и скабрезные подробности. Не дав шумихе утихнуть, подогревая всеобщий интерес к ситуации, а главное совершенно не обдумав последствия своих действий (впрочем, как и всегда), на сцену выступил мистер Поттер. Он будто благородный рыцарь на белом гиппогрифе появился на страницах «Ежедневного пророка» с обращением к Министерству магии с просьбой дать возможность готовящемуся появиться на свет ребенку жить и воспитываться в магическом мире, а не за его пределами. Как вы прекрасно знаете, в магическом обществе, к сожалению или к счастью, нет практики детских домов. Если ребенок-волшебник остается без родителей, всегда находятся родственники или друзья семьи, готовые приютить сироту. В противном случае (коих было за известную нам историю не больше полудюжины) его отправляли в магловский воспитательный дом, где о нем обычно благополучно заботились до одиннадцатилетия. В этот раз мою кузину или кузена ждала именно такая участь. Ведь в Азкабане, само собой, не было детской комнаты с колыбелями и заботливыми няньками. А доверить воспитание ребенка таким сомнительным, освобожденным «под честное слово» преступникам, как наша семья, казалось коллегии Визенгамота недопустимым. Что касается остальных «друзей и родственников» будущей мамочки, то никто не захотел иметь дело с ребенком с такой непотребной родословной. Через пару дней после официального резюме председателя Визенгамота господина Прута о том, что дитя осужденной миссис Лестрейндж сразу после рождения отправится в магловский приют Святой Агнессы под патронаж сквиба рода Дельфино, на первой странице воскресного номера «Ежедневного пророка» появилось интервью Мальчика-который-выжил-не-один-раз. Если не помните его, то можете порыться в архивах. Но в общих чертах там говорилось о том, что магическое общество само создает монстров, подобных Тому Реддлу, лишая их возможности с рождения находиться в той среде, к которой они принадлежат. С присущей только Поттеру скромностью и краткостью, он описал то, как тяжело ему было жить в доме своих родственников, не зная, что на самом деле он не никому не нужный отщепенец, а надежда и легенда магического мира. Говорил он и о том, что если бы маленький Реддл не был помещен в свое время в заведение, где его никто никогда не мог понять и принять, а был бы воспитан волшебниками, то, возможно, мы могли бы избежать двух самых кровопролитных войн последнего тысячелетия. Поттер призывал Министерство магии, волшебников всея Англии и самого Мерлина прислушаться и помочь еще неродившемуся малышу найти свое место в этом мире добрых волшебников. Конечно же, на него тут же обрушилась волна критики. Уже много лет спустя, от него самого я узнал, скольких трудов ему, подростку без оконченного образования, стоило добиться от взрослых, умудренных опытом людей, хотя бы выслушать его. Многие чиновники, не смотря на статус победителя Темного Лорда, относились к нему, как к глупому, инфантильному ребенку. Тогда я не особенно следил за ходом событий, меня интересовали вопросы поважнее. Я думал о том, куда податься, чем заняться и как жить дальше. Как себя вести в обществе, куда устроится на работу… Судьба ребенка Беллатрисы меня мало интересовала. Я скорее переживал, как бы не наделать своих. Не смотря на клеймо Пожирателя, почти сразу после освобождения из-под стражи, у меня завязалась романтическая переписка с некой Ирмой Падж, а потом — еще с двумя девушками. Ну, уж… Не судите меня строго. Я был горяч, красив и молод. Мне льстило внимание противоположного пола, и я пользовался всем своим обаянием, чтобы наверстать упущенное время, проведенные сначала под гнетом Его Темного Сиятельства (хорошенький оксюморончик, не правда ли?), затем под стражей и внимательным наблюдением Министерства. Девочка родилась в январе, и участь, уготованная ей мистером Прутом и его коллегами, не миновала, несмотря на все старания Поттера. Единственное, что успела сделать для дочери Беллатриса — дать ей имя. В лучших традициях Блэков, малышку нарекли именем звезды. Вега — самая яркая звезда созвездия Лиры. Говорят, оторвать ребенка от матери было практически невозможно, пришлось даже применить палочки, а потом еще и несколько недель накачивать тетушку успокоительными зельями. Вопреки всем ожиданиям, Вега родилась без змеиного носа, рогов или каких-либо других монструозных отклонений. Похожа была больше на Беллатрису, чем на Рудольфуса или Лорда. Казалось, что на этом история могла бы и закончиться. Девочку отправили в приют, жизнь магического общества продолжилась… Но… Однажды на пороге Малфой-мэнора появился Поттер. Если честно, я даже не сразу его узнал. За то время, что мы не виделись, он сильно изменился: отрастил волосы так, чтобы они прикрывали шрам на лбу; сменил подростковые очки на чудесное магловское изобретение, которое надевают прямо на глазное яблоко; наконец-то отрекся от растянутых свитеров и протертых джинсов в пользу стильного костюма-тройки и мантии с меховым воротником. Он будто наждачной бумагой пытался соскоблить с себя узнаваемый на каждом