Маленькая история

      Вообще-то это я была во всем виновата. Ну, может быть, не во всем, но началось всё с меня и моего дурацкого любопытства. В секретер к Тёмке мне лазать было нельзя, но я всё равно лазала. Он об этом знал, ругался, даже грозился меня поколотить, но дело до этого не доходило. В секретере ничего особенно интересного не было, брат, как узнал, что я там регулярно роюсь, всё важное заныкал, оставил только учебники с тетрадями. В них я тоже заглядывала, но это было, конечно, не то. Другое дело — коробка.       Коробку из-под кроссовок брат хранил под кроватью в дальнем углу, — дурачок, думал я не найду, — а в коробке прятал всё, что не предназначалось для моих глаз и рук: перочинный нож, который он выменял у Кольки Беспалова на блок жевачек, стреляные гильзы и один целый патрон, ручку, которая пишет пятью разными пастами (он ею очень дорожил, а я бы сломала), лохматый теннисный мячик, круглый как галька камушек янтаря, сигареты в мятой пачке (Тёмка вообще-то не курил, я ни разу не видела), коробок охотничьих спичек с толстыми разноцветными головками и фотографию совсем голой женщины. Там было много чего еще, ассортимент постоянно менялся, что-то из коробки исчезало, что-то появлялось. Например, маленький трупик воробья провел в ней всего дня три, и пачка китайских петард тоже в секретном месте не задержалась, а как исчезла, Тёма ходил с перевязанным пальцем.       В общем, это было замечательное собрание мальчишечьих тайн, которое меня так и манило. Когда брата дома не было, и мне становилось скучно, или просто под настроение, я забиралась под его кровать и беззастенчиво рылась в его секретах. Мне было простительно. Мне было семь. Тёме одиннадцать.       В тот роковой день я тоже сунула нос в Тёмину коробку с целью провести основательную ревизию, — как-никак больше недели уже его секреты оставались без моего внимания, — открыла крышку, и из-под неё вдруг вылетел целый ворох мятых купюр. Не знаю, сколько там было денег, мне показалось, что ужасно много — целая куча! Брат потом сказал, что накопил по тому курсу долларов тридцать, при средней зарплате в нашем городке под две сотни — не так уж плохо для пацана. Помню, что я ужасно испугалась, просто до дрожи! Даже разревелась прямо там в пыли под кроватью. Не знаю, что меня так испугало, скорее всего просто вид больших денег. Семья у нас была мягко говоря небогатая, как и большинство знакомых и соседей, к деньгам у нас относились с пиететом. Никаких карманных денег у меня не бывало отродясь, у Тёмы если и были — какие-нибудь копейки, может быть что-то отец и давал, но точно не столько!       Это я решила, что Тёмка их украл — никаких других мыслей, откуда у него столько денег, мне в голову не пришло, и выходит, что и отца этой идеей тоже заразила я. Папа потом, правда, говорил, что сам должен был во всем разобраться, и я здесь ни при чем, но это я выбежала его встречать с обеда вся в расстройстве со словами: «папа, Тёма кучу денег украл».       В любой семейной драме, если она начинается с конфликта, всегда можно отследить ту первую искру, от которой всё загорелось: неосторожно брошенное слово, плохой поступок, несправедливость — то, с чего всё началось. Так вот, началось всё не с этих моих слов. Отец мне попросту не поверил, даже, помню, рассмеялся: «Кучу денег, говоришь? Пойдем посмотрим, посчитаем». Когда я его привела в нашу с Тёмой спальню, он смеяться перестал.       — Это Тёмины вещи? — отец подошел к постели, на которой я оставила коробку с ворохом банкнот сверху. — Откуда они у тебя?       Пришлось объяснить откуда. Тут-то до меня и стало доходить, что я что-то не то сделала. Мы с братом друг на друга отцу никогда не стучали, не приходилось, видимо, из-за разницы в возрасте, а может быть, не ябедничали, потому что жили без мамы, и, если что, перед отцом некому было за нас заступиться. Так и держались вместе, прикрывали друг дружку даже, и тут я такое отколола. Не со зла, конечно, а по глупости.       Отец подержал в руках коробку, потрогал пачку засаленных купюр, посмотрел на меня с сомнением.       — Пошли-ка обедать, мышонок.       Про отца мы с Тёмкой точно знали — он не злой и не строгий, если его не бесить. Если довести, то да — мог и сорваться: накричать, поставить в угол, даже отшлепать (такое случалось редко, но случалось), впрочем, нас с братом он любил, палку не перегибал, несправедливости мы от него не видели.       За столом я то и дело поглядывала на отца, пытаясь по глазам прочитать его реакцию и понять, что будет дальше. Задницей я уже чувствовала, что развязала мешок с бедой, точнее открыла с ней коробку, но сама беда еще не стряслась, и я прикидывала шансы всё исправить пока не поздно.       Ел папа молча, смотрел или перед собой, или в тарелку, не шутил, не подмигивал, как обычно. С другой стороны и не ругался, и не хмурился.       