Маленькая история

      Суббота началась уныло. Обычно мы с братом дома не рассиживались, тем более весной, но вдруг зарядил мелкий дождь и оттаявшая грязь во дворе превратилась в жидкие топи. Тёмка и в дрянную погоду дома не оставался, а с ним и я выскользнула бы, не смотря на папино недовольство, но в этот раз брат словно заболел: сидел в спальне на кровати то с книжкой, то с журналом о какой-то своей технике, то, — что совсем уже не лезло ни в какие ворота, — с учебником по истории.       Я накручивала круги по квартире, мне было скучно. Душа моя тяготилась тлеющим семейным конфликтом, ничто не радовало: ни игрушки, ни мультики по телевизору. К брату я то и дело заглядывала, но он, казалось, и правда погрузился в чтение. Пару раз в спальню заходил отец, каждый раз, когда меня не было, и я ловила лишь обрывки разговоров: папа спрашивал, что Тёмка хочет на обед («все равно»), какой фильм будем смотреть вечером («смотрите, что хотите»).       После обеда папа собирался по каким-то свои делам. Перед уходом он поймал Тёмку в коридоре, держал за плечи и о чем-то спрашивал на ухо, брат недовольно бубнил: «болит», «нет, не уйду», «не сбегу», «ладно».       — Мышонок, ты брата сегодня не донимай, хорошо? — папа в прихожей взял меня на руки, — не беси его.       — Я и не собиралась! — щека у отца была колючая, и я выворачивалась, — я только хотела, чтобы он повеселел. Сколь можно грустить и дуться?       — Вот об этом я и говорю, не лезь к нему в душу. — Папа вздохнул и спустил меня на пол, — он имеет право дуться.       — Он теперь таким всегда будет?       — Надеюсь, что нет. Я что-нибудь придумаю.       С уходом отца Тёма как будто оттаял: позвал меня смотреть кино. Мы немного поспорили, что включить, я хотела «Золушку», а брат «Терминатора», которого я боялась. Сошлись на «Кролике Роджере». Кино мы смотрели уже миллион раз, помнили наизусть. В середине фильма я вдруг выпалила:       — Папа из твоей коробки только сигареты забрал, а всё остальное я назад сложила. Я ничего не брала, честно-честно!       Тёма опять помрачнел.       — Тёмочка, — я забралась ногами на диван и вилась вокруг брата лисой, — ты на меня не сердись, пожалуйста. Я больше в твои вещи никогда не полезу. Никогда-никогда.       Брат хмыкнул и выключил телек.       — Я ведь не думала, что всё так кончится. — Я обняла Тёмку за шею, — Хочешь, я теперь тоже на папу рассержусь? Хочешь?       — Мышонок, — Тёма выпутался из моих объятий, — принеси мою коробку, а?       Я напряглась:       — Зачем?       — Принеси.       Брат тогда подарил мне многое из своих сокровищ: кусочек янтаря и брелок в виде глобуса, кроличью лапку и монету с иностранной надписью, несколько цветных стеклянных шариков и чёрта, сплетенного из трубочек от капельницы. Ножик он оставил себе и спички тоже, но пообещал, что потом покажет, как они горят. Фотографию с голой женщиной я долго разглядывала:       — А кто это, ты знаешь?       — Не знаю, просто какая-то тётка. — Тёма пожал плечами.       — А зачем она тебе? — женщина на фотографии глядела прямо в камеру вызывающим и дразнящим взглядом, словно даже гордясь тем, что её сняли в постели голой.       — Я пока не знаю. Колька сказал бери, пусть полежит, потом пригодится. Вот я и храню.       — А пока не пригодилась? — уточнила я.       — Пока нет. — Тёма помялся. — Может, потом.       Деньгами брат не поделился, да мне и не надо было. Я сцапала своё богатство и сложила в банку из-под кофе, прятать её смысла не было, и я до лучших времён убрала банку в шкаф. Тёма свою коробку сунул обратно под кровать, теперь выходило, что секретов у нас друг от друга не стало. Ещё вчера вечером я всерьез (настолько, насколько может быть серьёзен семилетний ребенок) прикидывала жизнь без старшего брата — её плюсы и минусы, а теперь кинулась ему на шею и висела так долго, что Тёмка стал сердиться.       Папа вернулся вечером. Мы поужинали. Тёма опять ушел читать, мы с отцом устроились в гостиной перед телевизором, смотрели «Белоснежку». Отец сидел как на иголках, меня чуть не током било от его напряженных нервов. Несколько раз он бегал на кухню, но ничего не приносил, я догадалась, что он просто заглядывал в спальню к Тёме. Наконец, когда он подскочил в очередной раз, я решила поделиться новостью:       — Пап, а мы с Тёмой помирились! Он больше на меня не сердится!       — Вот как? Чудесно, мышонок, только он на тебя и не сердился, наверное.       — Может, и нет. Только и тебе хорошо бы с ним помириться!       — Хорошо бы, детка. Очень бы хорошо.       — Ты уж постарайся! А то время идёт, — учила я, — мы так все выходные кислыми просидим.       — Кислыми? — удивился папа.       — Ну, такими. — Я скорчила унылую рожицу.       — Я постараюсь, малыш. Только, думаю, твой брат так легко меня не простит, я здорово его обидел. — Папа вздохнул.       — Ты его не знаешь, он отходчивый! — рассказывала я, — он мне кучу всего сегодня подарил! И просто так! Он очень хороший!       Я надеялась, что мои слова папу подбодрят, но он только больше погрустнел, словно я его расстроила.       — Почему ты сейчас не пойдешь и с Тёмой не помиришься? — я не понимала, чего отец ждет. Мне казалось, это так просто — пойти и помириться.       — Детка. Мне нужно подобрать нужные слова.       — Скажи, что ты его любишь и просишь прощения! — подсказала я.       — Обязательно. Но этого мало. Нужно еще что-то.       Больше мы на эту тему не говорили. Принц поцеловал Белоснежку, та очнулась, и они под пение птиц и зверей уехали во дворец, чтобы жить долго и счастливо. История настроила меня на оптимистичный лад, и я решила, что как только папа подберет нужные слова, они с Тёмкой помирятся и всё будет хорошо. Мы все будем жить долго и счастливо.       