шагу образ Того Самого Поттера. Но, как говорится, обложку книге поменять легко, а вот содержимое — практически невозможно. За измененным фасадом по-прежнему скрывался мальчишка, суетливо ищущий справедливости, еще не понимающий, что ее никогда не было и не будет в этом мире. Он явно неуютно чувствовал себя в дорогом широком кресле, куда пригласил присесть его мой отец, не знал, куда деть руки, так как отказался от напитков и закусок, несколько раз порывался поправить несуществующие очки и говорил нарочито обдуманно и четко. Всей семьей мы приняли гостя в большой зале на первом этаже. Никакой торжественности или почтительных расшаркиваний. Простая прохладно-официальная беседа. Он пришел к моим родителям с просьбой взять на себя обязанности по воспитанию племянницы. Дав гостю выговориться, родители благосклонно и с подобающим уважением ответили, что готовы стать опекунами девочки. Думаю, они давно обсудили этот вопрос между собой, а возможно, и пытались добиться опекунства самостоятельно. Но, как вы понимаете, в этот раз тоже ничего не вышло. Дело дошло до суда, но и он постановил, что семейство Малфоев недостаточно благонадежно для такого ответственного дела, как воспитание ребенка. С тех пор я не видел Поттера и не интересовался делами Веги до миллениума. К тому времени мне удалось устроиться переводчиком в Отдел иностранных связей Министерства Магии. Спасибо отцу, который не давал расслабиться даже на каникулах, заставляя учить языки. Конечно, тогда, в детстве, я не понимал, зачем мне это, ведь можно воспользоваться одним из трех заклинаний перевода. Но оказалось, что в высших слоях магического общества и уж тем более в политических переговорах подобное считается моветоном. Да и спустя время я понял, что ни один из волшебных способов общения с иностранцами не дает такой свободы понимания, как реальное знание языка. Первое и самое распространенное в обывательской среде заклинание «Элафа Логос» часто используется на спортивных соревнованиях и при прослушивании публичных выступлений. Оно позволяет понимать говорящего, но не говорить с ним на одном языке. В принципе, все люди, участвующие в разговоре, могут применить это заклинание к себе. Но если их больше двух в одной комнате, магия может давать сбои. Второе позволяет и говорить, и понимать собеседника, но крайне неудобно в обиходе. «Катанотропсис» более совершенно, но требует постоянного повторения заклинания перед каждой своей фразой. С ним почти невозможно вести дискуссию, потому что на пятой минуте разговора у тебя уже начинает заплетаться язык от постоянного повторения одного и того же. Ну, а о «Графотропс» и говорить нечего. Оно предназначено только для письменной речи. Кстати говоря, первые полгода работы в Министерстве я только и делал, что повторял это заклинание. Моими первыми должностными обязанностями были именно переводы различных писем и документов. Если быть честным, я могу ответственно заявить, что мой карьерный рост — полностью моя заслуга, а не протекция семьи. Хотя родители, конечно, повлияли на меня в этом плане очень значительно. С пяти лет я учил французский и греческий языки, с десяти — китайский и испанский. Поэтому, когда на стол мне попалось письмо губернатора какой-то китайской провинции, написанное такими неразборчивыми размашистыми иероглифами, что Графотропс не справился и с половиной, я наскоро набросал перевод на отдельном листе и отнес своему начальнику. Этот случай помог моему переводу в соседний кабинет на должность узкоспециализирующегося переводчика. Пришлось немного подтянуть разговорный китайский, и уже через несколько месяцев я был назначен в сопровождение китайской принцессе, изъявившей желание встретить наступающий 2000 год в Лондоне. Любимая младшая дочь одного из трех гуань ци (у них там вместо одного Министра Магии целых три) решила, что это будет невероятно интересное приключение. Поселили Ксу Тинг в пригородной гостинице самого высокого ранга и приставили двоих переводчиков и четырех авроров, работающих посменно (один переводчик и двое телохранителей соответственно). Путешествовала она инкогнито и вместо положенной по китайскому этикету свиты в сорок четыре человека привезла с собой лишь двоих хмурого вида самураев и очень разговорчивую подружку. Вот тут-то судьба второй раз свела нас с Поттером. Он как раз и был одним из авроров, охраняющих принцессу в компании со мной. Первое время мы преувеличенно вежливо раскланивались в начале и в конце смены, не говоря ни слова в течение дня. Нам просто не о чем было говорить. Мы всегда жили в разных мирах с разными ценностями и взглядами. Но однажды вечером я засиделся в обществе девушек, обучая их игре в магические карты, а спустившись в холл гостиницы, решил пропустить бокальчик огневиски в местном баре. Голова моя была занята решением трудной логической задачки: кого из девушек будет охмурить легче, безопаснее и выгоднее? Внешне мне больше нравилась Тинг. В ней были намешаны крови разных наций, и результат оказался поразительно гармоничным. Но стоило