Degré zéro

— И какие у Вас жалобы? — Куникида, сидящий в кресле почти напротив, но слегка под углом, потому что именно так правильно, осматривает своего очередного пациента крайне профессиональным, но ни на грамм не заинтересованным взглядом. — Честно? Никаких, — Дазай порывается встать, элегантно поправляя бинты на левом запястье. — На этом можно считать приём оконченным? — К сожалению, у нас ещё практически полчаса, — блокнот с зажатой между страниц ручкой откладывается куда-то в сторону. Осаму внимательно следит за изменившейся позой своего лечащего врача: теперь она не такая пугающая, наоборот — слегка расслаблена. Это намек на то, что не стоит ждать чего-то сокрушительного или доводящего до истерики. Только если не… — Вы боитесь смерти?

… именно этот вопрос.

— Нет, — в подтверждение, пациент даже крутит головой, как китайский болванчик, почти солнечно улыбаясь. — Значит, я запишу, что боитесь жизни, — Доппо только говорит это, но претворять сказанное в реальность не торопится. Блокнот так и покоится на своём прежнем месте. Такое тягучее ожидание действия заставляет комнату застыть во времени и пространстве. — Да, есть много страхов, — все же поясняет он, — но почти любой берёт корни из этих двух. Куникида работает в этой клинике уже семь лет. Подмечает каждый жест и взгляд, не прилагая и малейших усилий уже десятый год. Такие «суицидники без проблем», как Дазай, — далеко не редкость. Возможно, чувство исключительности — не совсем то, что может дать психотерапевт. Все это уже было. Снова вопросы по кругу: — Осаму-сан, вы пробовали вешаться? — Да. — Таблетки? — Конечно! — Огнестрельное оружие? — Отказался от него. — Повод? — Дурные привычки и обещание, данное другу за минуту до его… кончины, — парень слегка задумывается, будто красочно воссоздавая картинку в голове, но избегая определённости. — Это было страшно? — Да, несомненно. — Так Вы боитесь смерти? — Нет. Я ее ищу. На минуту повисает крайне неплодотворная тишина. Доппо перекидывает взгляд с пациента на часы, поправляет кипельно-белый халат и возвращается к своей работе: — Хотите уйти сейчас? — Нет, теперь я хочу остаться, — а вот такое в его практике еще не встречалось. «Добрый доктор», ошарашенный подобным заявлением, вызывает у Дазая чистую и довольно искреннюю насмешку. Куникида подмечает это, и, уже вставая с законного места, задаёт следующий вопрос: — Чай или кофе? — Кофе. Осаму внимательно разглядывает освещённый по всем правилам подобных приёмов кабинет. Светлые стены, тёмная, но не отвлекающая мебель, аккуратные стопки книг по психиатрии и настолько же скрупулёзно выровненные кипы бумаг на столе. Картины с отображением разных состояний мозга развешены удивительно точно и симметрично. В середине, между ними, красуется диплом за подписью и печатью какой-то неизвестной ему, по причине незаинтересованности подобным, но явно престижной медицинской академии страны. Стекло блестит, как новенькое. Ни единой пылинки. — У Вас какой-то фетиш на идеальные вещи? — скорее констатация факта, чем вопрос. Куникида вздрагивает, чуть не выронив чашку из рук и плеснув кипятком себе на рукав. Ожога не будет, но чувство не из приятных. Он недовольно морщится и тянет долгую минуту перед ответом: — Это нельзя назвать фетишем. Не совсем подходящее слово. — А какое подходящее? — Желание, — две кружки опускаются на невысокий столик между креслами. — Желание поддерживать порядок и чистоту на рабочем месте. Вполне заурядно, да? — Ага, — пациент послушно кивает, доставая два кубика сахара из фарфоровой вазочки, — но опрятность — это хорошее свойство. Подходящее для психотерапевта. Я бы даже сказал, привлекательное, — эта улыбка на полуприкрытом темными волосами лице Дазая выходит какой-то кривой и недоброй, но что, если… — … здесь было бы слишком много грязи, — начало фразы было благополучно упущено, из-за чего «дипломированный специалист с приличным сроком успешной практики» чувствует себя сейчас немного неловко, но это однозначно шанс спросить: — А что Вы считаете грязью? — Все то, что каждый божий день здесь выливают персонажи, подобные мне. У Доппо как-то резко не остаётся сил опустить кружку обратно на стол, поэтому он выбирает просто вглядываться в чернеющие на поверхности листья молочного улуна. — Но Вы же сегодня так ничего и не сказали, — подмечает в ответ на вычурно-пафосное умозаключение. — Но Вы же сегодня меня и не отпустите, — парирует Осаму. — Это не последняя наша встреча. — Вообще, могу и отпустить. — Тогда подпишите в бумагах: «отклонений не найдено», передайте их Вашему начальству и дело с концом, — парень щёлкает пальцами, и если быть совсем честным, Куникида еле сдерживает смех, но ограничивается скупым: — Смело. — А что полагается здесь за смелость? — карие глаза напротив горят чистым интересом, поэтому отвечать нужно максимально правдиво: — Пометка об отрицании или же неосознанности касаемо ситуации и положения пациента, — все действительно именно так. — И Вы ее запишете в мою карту, да? — этот небрежный наклон головы Дазая меняет рациональность и безрассудство местами в подсознании. — Вряд ли, — Доппо поправляет очки, придавая себе больше серьезности. — Наше время сеанса вышло, Вы можете вернуться в палату. — Спасибо за кофе, — Осаму резко подрывается и заговаривает снова, только уже открыв дверь наполовину: — В следующий раз я буду звать Вас по имени… или по фамилии, как придётся. — Почему это? — бровь Куникиды изгибается и слегка ползёт вверх. — Я мог бы провести эти драгоценные минуты за обхаживанием медсестёр, ради получения бланка выхода в парк, окружённый, кстати, старым и никуда не годным забором, но… Проторчал тут с Вами, — он улыбается и машет рукой на прощание. — Давайте положим начало крепкой дружбе, окей?

***

Эдогава Рампо занимается своим стандартным ничем, просиживая в телефоне оплачиваемые рабочие часы. Заметив Куникиду в коридоре, он, чуть ли не подпрыгивая, нагоняет его. — Интересный, да? — эта улыбочка иногда пробирает до дрожи. — Переведи карту на меня, — серьезно заявляет Доппо. Глаза Рампо приоткрываются на секунду, но он быстро берет себя в руки. — Настолько? Да ты шутишь, — он дергает коллегу за рукав, пытаясь завладеть его записной книжкой. — И чего же ты там такого про него написал «восхитительного»? — ехидничает психиатр, не оставляя своих попыток уцепиться за жёсткую обложку блокнота. — Ничего, — рявкает в ответ Куникида. Любые сподвижки к назойливости были моментально отложены Эдогавой до лучших времён. — Понимаешь? Ни-че-го. Абсолютный ноль.