Мурр-Варвар

Снег — это понятно. Снег никогда не меняется. И на заре времён, когда гигантские карлики и очень похожие на них карликовые гиганты резвились на отмелях Ульмерики, шлёпая друг друга по заднице, снег был такой же белый, пушистый и холодный, словно котик, оставленный на ночь в морозильнике. Снег кружил над долиной, снег совсем залепил глаза Мурру-Варвару, сыпался за железный воротник его латного доспеха. Мурр-Варвар высунул розовый лепесток языка и пробовал снег на вкус. Вокруг него, почти неразличимые в метели, собирались кольцом мыши-воины, павшие здесь в величайшей битве невесть за что много лет назад, когда это ещё не считалось сказочным слабоумием, но признаком выдающейся отваги и высшей воинской доблести, теперь восставшие из могилы ради новых приколов и загробных развлечений, к которым их влекла чёрная магия, запрещённая во всей Мурафии, о чём не лишним будет всякий раз напомнить. Мышиные скелетики, облачённые в рубища и доспехи, сделанные из консервных банок, в ржавых шлемах и потешных разноцветных париках, с расколотыми щитами, обломанными пиками, зазубренными мечами и банками засахаренного яблочного варенья наступали со всех сторон на кота-варвара, пританцовывая под весёлую музыку: звенели колокольчики, словно вдруг наступило самое настоящее рождественское чудо, звучал рожок, флейта, вырезанная с большим искусством из берцовой кости, чуть отставая, повторяла праздничный мотив, мыши били спичками в рваный барабан, щипали натянутый на палку кошачий ус, клацали челюстями и в унисон скрипели суставами. Мурр-Варвар, как он всегда поступал в непонятной ситуации, притворился мёртвым, а для того лёг и принял столь живописную позу, словно готовился писать с него портрет сам Рембрандт или другой подобный ему пройдоха, глаза, залепленные снегом, он закрыл, а язык оставил высунутым. Но ещё прежде того составил Мурр-Варвар завещание, в котором обещал передать в музеи Парижа все смешные картинки и голландские натюрморты, а единственного своего племянника по имени Фырр-Глупышка помянул для того лишь, чтоб ничего ему не дать, как это водится во всех приличных котовых семьях. Написал Мурр-Варвар и записку для вымышленного доктора Тунца, где жаловался на скверное самочувствие, боль в самых разных местах, дурные предчувствия и просил выписать самую большую пилюлю по секретному заокеанскому рецепту. С этой запиской он отправил нарочного, которого тут же схватили и повесили на дереве вместе с другими красивыми игрушками, гирляндами и мишурой. — Этот кот при смерти, — сказал мышиный генерал фон Мыч. — Да смилуются боги над бедной его душой! Мы не станем терзать его сверх того и навязываться с битвами, так как в последнее время очень уж важно стало уважать личное пространство. А что касается битв и прочего, то, я полагаю, впредь нам стоит заранее согласовывать детали в департаменте войны и, только подписав акты с обоюдных сторон, выстраивать боевые порядки и высылать фуражиров… Он говорил ещё долго и с большим увлечением о том, сколько экземпляров договора о нападении должно быть направлено на подпись в различные инстанции, о сроках проведения мероприятий и участии в них пенсионного сословия, о льготах выпускникам профильных учебных заведений, приёмных комиссиях, бюджетах и перечнях допустимого членовредительства, говорил о мерах по контролю и соблюдению, а также о санкциях, штрафах и пенях и закончил свою речь словами о необходимости стимулировать дальнейшее сокращение бюрократии и для того создать пару-тройку дополнительных ведомств и подразделений. После этого мыши собрались вокруг тела варвара, и полевой оркестр исполнил трогательную песенку про кота, у которого четыре ноги, а между них большой и красивый хвост. Мурр-Варвар даже заплакал немного от нахлынувшего чувства, однако вскоре он уже ржал вместе с мышами, которые оценили его шутку по пятибалльной шкале в среднем на все пять баллов.