ли рисковать собственной свободой и работой ради интрижки с принцессой? Вряд ли папаша из страны с очень строгими семейными ценностями будет рад, узнав, что его дочь угощали здесь не только вкуснейшими стейками, разговорами и прогулками, но и другими, более интимными развлечениями. Исход такой интрижки мог быть не особо благополучен для меня. В первом случае, дабы избежать скандала и ссоры (как межличностной, так и на уровне государства), пришлось бы жениться. А этого мне крайне не хотелось делать в ближайшие лет пять, а то и десять. Однако положение зятя одного из гуань ци могло оказаться вполне уютным местечком. С чистой совестью и никому неизвестным прошлым начать новую жизнь в другой стране… Это ли не удача? Во втором случае, если я или Тинг от брака откажутся, а ситуация станет известна, меня быстренько попрут с работы. И это будет уже точно волчий билет, учитывая всю историю нашей семьи. Найти новое, хоть сколько-нибудь приличное место будет практически невозможно. С Мо — подружкой принцессы — могло бы быть все попроще. Но я почти ничего о ней не знал. Может, ее отец какой-нибудь якудза или самурай. И лишиться головы за излишне похотливый член тоже не хотелось бы. Как раз размышляя о том, как тактичнее разузнать о семье девушки, я допивал свой бокал огневиски. И вдруг услышал справа хриплый и еле связный голос: «Мы никогда этого не узнаем». С трудом сдержав удивление, я развернулся к пьянчужке, который будто прочитал мои мысли. Он сидел ко мне полубоком, уткнувшись в свой, явно не первый за сегодня, стакан. Подобные случаи совпадений в магическом мире встречаются хоть и чаще, чем в магловском, но тоже являются не самым повседневным делом. — Что вы сказали? — как можно более спокойно и уважительно спросил я. — Я говорю, мы никогда не узнаем, как было бы, если бы ничего этого не было, — заплетающимся языком попытался объяснить мне Гарри Поттер. В этот раз мне уже не удалось сдержаться. Брови медленно поползли вверх. — Поттер? — Малфой, — он насмешливо отсалютовал мне бокалом и осушил его залпом. Махнул бармену с просьбой повторить и развернулся, явно намереваясь продолжить разговор. Мне не особо этого хотелось, но удовольствие понаблюдать за хмельным героем всея Англии пересилило. — О чем это ты? — Мы никогда не узнаем, было бы лучше, если бы Беллатриса погибла тогда. При битве за Хогвартс. Не родила бы ребенка… — Кому от этого было бы лучше? — меня искренне заинтересовало то, что спустя два года после рождения моей кузины Поттер все еще занят этим вопросом. — Мне… Наверное. Я бы уже женился. — Какая связь? — Джинни категорически против моих попыток спасти девочку из приюта. Вчера на вопрос, будет ли она моей женой, Джинни сказала: «Только после того, как ты забудешь о существовании Веги Лестрейндж». Но я не могу ставить свое счастье выше счастья другого человека. Вот скажи, Малфой, у тебя же это всегда отлично получалось, как ты это делаешь? — Думаю в первую очередь о себе. А другие пусть занимаются тем же. И тогда всем будет хорошо. — Но так неправильно. Разве мир будет лучше, если каждый будет думать только о себе и своем благополучии? — Только в этом случае он и будет идеален. Сам подумай. Если каждый будет любить исключительно себя и заботиться о себе, то всем достанется поровну. Но всегда найдутся кретины вроде тебя, желающие насильно осчастливить окружающих, тем самым обделяя себя. В итоге, во-первых, тебе достается меньше счастья; во-вторых, кому-то достается больше этого самого счастья; в-третьих, будут и те, кто станет завидовать вторым и вопрошать: а почему не мне? Вот и корень всех проблем всех времен и народов. — Ты не прав, — допивая еще один стакан, все более заплетающимся языком произнес Поттер. — Или прав. Я уже ничего не понимаю. Через пару секунд он чуть не упал со стула. — Сэр, — бармен забрал из ослабевшей руки моего собеседника бокал и обратился ко мне. — Вы знаете, где он живет? — К счастью, нет, — я уже было собрался уйти, но метрдотель преградил мне путь. — Вы не могли бы забрать своего друга с собой? — Мы не друзья, — коротко бросил я и попытался обойти служащего. — Бар скоро закрывается, и я вынужден буду отправить его на улицу. Ночи нынче холодные… — Делайте что хотите. — Но, сэр… — Вот же драконье дерьмо! — И я вопреки только что произнесенной проповеди о том, что заботиться и осчастливливать ближнего своего — не самое продуктивное занятие, вернулся к стойке бара. — Ну и что с тобой делать? Поттер промычал что-то невнятное. Трансгрессировать с напарником в таком состоянии — дело рискованное. И не только тем, что не все части тела попутчика могут оказаться на месте по прибытии, но и тем, что место прибытия скорее всего тут же примет на себя водопад из содержимого желудка подвыпившего напарника. Вариант с каминной сетью тоже отметался по причине того, что Поттер сейчас не в состоянии произнести не то что место назначения, но и собственное имя. Оставался только «Ночной рыцарь». Не без труда затащив тушу магического героя в автобус, я произнес адрес Малфой-Мэнора.

