Мученики и добровольцы

Они не так много слов сказали друг другу с того времени. Этот офицер из Отдела госбезопасности был хитрецом и притворщиком, но, наверное, с одним из слабейших из реставраторов он зачем-то спелся. Сначала пропустили по стаканчику недурной выпивки, которую Эрен выудил из-за пазухи, когда заявился к нему домой. Дина глядела на бесстрастного марлийца с опаской, словно он должен разжать челюсти и стереть потом их маленькую семью тряпкой. Но всё же он только смотрел, ничего из ряда вон не делал, а борцы-элдийцы нашёптывали, что он свой, потому что его давно подкупили. Чем, хотелось спросить Фриц, но рядом с ней всегда оказывался Зик, поэтому первой её реакцией была его защита. И проверенные предадут, когда их перекупят. — Твоя жена терпеть меня не может, оно и понятно. Достойная элдийка. Лучшая из них. Либо от этой жидкости, а скорее всего только от неё, Грише становится и жутко, и жарко. С каких пор марлиец говорит такое? Или он смеётся? Конечно, он издевается. Но чем вообще можно было его привлечь, чтобы он сидел сейчас на их заднем дворе и угощал простого врача таким напитком? — Всё такой же. — Со смешком замечает Эрен и ослабляет галстук на воротнике. В лунном свете и ночной тишине отдалённого пристанище для дьяволовых выродков это завораживает и одновременно поражает. Постовые с ворот сюда не сунутся, но разве они не знают, что «один из них» сейчас не при исполнении своих обязанностей? Поодиночке никто не наведывается в гетто для контроля. Только кодлой. А Крюгер подвалил с бутылкой недурного горячительного. Его потом не казнят? Не разжалуют? — Что ты там мудришь, а? Гриша много думает и пропускает мимо ушей сокровенное замечание. Не разжалуют, потому что пойло легко развязывает язык. Йегер сутулится и озучивает давно терзавший его вопрос: — Что если нам оставить моего сына в покое? Он прекрасный мальчик. Он заслуживает лучшего. Эрен слушает с большим вниманием и разглядывает лицо Йегера, примечая, как первые морщинки прокладывают себе дорожку где-то в районе лба. Но их ещё так мало, они красиво подходят этому лицу, тёмным непослушным волосам и всему прогонистому облику. — И ты заслуживаешь. Многие из вас. Ты чувствуешь вину? Это что-то от напитка. Непрошенная искренность, которая не даёт прикусить язык и хочет вытечь. Это так рискованно, потому что всякий марлиец может подвести для них последнюю черту. Ведь может быть так, что Крюгер только шпионит. Но его слова... Эрен не входит в доверие, он растравливает дозволенные границы и приказывает, чтобы ему доверяли. — Чувствую ли. Не знаю. Но я люблю Зика, хоть и не говорил ему этого никогда. Просто его дар по умолчанию заставил меня им гордиться заблаговременно. — Гриша прячет лицо в ладонях и продолжает свою пьяную исповедь. — Но ему это не нужно. Иногда мне кажется, что ему достаточно его послушной судьбы здесь, в Либерио. Крюгеру хочется его заткнуть, но он не знает, что сделает, если Гриша закричит от этого громче. — Повернись. Посмотри на меня. Йегер вздрагивает и почти удивлённо смотрит на мужчину, который практически повторяет его пропорции. Разве что ростом повыше. Крюгер помнит мальчишку, желающего бороться, и до сих пор видит его перед собой. Гриша пьян, его развозит в сентиментальности, но Крюгера тянет к этой сентиментальности. Пожалуй, разочек он даже позволит себе её попробовать. Поцелуй удаётся только раза с четвёртого, и то напоминает неумелую слюнявую мазню, но этого достаточно, чтобы тормоза у Крюгера снесло. Они перебираются в комнату для общих тайных сборищ, Эрен поддерживает Гришу за талию, жмётся к нему и вдыхает запах зарождающейся паники. Дверь заперта, но доктору Йегеру всё равно жутко. Он знает, что делает что-то плохое и не может этому помешать. Возможно, он пытается забыться. Возможно, у него и получится. Всё же план почти удаётся. И не то чтобы