Я ерзала на стуле, мучаясь от неопределенности. Сердится папа на брата или нет? А есть за что? Если Тёма деньги украл — это плохо, потому что воровать плохо. Но ведь деньги — это хорошо! Если он ограбил банк, например, то мы теперь богатые, это же здорово! Такие были времена, что понятия о добре и зле перестали были абсолютными, границы между ними несколько размылись, и даже мне, сопле, было понятно, что в вопросе денег, в том числе чужих, не всё так однозначно. Я решилась и катнула пробный шар:       — Пап, а как ты думаешь, откуда у Тёмки столько денег?       — Не знаю. — Отец не поднимал взгляд.       — А мы теперь богаты?       — Нет.       Разговор не клеился. Я сдаваться не собиралась и продумывала следующий вопрос, но отец меня опередил:       — Где твой брат болтается, скажи на милость?       Я пожала плечами.       — Болтается где-то.       — Вы после школы сразу домой пошли?       — Сразу. Он меня с продленки забрал и побежали домой. Тёмка рюкзак кинул и удрал, а я дома осталась, тебя ждала.       — И часто он так убегает?       — Да каждый день почти. А что такого? — мне в поведении брата ничего подозрительным не казалось. После школы мы шли домой, Тёмка грел обед, — самой мне запрещалось брать спички и зажигать газ, — заставлял меня есть суп, а сам хватал бутерброды и убегал. Конечно, узнай папа, что он кусовничает, ему бы это не понравилось, но я брата не выдала. Гулять Тёмке не запрещалось, дома он сидел только наказанный (да и то не всегда), до вечера убегал куда-то с друзьями.       Отец убрал грязную посуду в мойку, вытер со стола и пошел в большую комнату, которая у нас была и холлом, и гостиной, и папиной спальней. Я ходила за ним хвостом. Там папа достал из серванта семейную заначку: жестяную банку из-под каких-то сластей, пересчитал её содержимое. Даже мне несмышленой стало понятно, что в папиной пачке денег больше, чем в Тёмкиной коробке.       — Мышонок, ты отсюда ничего не брала?       — Нет. Зачем? — мне, наивной душе, и правда деньги были ни к чему.       — Ну, мало ли. Может, поиграть?       Я затрясла головой.       — Прости. Это я уже хватаюсь за соломинку.       В папиных словах я ничего не поняла: ни почему он извиняется, ни про соломинку.       День дальше шел своим чередом, я сделала на кухне свои немногочисленные уроки, поиграла на полу в большой комнате. Удивительное свойство детской психики: отвлекаться от проблем при любой возможности. Хоть я и вздрагивала, заходя в нашу с братом спальню при виде лежащей на кровати коробки, но мне стало казаться, что это какая-то взрослая проблема, которая ни меня, ни Тёмку не касается. Папа на кухне возился с ужином, что-то бубнил телевизор. Маленькое затишье в грозу между вспышкой молнии и громом.       Тёмка вернулся, когда за окном стало темнеть. Дверь щелкнула, он вбежал в прихожую взъерошенный и чем-то довольный, скинул куртку, грязные кроссовки, крикнул: «курицу жарите?» и побежал на кухню.       — Артем, надо поговорить. — Папа взял его за плечо и повел в спальню.       Меня не звали, но я все равно с ними увязалась. В спальне брат увидел свою коробку и обомлел.       — Откуда деньги? — отец сел на постель рядом с коробкой, сгреб купюры в кулак.       Тёма молчал.       — Откуда?       Я выскочила из комнаты в коридор, таким строгим оказался папин тон и крутила головой, переводя взгляд с отца на Тёмку и обратно. Мне совсем не понравилось, что брат ничего не говорит. Он молчал так, словно был виноват, и мне стало страшно.       Отец стал считать купюры, но бросил их на кровать. Вытряхнул все из коробки — там денег уже не было, но Тёмкины сокровища разлетелись по смятому покрывалу. Вот он — гром, поняла я, вот она, беда. У Тёмки по щеке поползла слеза.       — Откуда деньги? — рявкнул отец. — Оттуда? — он кивнул головой в сторону нашей «гостиной».       — Я не воровал! — Темка затряс головой.       — Тогда откуда?! Что за тайна такая?!       Никогда еще папа не кричал ни на кого из нас так, как тогда на брата. Потом я поняла, почему Тёма молчал — язык от страха отнялся.       — На работе тянут и тянут, несут всё, что не прибито! Всё кругом стырено, всё продано и перепродано! И дома еще! Как ты посмел? Как ты у своей же семьи посмел?!       Я ни слова не поняла, но тоже расплакалась и от страха, и с братом за компанию — таким страшным казался отец.       — Я не брал! — Тёмка бормотал сквозь слёзы, утирал мокрый нос рукой, — это мои...       Папа как будто успокоился. Он сидел, тёр лицо руками, будто спросонья. Потом встал и тихо сказал Тёмке: «Пошли, поговорим».       Тёмка поплелся первым, отец вышел следом, увидел мои слезы и кивнул в спальню:       — Ты посиди здесь, мышонок, ладно? У нас взрослый разговор.