***

— Спасибо за антипохмельное, — смущенно произнес Поттер, спускаясь в обеденный зал на следующее утро. — Твой домовик принес мне его, как только я разлепил глаза. — Пожалуйста, — я не оторвался от газеты, но краем глаза осмотрел гостя. Зеленый с золотыми полосками халат, который я велел Тилли отнести в гостевую спальню, был ему маловат в груди, очерчивая накаченный торс. И, конечно же, шел к его глазам. От таких рельефов девчонки всегда сходят с ума. Пресс кубиками, бицепсы играют мышцами, даже пальцы на ногах — и те пышут желанием доказать, что они сильнее всех на свете, и могут побороться брутальностью с пивными животиками офисных крысят. Я тоже когда-то пытался качаться, но потом понял, что мой шарм вовсе не в том, и бросил это занятие. Вместо линз на нем снова красовались круглые очки, а волосы после утреннего душа были взъерошены и открывали пресловутый шрам. — Не напомнишь, что было вчера? — присаживаясь в кресло напротив, Поттер попытался завести светский разговор. Я по-прежнему делал вид, что увлеченно читаю статью где-то в середине газеты. — Ничего особенного. Ты нажрался вусмерть, и метрдотель грозился выкинуть тебя на улицу. Пришлось мне тебя тащить сюда. Надеюсь, этим я не оскорбил твои чувства? Он поежился, явно вспоминая не самые приятные часы, проведенные в нашем фамильном замке. — Спасибо, ты меня очень выручил. Явись я в таком виде к Джинни… Вот черт! Джинни! Она же там наверняка подняла панику из-за того, что я не ночевал дома. — Наверняка, — я немного помолчал, растягивая драматическую паузу. — Подняла бы, если бы я не отправил сову с письмом. — И что ты ей написал? Наш разговор походил на обычную беседу старых знакомых, которые пропускают пару стаканчиков по пятницам, ездят друг к другу на барбекю по выходным, а в отпуске гоняют в любительский квиддич. Мы никогда не были и не могли быть такими друзьями. Я никогда не был на барбекю. Поттер никогда не совершал «паломничество» по светским раутам. Но все же мы говорили спокойно и почти по-дружески. — Что-то вроде «Некий Гарри Поттер в целях безопасности вынужден сегодняшнюю ночь провести вне дома. По его просьбе уведомляю вас об этом. Начальник смены Д.М.» — Ну вот. Мы еще не поженились, а я уже вру о том, где был ночью, — Поттер стукнул по подлокотнику и схватился за голову. — Во-первых, не ты, а я. Во-вторых, где ты тут увидел хоть слово лжи? В целях безопасности? Вряд ли безопасно было возвращаться в таком виде домой. И дело даже не только в семейных разборках, но и в твоем несостоянии даже произнести свой адрес. То, что ты не просил меня уведомлять? Ну, будем считать, что я предугадал твои желания. Начальником смены переводчиков я являюсь даже по документам. Могу показать, если надо. В-третьих, правда — это понятие очень растяжимое. Не всегда надо врать и придумывать, чтобы ввести человека в заблуждение. Иногда вполне достаточно сказать лишь часть правды. И в-четвертых, кому стало бы лучше от того, что ты остался бы валяться там на улице возле отеля? Иногда вас сложно понять. Вот, кажется, вы всегда хотите, чтобы окружающие поступали хорошо. Я поступил. Хотя лично мне от этого никаких выгод не было. Но вместо «спасибо» получаю недовольную мину. — Я уже поблагодарил тебя, и еще раз могу, мне несложно. Твоя проблема в том, что за любую услугу или хороший, как ты говоришь, поступок, тебе нужна отдача, выгода. Это уже не добро, а бизнес. — Вся жизнь — бизнес. Каждое действие, решение, даже мысль — это сделка. С судьбой, с совестью, с окружающими людьми. — В твоей картине мира — возможно. Но не в моей. — Чем же отличается жизнь Великого Гарри Поттера от жизни ничтожного Малфоя? Тем, что я свободно встречаюсь с девушками, и они готовы меня принимать со всеми моими недостатками, даже зная, что на моих репутации и предплечье пятна, которые не смоешь никакими пятновыводительными заклинаниями и зельями? А твоя дама сердца ставит тебе условие, в котором ты должен пожертвовать либо своими принципами, либо своими чувствами? — Заткнись, Малфой. Я уже жалею, что рассказал тебе об этом, — он встал и направился к двери. — Где у тебя тут камин, подключенный к сети? Погостил и хватит. — Ты в таком виде собрался домой? Я понимаю, что, скорее всего, твоя честная башка так или иначе выложит благоверной все, что произошло вчера и где тебя угощали антипохмельным. Но, может, все-таки вернешь мне мой халат для приличия? — А моя одежда? Утром ее не было. — Тилли должна была постирать и высушить, — домовиха появилась по щелчку моих пальцев. — Накрой на стол и отнеси одежду нашего гостя наверх. Она только послушно кивнула и с тихим хлопком испарилась. Поттер молча направился к лестнице. — Ты мой должник, — полетело ему вслед. — Надеюсь, это не выйдет мне боком. Думаю, наша дружба началась именно с этой фразы. И на протяжении многих лет ни я, ни он никогда бы не признались ни себе, ни кому-либо постороннему, что у нас настолько близкие и доверительные отношения. Мы всегда пикировались и делали вид, что не перевариваем друг друга. Однако в сложные моменты он присылал мне сову с письмом: «Начальнику смены Д.