Крюгер собирался трахать Гришу после единственной совместной попойки. Потому что Гриша теперь зажимался так, будто совсем не пил. Видимо, шок работает для него как самая лучшая защитная реакция. И это так по-имировски. Крюгер толкает его к столу и подхватывает под худые ноги. От Йегера совсем не пахнет свежестью, более того, похоже, что он носился по тренировочному полигону вместо Зика, но этот запах врезается в ноздри и будит в Эрене его спящего зверя. — То, что надо, и вообще становится лучше, чем я ожидал. Гриша не знает, почему не останавливает его, почему ничего не делает, чтобы уйти. Он прекрасно понимает, к чему его готовят. Так мужчина ведёт себя с женщиной, и так он сам вёл себя с Диной. С разницей в том, что нежность у Крюгера режущая, как его имя. И от такого почему-то удаётся во второй раз захмелеть. — Ты с самого начала думал об этом? Грише становится тепло от прикосновений, от мозолистых пальцев, которые стащили с него штаны грубо, но огладили кожу издевательски нежно и теперь начали дразнить одно интересное местечко. Ему хочется спросить и то, не делает ли это Эрен с другими. Но почему-то знает, что нет. Не делает. Он как-то понимает, что Крюгер не ставит такие опыты на каждом, кто подвернётся. — Не с самого. Ты тогда был мелкий. Облик Фэй мерцает позади. Грише стыдно, он начинает улавливать, с чего завязались первые ниточки, но Крюгер уже вставляет палец ему внутрь. В инородном, не предназначенном для нахождения в анусе теле нет ничего приятного. Это плохо, и Грише хочется отползти. Его отвращает противоестественная заполненность. Ровно до того момента, пока он не видит, что Эрен заворожён. Он словно одновременно здесь и не здесь. — Я только хотел проверить, не зажимайся, бога ради. — Проверить, не драли ли меня другие реставраторы? Йегер дерзит, потому что внутри него становится влажно. В животе ворочается бесформенная скрипящая пружина, а пальцы на ногах подворачиваются, будто Гриша терпит судороги. — Именно. В ту ночь Крюгер впервые ему отсосал. Он буквально вытянул сперму из его замученного пениса, пообещав, что в следующий раз покажет, как достойные элдийцы кончают от члена в узкой заднице. Потом, правда, поднял распластанного Гришу со стола, вытер ему живот изнанкой собственного плаща, который прятал эрекцию, и помог одеться. Гриша чуть с ума не сошёл от контрастов. И хотя он был готов, морально, Крюгер не делал попыток исполнить обещание. Он только захаживал всё чаще и иногда долго-долго целовал, пока они останавливались на неосвещённых территориях. Они тискались, как юнцы, и один раз Гриша даже полез к нему в брюки. Но Крюгер чуть не свернул проворному доктору запястье. А потом трахнул его, пополам сложенного, потому что Йегер рыдал после неудачи Зика. Потому что времени почти не оставалось. И с момента, когда начался обратный отсчёт для их жизни в аду, Крюгер уже пристрастился к вылизываниям изящных конечностей, рта и иногда уж чересчур разработанного отверстия. — Ты теперь такой старательный. Всему научился, — вышептал однажды Эрен своим властным хриплым голосом, пока Гриша глубоко брал его ствол и демонстрировал шпиону кончик розового языка. Собрания реставраторов-неумех сходили на нет, но Йегер словно помешался или решил, что таким образом сможет стереть свою ничтожность, если растворится в другом человеке. Крюгер его плавил, как обычный металл, но после этого Гриша на мгновение становился драгоценным. Даже с такой унизительной похвалой. Член Крюгера не доставал Грише до глотки, но каждый раз, когда он опускался на колени и широко раскрывал свой рот, распирающее неудобное чувство и собственная густая слюна заставляли задыхаться. Это почти было больно. Но Эрен, не взирая на свою грубость, нежно держал Йегера за волосы, направлял его макушку мягким, отеческим прикосновением и не отводил взгляда. В отличии от Гриши, чьи