***

      Следующим утром во время завтрака тучи разошлись, небо посветлело, атмосфера будто бы слегка разрядилась. На завтрак был омлет, — Тёмкин любимый, — брат сказал папе спасибо и даже похвалил завтрак. Отец просиял.       Воскресенье — это особый день, последний выходной, из него хочется выжать максимум радости и отдыха перед поганым понедельником, и в моих планах точно не было скучать дома и томится в ожидании, когда мужики наконец помирятся, и все станет как прежде. Я уже готова была сама начать их мирить, но папа спутал мне все планы. Во-первых, ему нужно было срочно куда-то уйти, а, во-вторых, он потребовал, чтобы мы его дождались дома.       Тёма равнодушно пожал плечами и ушел смотреть телек, я возопила от несправедливости, но папа сказал: «всего часик», и я покорно поплелась вслед за братом.       Не помню, что мы смотрели. Папа вернулся быстро. Он сел на диван рядом с Тёмой, обхватил его так, что тому было не вырваться. Брат подрыгался немного, пошипел: «Отпусти!», отец сказал: «Не пущу» и зарылся носом в Тёмкины волосы.       — Послушай, сынок, — папа держал брата крепко за плечи, — батя у тебе живой человек, а живые люди ошибаются. Иногда сильно ошибаются, вот как я. Ты уж прости своего отца непутевого! Прости, пожалуйста! Я тебя очень люблю, Артём, у меня дороже вас с Анютой никого нет!       Тёмка больше не вырывался, прижался к отцу и сопел.       — Мышонок, — папа мне подмигнул, — а что это у тебя с руками?       — У меня? — я удивилась и осмотрела свои лапки.       — Почему у тебя пальчики такие кривые? На тебя, что «Щекотун» напал?       Тут я подыграла:       — Да, напал! Страсть, как щекотать хочется!       Отец повалил Тёмку на диван и растянул в струнку. Я села брату на ноги верхом, а папа сцепил ему руки над головой и задрал футболку. Тёмка сквозь смех ругался и выкручивался, но куда там — с нами двоими ему было не совладать. Я щекотала ему тощие бока и приговаривала: «смейся-смейся, выгоняй хандру!», брат фыркал и брыкался. В «Щекотуна» мы играли часто, то на меня он нападал, то на брата, а то на отца. Тёмины слабые места я знала, подмышками брат еще терпел, а вот когда я стала чесать ему голый животик, он занемог — согнулся пополам и завизжал истошно.       — Ну что, мышонок, как думаешь, он повеселел? — отец прижимал брата к себе, не давая уползти.       — Повеселел!       — Принеси тогда, пожалуйста, пакет из прихожей! Там, под куртками, на вешалке.       Я метнулась. Пока я шарила под одеждой в поисках мешка, папа внушал что-то Тёмке на ухо, а когда вернулась, брат опять улыбался.       В пакете оказалась коробка с мобильным телефоном. Нокия 3310 в сером корпусе. Мы с братом потеряли дар речи.       Это был нелепый подарок. Абсурдный даже. Наверное, поэтому он и сработал. Как и все семьи, живущие едва-едва над чертой бедности, мы привыкли к подаркам практичным: новый спортивный костюм, кроссовки, школьный ранец, шерстяные носки. Нам всем не помешал бы новый холодильник, хорошо было бы обновить гардеробы, пусть в том же секонд-хэнде, поход к стоматологу каждый раз пробивал брешь в кошельке, мы мечтали о пластиковых окнах и каждый год заклеивали старые рамы бумагой. У отца было две мечты: свозить нас на море и купить подержанную машину и для работы, и чтобы свозить нас на море. Да мало ли было дыр в семейном бюджете! И вдруг — телефон. Это был не подарок, это был жест.       Тёмка светился от счастья, и недоверчиво крутил в руках трубку:       — Кому же я буду звонить?       — Для начала мне на работу, если понадобится. Домой. У кого-нибудь из друзей рано или поздно появятся мобилки. Да мало ли! — отец махнул рукой.       Брат держал телефон двумя руками, словно боялся выронить, или что он вдруг исчезнет. Обвел нас с отцом полными восторга глазами и ткнулся лбом папе в грудь. Тот обхватил его и прижал к себе.       Они долго молчали, потом Тёмка вскочил и убежал в спальню. Вернулся он со своими деньгами и сунул их отцу. Тот замотал головой, но брат не отставал, говорил: «Это же все равно для всех!».       Брат берег мобилку как зеницу ока. Даже для взрослого эта вещь была дорогой и неоправданной: связь в нашем городке работала через пень-колоду, телефон не ловил в магазинах, в школе и даже дома не везде. На связь уходили все Тёмкины карманные деньги, да и их не хватало. Но это было невероятно круто. Это была статусная вещь. Только через два года телефон перешел от Тёмы сперва к отцу, а потом, еще через пару лет уже ко мне.       А на море в том году мы все-таки съездили.