М. от Гарри Поттера, заявление. Я в заднице». Если же мне нужна была услуга или помощь, содержание моего послания было примерно таким: «Тебе сегодня не с кем напиться? Составлю компанию». Когда он второй раз спустился в гостиную, я уже сидел за столом, накрытым на двоих. — Между прочим, ты обломал прекрасную ночь с одной горячей ведьмочкой. Так что придется составить мне компанию, — сделал я приглашающий жест. Поттер угрюмо посмотрел на меня исподлобья, пригладил топорщащуюся челку и сел за стол. Какое-то время мы тщательно пережевывали омлет с овощами и беконом. Потом он не выдержал и спросил: — Ты же вроде подбиваешь клинья к китаянкам? Что за горячую штучку я спугнул своим присутствием? — Лану Пруэтт из отдела магической фармацевтики, — с удовольствием произнес я, предвкушая удивление на лице собеседника. Девушка эта слыла целомудренной недотрогой и ни с кем не встречалась. Была известна во всем Министерстве как самая красивая девственница на континенте. Но, то ли Поттер не был в курсе министерских закулисных сплетен, то ли очень хорошо держал мину. — А что касается китаянок… Я пока не решил, стоит ли оно того. — А мистер и миссис Малфой не могут составить тебе компанию в это трагическое утро? — Они уже неделю где-то в Каире, на аукционе только что выкопанных ценностей, — кофе был горячим и сладким, беседа — не особо увлекательна, но все же лучше одиночества и молчания. — У вас есть на это деньги? — У нас есть для этого связи. Поттер отложил вилку и тоже взял в руки чашку, откинувшись на спинку стула. — Так что там с Вегой? — поинтересовался я. — Прошло уже столько времени, неужели ты до сих пор пытаешься ее осчастливить? — После рождения девочки я решил, что уже ничего не смогу сделать. Пару месяцев еще пытался оббивать пороги и говорить с разными чиновниками. Но даже Кингсли ко мне не прислушался, хотя я всегда считал его очень гуманным волшебником. Вообще, эта история с Вегой помогла мне столкнуться с жестокой реальностью даже серьезнее, чем вся война вместе взятая. Тогда все было понятно. Пожиратели плохие, все остальные либо нейтральные, либо хорошие. И даже не очень благородные поступки, совершенные ради общего дела борьбы с Темным Лордом, казались правильными. Игра стоила свеч. Но когда в мирное время я бьюсь головой о каменные стены, и никто из моих близких меня не поддерживает… Вот это оказалось для меня тяжелее всего. Даже Молли, которую я всегда считал самым добросердечным и заботливым человеком на планете, сказала мне: «Милый Гарри, если бы эта девочка была дочерью других родителей, я бы не раздумывая взяла ее к себе и вырастила, как собственного ребенка. Но дочь Пожирателей… Тем более Лестрейндж… Нет, милый, не проси меня идти на это. Слишком многих родных и близких людей я потеряла на этой войне, чтобы каждый день видеть ее в своем доме и пытаться относиться лучше, чем с ненавистью. Я знаю, что малышка ни в чем не виновата, но никогда я не смогу забыть того, что сделали ее родители». — Ее можно понять. — Да, наверное. Но я не понимаю. Для меня это все слишком личное. Я потерял на этой войне не меньше. Иногда мне кажется, что я сам не до конца понимаю и представляю, чего на самом деле меня лишил Волдеморт. Какой бы сердобольной ни была Молли, она все-таки не моя мать. А Артур — не мой отец, хотя в последнее время очень старается им быть. Люпин, Сириус — это, как мне кажется, самые страшные потери в моей жизни. Не представляю, что может быть больнее, чем видеть их смерть. Я не простил тех, кто это сделал. Я ненавижу Пожирателей не меньше, а может, и вдвое больше, чем раньше. Потому что каждые выходные вижу Тедди, который еще не понимает, но уже совсем скоро поймет, что такое жить без родителей. Андромеда — хорошая женщина. Она, в отличие от моих дяди и тети, боготворит и