глазные яблоки закатывались, когда по его пищеводу текла горячая сперма. Почему-то каждый такой раз Гриша отмечал, что не чувствует никакого вкуса, будто Крюгер показывал ему, как выглядит пустота. А спросить, для чего они всё это делают, Гриша не пытался. Ему казалось, что у марлийца душа настолько мёртвая, что вгонять себя в нутро проклятого элдийца ему только потому не противно. — Ненавижу, когда у тебя такое лицо, — пыхтит Эрен и склоняется над Гришей. — О чём ты сейчас думаешь? Ровный тёплый ствол проезжается по кишке и достигает того самого нерва, за наличие которого Йегер себя ненавидит. Потому что опять скулит и стонет Крюгеру в губы, чтобы уйти от ответа. — Мой хороший, значит, так ты хочешь? Они не прекращают яростный обмен слюной, пока ноги Гриши обвивают Крюгеру поясницу, а руки — вспотевшую шею. Не смотря на самоуничижения, это становится чертовски приятно. Оба кончают после очередного гришиного всхлипа, только Гриша изливается членом, зажатым между их животами, а Эрен — внутрь. — Если скажу, что мечтаю спускать в твою задницу до конца своей жизни, ты не воспримешь это как оскорбление? И Йегер бы воспринял, если бы Эрен не глядел на него сейчас с улыбкой. Мокрый. Открытый. Счастливый. И, Имир знает, почему ощущаемый сейчас настолько своим. После секса они лежали в постели с прилипшей к телу подсыхающей гришиной спермой, пока Крюгер целовал его ладони и заканчивал свою ласку оральной имитацией гришиными пальцами. Всегда по-блядски изощрённо. Но с таким непринуждённым видом, будто просто ел. И его снова хотелось, у Гриши даже пятки зудели. — Ты с таким упоением лижешь мои пальцы, — вздыхает Йегер. — Если мне их когда-нибудь оторвут, просто расстроишься или всплакнёшь? Громкое, вкусное причмокивание чередуется с ощущением прохладного комнатного воздуха, и только потом кожа снова греется от мокрого пламени рта, чересчур умелыми губами. Усмешка у Эрена получается притворно-презрительная. — Ну что ты, Гриша. Когда это случится, я просто доем тебя, чтобы твои чудесные пальцы даром не пропали. Йегер зажмуривается от удовольствия и тычется Крюгеру в шею. Они засыпают вместе в комнате Эрена и, забываясь, оба запоздало понимают, что утонули. А когда они начинают встречать ещё и общие рассветы, Гриша целует Эрена в плечо и спрашивает, почему офицер Марли, достойный страж не гнушается к нему прикасаться. — Ты думаешь, что настоящий марлиец захотел бы тебя взять? Оба вкладывают в этот вопрос разный смысл, и пока Эрен ожидал разговора или хотя бы элементарной догадки, Гриша уже удрал. Он ощутил себя настолько перепачканным, что смотреть на этого человека ему в ближайшее время не хотелось. И убить его не сможет — втянулся, и сдать — сам потом пропадёт. Эрен перестаёт приходить. Гриша чувствует, что что-то грядёт, и когда маленький пальчик Чудесного ребёнка указывает на них с Диной, объявляя предателями и дьяволами, конечности снова затягивает чёрная пропасть. Надоумил Зика кто-то, либо он пожелал подобного отмщения сам, волнует не так сильно, как ранящая в рёбра стрела надменного взгляда Эрена Крюгера, который стоит в их доме вместе с другими офицерами, пришедшими взять их с Диной под стражу. И тогда своё же шутливое замечание оказывается нестерпимым пророчеством, потому что пальцы, подушечки и фаланги которых Эрен лизал и вбирал так старательно, пальцы, которыми и сам Гриша изучил весь эреновский рот изнутри, даже скол на одном зубе запомнил, сейчас отрезали. И Крюгер на это смотрел. Получается, так Марли возвращает себе своё утраченное достоинство? Его товарищей уничтожают одного за другим. Грайс, приведший его к ним, теперь обвиняет в слабости и желает смерти, а Дина Фриц превращается в кровожадную улыбающуюся убийцу без разума. Вот, что похоже на земной человеческий Ад. Назвать это Раем было очередным марлийским наказанием. И Гриша не знает, к