Leaving Home. Once Again.

Каждый день Домино знала один и тот же распорядок дня. Энн просыпалась, кормила ее, ела вместе с ее лягушачьей семьей, а затем спешила куда-то в новое место. А иногда, если Домино везло, она возвращалась домой пораньше с радостной улыбкой и сумкой, полной кошачьих лакомств. Домино всегда обязательно здоровалась с ней, как только дверь со звоном открывалась, и теперь она как никогда знала, что каждый раз будет возвращаться домой. Она знала это расписание, это была жизнь Домино. Почти ничего не менялось. Но однажды полный надежды взгляд Энн превратился в глубокую печаль. Домино быстро поняла, как изменилось выражение ее лица. Она знала, что Энн охватило какое-то горе, которое она никогда не могла осознать. Тем не менее, Домино всегда обхватывала ногу Энн, утешая ее, как могла, пока Энн изо всех сил старалась не плакать. — Домино, не волнуйся, я вернусь, обещаю, — Энн крепко обняла кошку, стараясь не дать слезам намочить шерсть Домино. Домино мяукнула в ответ - смущенный, но ласковый жест, который Энн очень хорошо знала. Домино изучал ее лицо, пока она шла к двери. Она казалась. Грустной. С грустью, которую она видела раньше. Грусть, которая казалась ей слишком знакомой.

—

Домино смотрела в окно, когда Энн и ее семья уезжали. Грусть все еще задерживалась в ее глазах, пока она болтала со своей семьей. Домино не понимала, как она может быть такой грустной, когда она снова со своей семьей? Последние несколько недель были самыми счастливыми за многие годы. Они вместе делали все, что любили, вместе ходили по магазинам, вместе ели и даже украшали дом странными разноцветными вещами. Так почему же теперь она грустит? Домино обеспокоенно мяукнула. Что бы ни беспокоило Энн, она надеялась, что это скоро пройдет.

—

Домино проснулась от звука звенящей дверной ручки. Она побежала к двери, готовая прыгнуть в объятия Энн, как она всегда делала, когда возвращалась домой. Вот только. Ее не было дома. Ее нигде не было. И ее лягушачьей семьи тоже не было. Родители Энн вошли в дверь с выражением лица, которого Домино никогда раньше не видела. Они былои не совсем счастливым, но и не совсем грустным. Казалось, в нем смешалось и то, и другое. Домино запрыгнула на колени матери, которая осторожно держала фотографию своей дочери. На ней была изображена она и ее семья, одетая в желтые, красные и зеленые одежды. Они выглядели такими счастливыми, радуясь вместе, как всегда. Отец Энн утешал ее, когда она пролила слезу. — Она очень выросла, правда?. — Да, — ответил он, крепко держа ее дрожащую руку. Домино тепло лизнула их в щеки, утешая, как могла.

—

Дом казался гораздо более пустым, чем раньше. Вместо громкого смеха стояла оглушительная тишина. Вместо громкого храпа - далекие звуки проносящихся мимо машин. Даже раздражающее кваканье, которое Домино терпеть не могла, исчезло (хотя ей очень хотелось услышать его снова). Каждый момент с тишиной напоминал о том, что Энн нет. Где-то далеко-далеко.

—

Домино почувствовала, что ее тянет найти ощущение знакомого комфорта. Она протиснулась в частично открытую дверь Энн и осторожно запрыгнула на ее кровать. Все ее плюшевые животные, одеяла, книги - все осталось нетронутым. В каком-то смысле было легко порой притвориться, что она никогда не уезжала. Она закуталась в теплые одеяла, разминая их, пока они не стали достаточно мягкими для сна. Вскоре она погрузилась в глубокую дремоту, проплывая в очень знакомых воспоминаниях. — Ауууу! Все хорошо, маленький котенок! Я позабочусь о тебе! — сказал ласковый голос. Домино попала в ее руки, мягкие и теплые. Она хорошо их запомнила, даже несмотря на то, что теперь у нее были царапины и синяки, Домино никогда не забудет. Она никогда не забудет, каково это - быть дома.