обожает мальчишку. Ты бы видел, как он цепляется за ее руку, делая первые шаги, и не отпускает от себя ни на шаг во время обеда. Но она не сможет дать ему то, что могли бы дать Тонкс и Римус. Как не смогла дать достаточно бабушка Невилла. Вот только я также понимаю, что Вега не виновата в деянии своих родителей. И какими бы они ни были чудовищами, малышка не заслуживает такого к себе отношения. И моя уверенность в том, что именно отношение общества во многом делает из людей чудовищ, крепнет день ото дня. Если бы была такая возможность, я бы сам взял ее на воспитание. Но Визенгамот против. Отец-одиночка, не имевший опыта с маленькими детьми, считается ненадежным вариантом. Это чертов замкнутый круг. Мать в тюрьме и не может воспитывать дочь. Тем, кто готов ее взять, суд отказывает в такой возможности. А тот, кому благоволит суд, сам не желает брать на себя эту ношу. Кстати, что ты знаешь о Беллатрисе? О том, что с ней сейчас? — Ничего особенного. Мама, кажется, переписывается с ней. После того, как дементоры перестали охранять Азкабан, правила там значительно смягчились. — Месяц назад я был у нее, — ловя мой удивленный взгляд, он слегка ухмыльнулся. — К ней же никого не пускают. Даже родственников. — У меня, как у героя войны и аврора, есть свои привилегии. Но, если честно, это было просто стечение обстоятельств. Так вот, мне показалось, что это совершенно другой человек. И, зная характер твоей тетки, я руку даю на отсечение, что она не притворяется. — И что же в ней изменилось? И вообще, зачем ты таскался в Азкабан? — Таскался по работе. Брал показания у одного тамошнего завсегдатая. А к Беллатрисе попал случайно. Перепутал поворот и оказался у ее камеры. Я даже не сразу ее узнал. Помнишь, какой бешеной фурией она была? Помнишь, каким нездоровым, лихорадочным блеском были наполнены ее глаза? Помнишь, какое удовольствие она получала от боли и страха окружающих? Будь то союзники или противники? Я помню все это, а еще помню ее на суде. Как она извивалась и проклинала всех, как пыталась вырваться из оков кресла, хотя прекрасно знала, что это невозможно. Мне было противно и немного страшно смотреть на нее. Мне хотелось собственными руками придушить убийцу крестного. А она не боялась. Она не чувствовала себя виновной. Она шипела, как прижатая к земле кобра. Она закидывала голову и смеялась своим обвинителям в лицо, пророча третье пришествие Темного Лорда. Я помню ее во время беременности. Долго добивался этого свидания, перед тем, как начать свою кампанию по, как ты это назвал, «осчастливливанию малышки». Тогда глаза ее все еще блестели плохо сдерживаемой ненавистью, говорила она сквозь зубы, но уже не сыпала проклятьями, а просила помочь. Говорила, что никого, кроме меня, общество и Министерство не послушает, что я — единственный человек, который сможет добиться того, чтобы ей оставили ребенка. Или хотя бы дали возможность видеться с ним. Но она оказалась не права. Даже моего статуса не хватило, чтобы сделать невозможное. Ты знаешь, что после того, как у нее забрали дочь, Беллатриса пыталась покончить с собой? — Нет, — это известие, без преувеличения, повергло меня в шок. Беллатриса, которую я знал, любила себя и свою жизнь больше всего на свете. Мне кажется, даже больше, чем своего повелителя. — Откуда тебе это известно? — Один из тех, кто нашел ее, повешенную на обрывках собственного платья, — мой давний знакомый еще со времен Ордена. Он подоспел вовремя, для реанимации даже не понадобились заклинания. После этого инцидента она почти перестала говорить, замкнулась в себе и отказывалась от еды. И вот случай привел меня к решетке, за которой сидела исхудавшая, мертвенно-бледная, но зато вполне спокойная и рассудительная Беллатриса Лестрейндж. Она услышала шаги и развернулась. Глаза потухшие и безжизненные, голос бесцветный и отрешенный. «Здравствуйте, мистер Поттер». Ты не представляешь, как было странно слышать от нее такое вежливое и спокойное обращение. И я растерялся. Как мне называть ее? Миссис Лестрейндж? Но я никогда не называл ее так. Ни в лицо, ни про себя. Она всегда была просто Беллатрисой. Она как монстр или животное, у которого нет фамилии, лишь прозвище — Полифем, Микэнэко, Гуль… А теперь она будто обрела человеческое лицо. И от этой перемены стало одновременно и страшно, и радостно. Оказалось, что не все потеряно для таких, как она. Не знаю, сколько времени мы смотрели друг на друга, пытаясь разглядеть за