кому в нём сейчас больше всего ненависти. Он ожидает забвения и забытья, скитаний, после которых его точно по-настоящему убьют, но зловонная туша в офицерской форме срывается со стены вместо него. Теперь на укреплении только он и Эрен, который удерживает Гришу за хибот, а его другая рука вытянута вперёд, только на сей раз с ладони, огрубевшую кожу которой Гриша также наизусть знает, стекает кровь. Тогда-то Йегеру говорят, что если бы он не ушёл, если бы послушал, то понял, что элдийцев притянет друг к другу куда быстрее, и даже если бы Эрен никогда не нёс в себе эту кровь, если бы он всегда был чистой частичкой Марли, а не шпионом, живущим как придётся, он бы всё равно спас Гришу. Он бы всегда выбирал его и остался с ним. Как сейчас Эрен прячет его в каком-то захолустье, не сильно далеко от привычного глазу Либерио, чтобы подлатать. Впервые после неслучившейся казни Грише хочется посмотреть на Зика, и он сам не знает, зачем. Может, ему просто хочется его ударить. Или напоследок обнять. Крюгер обрабатывает его обрубки перекисью, кровь шипит в сероватой пене, и теперь Эрен прекрасно может разглядеть внутреннюю кость. С изнанки он разглядывал Гришу только когда раздвигал пальцами воспалённые стенки его ануса, сплёвывал в него. Или кончал. — У тебя на меня даже на такого стоит? Гриша хорошо видит, чего стоит Эрену сдерживать себя. Скоро они оба исчезнут, и правда единственное оружие, которое у них осталось. — На любого тебя. Они не любят друг друга, но их взаимное притяжение, их странная связь на каком-то запредельном уровне почти может именоваться похожим чувством. Эрен целует его забинтованные руки с наружной стороны, стоя на коленях, как раб. Гриша понимает, что он сожалеет. Как понимает и то, что они с самого начала пытались забыться друг в друге. — Мне страшно подумать, какова твоя сила, если ты сумел всё это пережить. Йегер подцепляет его подбородок и догорающе смотрит. Он хочет сказать, что прощает, но осекается, потому что видит, как в глазах Эрена сверкают слёзы. — Она чем-то похожа на твою, потому ты теперь не погибнешь. Они снова трахаются. Гриша собирает губами солёные ручьи с острых скул, пока Эрен в нём двигается. Гриша весь замученный, грязный. От него пахнет потом и страданиями, их общая крикливая совесть сейчас воняет, но Эрен кончает дважды, чтобы потом подвернуть Гришу под свой отчаянный рот и начать слизывать мутноватые капли с красноватого сокращающегося ободка. Как же это грязно, должно быть. Но пока Эрен так Гришу ласкает, пока пробует его внутренности на вкус, он остаётся жив. Он чувствует что-то сильное. Он дарит себя Йегеру и вверяет ему свою честность. — Мне хотелось это сделать... — Что? Грише немного неудобно. Он почти перевёрнут вверх тормашками, пока Крюгер доводил его до ручки. И сейчас, похоже, он собирается себя превзойти. — Я не представляю, откуда у меня такое желание, зато точно знаю, что когда я со всем закончу, твоя задница быстро заживёт. Да что ты несёшь, что опять задумал, хочет спросить Гриша; он поддерживает себя культями под поясницей, размазывая по ней кровянистые следы. Но точно знает, что всё выдержит, чтобы Эрен сейчас не сотворил. И он действительно творит. Когда Гриша понимает, что Крюгер вознамерился засунуть в него целую ладонь, он догадался, почему не сопротивляется. Он принимает жуткие ласки совсем не потому, что себя наказывает — Не влезет. Это слишком, Эрен. Грубые отпечатки оставляют на влажной коже следы принадлежности, Гриша мокрый от чужой слюны и собственной спермы, и всей этой мешаниной Крюгер бессовестно наслаждается, когда раздирает пальцами уже ставшую эластичной преграду мягкого сфинктера. — Справишься. Ты у меня вон какой способный получился. Волоски на вздрагивающем теле становятся дыбом. Грише так больно, что он не сразу замечает, что он действительно у Эрена есть. И был с