масками спокойствия истинные чувства. Наконец она спросила: «Вы по делу или просто поглазеть?» «Как вы тут?» «Как в тюрьме» — она невесело улыбнулась. И это был не оскал, не насмешка и даже не злорадная ухмылка. Это была просто грустная улыбка. Мы немного поговорили о том, как отличается нынешнее содержание заключенных от того, когда Беллатриса была тут в прошлый раз. И эта беседа была словно светские расшаркивания на краю пропасти. Мы оба понимали, что хотим поговорить совсем о другом. Первой решилась она. «Вы видели ее, мистер Поттер?» «Нет, ни разу». «Я могу попросить об услуге?» «Возможно». «Сможете достать ее колдографию? Я хочу посмотреть, какая она. Ее так быстро забрали, что я не помню ни цвета ее глаз, ни запаха, даже не помню, какая она была по размеру. Иногда мне кажется, что я сошла с ума и моя дочь — это лишь иллюзия». «Я попробую. Ответите на мой вопрос?» «Возможно». «Сейчас вы жалеете о том, что было?» «Нет. Я была жестока, была уродлива, была помешана… Тогда мне казалось, что мои действия и поступки — это единственно верное решение. Сейчас я по-другому смотрю на вещи. И понимаю, что у каждого своя правда. И те, кто противостоял нам, тоже по-своему правы. Я не отрекаюсь от мысли о чистоте крови, но и не думаю, что это повод ненавидеть и убивать тех, кто со мной не согласен. Я не жалею о том, что делала, потому что никак не могу изменить прошлое. Я жалею только о том, что не могу изменить и свое будущее». «Что бы вы в нем изменили?» «Если бы была возможность, забрала бы дочь и уехала куда-нибудь в глушь, чтобы не маячить у всех на глазах, чтобы вырастить малышку с любовью, которую способна дать только мать. Подальше от людей, подальше от напоминаний о моих деяниях, подальше от самой себя». И знаешь, Малфой, эта ее фраза засела у меня в мозгу, как заноза. Я несколько недель не мог спокойно спать, прокручивая наш разговор. Мне казалось, что выход, решение — на поверхности, но я никак не могу уловить его. — И что? Нашел? — Нашел. Но с технической точки зрения это практически невозможно исполнить. — Ну-ка, выкладывай. — Несколько дней назад я был у Дадли, своего кузена. И он рассказал мне об одной магловской деревушке, под названием Miracle Village. В ней живут люди, осужденные за сексуальные преступления. Человеку с таким клеймом на репутации очень тяжело вписаться в общество. Один раз совершив что-то противозаконное — изнасилование, продажа или производство порно, педофилия — практически невозможно заполучить доверие окружающих, найти работу и жилье. Поэтому люди основали эдакую резервацию для самих себя. Они полностью обеспечивают свой быт. Выращивают и производят продукты питания, шьют одежду, у них даже есть свой кинотеатр и несколько баров. И я подумал, почему бы Пожирателям не сделать нечто подобное. Ведь многие из них не такие уж плохие люди. Кто-то, как Беллатриса, даже изменился и заслуживает второго шанса. Неужели тюрьма в магическом обществе — это навсегда, без права на апелляции и раскаяние? А ведь есть и те, кто остался на свободе. Кто смог доказать, что они не так плохи. Они даже не имеют метки, но благодаря тому, что когда-то они, так или иначе, помогали Волдеморту, теперь не могут жить спокойно. Ты сам понимаешь, о чем я говорю. С твоими родителями никто не хочет иметь дело ни в нашей стране, ни даже в Европе. Ведь именно поэтому они уехали в Каир? — Допустим, — отрицать очевидное не имело смысла. Поттер прав, но все-таки что-то не сходилось. И я пока не понимал, что. — Единственное, чем наша ситуация отличается от Miracle Village — это наличие магии. Невозможно с уверенностью отправить людей, умеющих колдовать в резервацию, и не учитывать возможность их побега оттуда. Даже если отобрать у них палочки, что мешает им раздобыть где-то новые. Министерство никогда не пойдет на такой риск. — Кажется, я знаю, как решить эту проблему. У меня есть хм… знакомая в Штатах. Она работает в Обществе Инновационной Магии. Они разрабатывают новые заклинания, зелья и тому подобную ерунду. Как-то она рассказывала, что они придумали блокирующие браслеты для спортивных соревнований типа нашего дуэльного клуба на втором курсе, — мы оба поморщились, вспоминая тот инцидент. — Надевая его, маг может использовать лишь определенный спектр заклинаний, четко прописанный в правилах. Остальные у него просто не будут работать. Если хочешь, я дам тебе ее контакты, и ты поговоришь, можно ли это как-то подстроить под твою идею.