самого трагического начала. Это похоже на распирающего внутренности монстра. Может, когда Крюгер превращается в Титана, он чувствует что-то похожее? Но даже если так, его член точно не мажет своими выделениями по скомканной простыне в такие моменты. Доктор Йегер уже продолжительное время был растянут. Даже их недолгая разлука не привела к тому, чтобы анус забыл, как легко можно раскрываться под таким пугающим рвением. — Просто признай, что хочешь, чтобы у меня оттуда пошла кровь. Потому что ещё два твоих пальца, и я умру. — Я любовник, а не садист, Гриша. Крюгер извлекает скользкие фаланги и облизывает их, а Грише становится стыдно. Его долго держали взаперти и, разумеется, он не мылся, но Эрен выглядит на удивление довольным. — Ты стал ещё вкуснее, пока меня в тебе не было. Эрен скрупулёзно возится с ним, прежде чем в задницу Гриши спокойно проталкивается его пятый. И когда зияющее отверстие заполняет добрая половина ладони, нежно разводя внутри пальцы и исследуя, Гриша спускает Эрену на лицо. Они никогда так не трахались. И Гриша никогда не кончал от выворачивающей, но приятной боли. — Я бы признался тебе в любви, Гриша, — восторженно сообщает Крюгер, — но боюсь, что ты приревнуешь меня к этому натренированному местечку. Он так раскрыт и наполнен, что стискивает зубы. — Бога ради, ты или вытащи, или... я не знаю. Гриша хнычет и сам двигает бёдрами, его прошибает новой волной издевательского удовольствия от чужой вседозволенности и своей растянутости. Но Эрен наверняка считает, что это ещё не его предел. Аккуратная острая косточка на запястье виднеется в красноватых бархатных мышцах. Гриша внутри горячий, как титаническая преисподняя, и Эрен не перестаёт гладить его, стараясь не думать, что в действительности мог бы сейчас выпустить из него кровь. Гриша не может не чувствовать, как Крюгер влезает в него, как хочет показать, что намерен сделать это по-настоящему. Полностью. Во весь свой человеческий рост, было бы возможно. Но это зрелище не окажется красивее, чем капельки пота на коже, подрагивающий живот и ствол, по которому так приятно провести языком и задержаться самим кончиком в оттянутой солоноватой кожице на его головке. — Я чувствую твой маленький гладкий комочек нервов и жалею, что не могу тебя препарировать своей любовью, я же не врач. Крюгер с удовольствием причмокивает и возвращается к нежнейшему в своей жизни отсосу, продолжая распирать Гришу изнутри. Он знает, что сейчас орудует своей рукой у него в животе, и если присмотреться, можно различить отдачу наподобие лёгких толчков снаружи. Гриша каждый раз удивляется, как его лицо не заливается краской от подобных признаний, и как он вообще ещё способен соображать. — Не могу. Блять. Я... я сдохну от удовольствия. Ему одновременно хочется вытолкнуть из себя это растущее давление и остаться таким заполненным навечно. Наверное, его скоро разорвёт, он разлетится на ошмётки, если не сумеет кончить задницей. Эрен начинает дрочить себе свободной рукой, когда Гриша намеревается до него дотронуться. Это тяжело и по-больному вкусно, с него градом бежит пот, пока он трахает Гришу кулаком и горлом. И когда Гриша сжимает его стенками горячей кишки, параллельно мочась ему в рот, Крюгер, наконец-то, вынимает мокрую ладонь и окропляет своим семенем чужую покрасневшую кожу. Мужчина дёргается несколько раз, прежде чем затихнуть, его дырка раскрыта до непростительности, призывно пульсирует, и Эрен заботливо отправляет в неё остатки спермы. Хорошо, как и подобает дьяволам прошлого. Крюгер лезет за поцелуем, и они опять сплетаются конечностями до последнего совместного рассвета. Его лицо смягчается, будто он никогда не был палачом. Налитые кровью полосы, бегущие от глаз по щекам, несут в себе запах и смысл неминуемой скорой гибели, но губы Гриши стирают с них проклятую печать. Так Эрен отпускает свои муки.