***

Что было дальше, вы и так знаете. В конце 2000-го года Гарри Поттер и Натали Стоун представили в Министерстве магии масштабный социальный проект «Range Village». Благодаря поддержке и спонсорской помощи из США, мировой огласке и беспрецедентной ситуации уже через месяц положительное решение о строительстве деревни для осужденных магов Британии было принято. Первых поселенцев отбирали так тщательно, цитируя Поттера, как будто для полета на Марс. Учитывалось множество критериев от психологического состояния и степени раскаяния до физического здоровья и наличия родственников. Весь 2001 и начало 2002-го шло строительство, согласовывание, тесты. Вместо браслета каждому магу вокруг деревни на глубину нескольких ярдов поместили металлический провод, зачарованный таким образом, что все находящиеся внутри круга могли пользоваться только определенными заклинаниями, внесенными в список безопасных. В основном это были всякие бытовые чары типа ремонтирующих или манящих. Однако нарезать обед или разбивать камни жителям Range Village пришлось собственными руками. Так как Бомбарда и Семпаслайс были признаны небезопасными. Кроме того, каждому жителю нового поселения на шею было надето незамысловатое украшение, так же ограничивающее магические возможности. Браслеты в этом случае были признаны недостаточно эффективными, когда вспомнили об особенно рьяных приспешниках Лорда, готовых пожертвовать рукой. В феврале 2002 года трехлетнюю Вегу Лестрейндж с матерью и еще двенадцать магов перевезли в Range Village. Кроме антимагического барьера было еще применено с полдюжины защитных чар, окружавших деревню. Единственным способом войти или выйти были центральные ворота, которые круглосуточно охраняли трое волшебников с боевым опытом. Казалось бы, сбежать оттуда просто невозможно.

•••

— Мистер Малфой, — мужчина с сединой на висках прервал речь человека, сидящего в кресле с высокой спинкой. — Вы говорите так, будто не вините мистера Поттера в произошедшем, а восхваляете его рвение и настойчивость в попытках освободить заключенных. — Он не пытался освободить кого-то. Его целью было дать ребенку счастливое детство. Или жизнь, хоть немного походящую на нормальную. С людьми, которым не безразлична судьба малышки; воскресными пикниками на свежем воздухе; личными, а не общественными вещами; знанием, кто она есть на самом деле, а не попытками осознать свою исключительность в юном возрасте; пониманием, что она — не чудовище и не изгой магловского мира, а волшебница. То, что для этого ему пришлось изменить всю судебную систему страны, не его вина. Ответственность в первую очередь лежит на тех, кто не послушал его в самом начале. Драко Малфой взял предложенный стакан с водой и промочил горло. Он знал, что говорить придется еще долго. Множество глаз были устремлены на него с интересом и жаждой подробностей. — То есть Вы согласны с тем, что данное решение ситуации было хорошей идей? Не лучше ли было оставить все как есть? — спросила женщина, сидящая в дальнем углу. — История не любит сослагательного наклонения, — он стиснул зубы, пытаясь сдержать нахлынувшие эмоции. — Неужели вы так равнодушно относитесь к случившемуся? — не унималась дама. — Равнодушно? — у мистера Малфоя вспыхнули глаза. В них были и гнев, и негодование, и боль. — Вы прекрасно знаете, что я потерял. И считаете, что у меня есть шанс оставаться равнодушным? — Мы уже поняли, что думало большинство по этому поводу. Но вы ничего не говорили о мнении миссис Малфой, — с неподдельным интересом прозвучал голос откуда-то справа. Мистер Малфой не успел разглядеть, кто это был, иначе испепелил бы его взглядом. — Не думаю, что это важно, — ответ прозвучал чуть более резко, чем следовало. — И все же, я бы попросил ответить на вопрос.