Маленькая история

      Конечно мой громкий рёв отца разбудил. Он сам всё понял, когда вбежал в нашу спальню и увидел пустую Тёмкину постель. Пометался по квартире, собираясь, спросил у меня: «Давно он ушел?», но я рыдала и ничего толком сказать не могла, только показывала пальцем в сторону пустырей, куда в ночи удрал Тёмка.       Отец, ругаясь и переворачивая всё вверх дном, бегал по дому, искал фонарик и ещё что-то. Я прощалась мысленно с братом и подарком, который он собирался мне купить.       — Мышонок, где мой ремень, черт возьми? Куда ты его дела?       — Я не отдам!       — Да не буду я его пороть! Я его пальцем не трону! — отец взял меня за плечи и легонько потряс, — Отдай ремень, детка, с меня штаны спадают, как мне без штанов брата твоего искать?       Я нехотя согласилась и выудила ремень из щели между стеной и своей кроватью. Папа подпоясался.       — Вот что, ложись-ка ты спать. Утром проснешься, а Тёма уже на соседней кровати дрыхнет! — папа взял меня на руки и уложил в постель.       — Ты его найдешь?       — Найду.       — А если не найдешь?       — Найду! Ты спать будешь? — папа накрыл меня одеялом.       — Нет.       — Спи, пожалуйста. Я скоро. Мы скоро!       Отец ушел, и я тут же вскочила. Залезла на подоконник, посмотрела, как он рысью побежал через двор и скрылся в темноте, в которой до этого исчез брат.       У меня в жизни было несколько ярких моментов, когда я чётко понимала, что взрослею. Например, когда мне в девять лет удаляли гланды, я неделю провела в больнице, отца ко мне не пускали, и я впервые осталась один на один со страхом и болью. Или в седьмом классе, когда в нашу школу пришел Женька Кораблёв, и я поняла, что пропала. Или, когда Тёмка поступил в институт и уезжал учиться в большой город, а я первый раз увидела, как отец плачет. Или в семнадцать в одной постели с тем же Женькой Кораблевым, когда стало ясно, что детство больше не вернёшь.       Вот и в ту ночь на подоконнике я первый раз почувствовала, как взрослею — пусть всего на несколько часов, но я точно стала старше. Это было не страшно, но ощущение было настолько ярким, что я запомнила.       Оставаться дома одной, даже ночью, я не боялась, и темноты тоже не боялась, наверное, потому, что меня никто не пугал ни волками, ни чудовищами. Я посидела у окна, посмотрела в темноту апрельской ночи, помню, поразмышляла о том, что если брат домой не вернётся, то вещи в его коробке станут моими, что безусловно хорошо: и спичкам, и перочинному ножику, да и всему остальному я нашла бы применение; с другой стороны, жизнь без брата будет хуже. Сомневаюсь, что я всерьез задумывалась, люблю я Тёмку или нет, скорее интерес был корыстный: с братом всё-таки было веселей — он меня развлекал, когда бывало настроение, защищал меня (и перед папой тоже), не давал в обиду в школе и во дворе, от него «по наследству» мне переходили разные ништяки — и игрушки, и книжки, и даже велосипед. И ещё, для меня, как ни странно, многое значил его жизненный опыт и авторитет: некоторые вещи он объяснял так, как не объяснил бы никто другой, ему я могла задать те вопросы, которые стеснялась (или боялась) задать отцу. В общем, без Тёмы мне было бы хуже, так я рассудила в конце концов.       Жёлтый круг от фонаря ползал по двору, дождь накрапывал, от батареи шел горячий воздух, глаза у меня закрывались. Я решила, что ждать и волноваться в постели удобней, чем на деревянном подоконнике, легла под одеяло и тут же уснула.       Как рассказывал потом папа, Тёмку он нашел за гаражами — перепуганного, замёрзшего и заплаканного. Не сразу, конечно: пришлось походить, покричать, пошарахаться между ржавыми боксами, наверняка на голове у отца прибавилось за время поисков седых волос. Почему отец пошел искать его за гаражи? Потому что больше бежать было особенно некуда: городок маленький, парадные закрыты, до пристани далеко, да и делать там нечего, а гаражи Тёмку манили с раннего детства.       Всё, что можно придумать гадкого, но интересного происходило именно за гаражами — старшие пацаны чинили там свои мопеды, там собирались местные гопники, те, кто только готовится гопником стать, и те, кто уже вышел из возраста. Все мужское население от шести до восемнадцати мерилось там силой, ловкостью, умом и, наверняка, чем-нибудь ещё. Это было место силы. Место, где мальчишка учился быть мужчиной, а мужчина мог опять стать ненадолго мальчишкой. И конечно брат знал там каждый закоулок, каждую щель — куда можно сунуться, где переждать ночь и непогоду, где скрыться от неприятностей. Папа тоже эти места знал, потому Тёмку и нашёл.       Тёма, правда говорил по-другому: он добежал до самой пристани, обида гнала его и дальше, прочь из города, в походы и приключения, но у лодочной станции (которая тоже брата всегда влекла) болталась какая-то пьяная шантрапа, Тёмка их испугался и вернулся назад — в родные гаражи, там, под каким-то драным навесом устроился, раздумывая, как быть дальше, и не вернуться ли вообще домой. Так что это не папа его нашел, а он сам позволил себя найти.       Как бы оно там ни было, а брат, слава богу, вернулся. Как папа уговорил Тёмку пойти домой, они оба не рассказывали, но утром, когда я проснулась, брат действительно спал на своей постели. Лежал он на животе, раскинув руки в стороны и дрых так, словно на нем неделю пахали — я с трудом его растолкала.       — Чего тебе? — Тёмка явно не обрадовался, что я ни свет ни заря разбудила его в субботу.       — Ты вернулся! — радовалась я.       — Вернулся. — Буркнул брат и отвернулся к стенке.       — Тём? Тёма? — я не отставала.       — Ну что?!       — Хорошо, что ты дома! Не нужен мне никакой подарок! Честное слово!       — И не получишь!       — Ты на меня злишься?       — Не злюсь. Отстань! Дай поспать! Что вы оба заладили?! — брат накрылся одеялом с головой и засопел.       Завтракали мы все вместе в почтительном молчании. Тёмка сердито грыз куриную ножку, которую мы с отцом для него оставили, я уныло ковыряла кашу, а папа пил кофе — он завтракать не любил. Молчание и неопределенность меня тяготили.       — Так вы помирились? — мне хотелось прояснить ситуацию.       Брат помрачнел и уткнулся глубже в тарелку. Папа смутился:       — Нет, детка, мы ещё не помирились. Пока нет. — Отец бросил на Тему осторожный взгляд. — Но я уговорил Артема всё-таки пожить дома, с нами, пока он меня не простит.       — Значит, это ты был неправ? — я решила расставить точки над «i».       — Да, мышонок, это я был неправ.       Сейчас я понимаю, как непросто отцу было сказать эти слова. Я знаю хороших людей, замечательных родителей, которые никогда не признаю́тся своим детям, что совершили ошибку. Есть какой-то врожденный механизм, который не даёт взрослым, неглупым людям признавать косяки перед своими детьми. Не знаю, что это — страх потерять авторитет или что-то другое, но я видела, как об эту стену ломаются жизни и детей, и родителей. Только годы спустя, уже сами будучи взрослыми, обзаведясь своими детьми, мы с братом поняли, как нам всё-таки повезло с отцом: при всех недостатках ему всегда хватало смелости и мудрости сказать: «Прости, я был неправ».       Впрочем, это взрослый человек способен оценить силу простых слов и важность маленьких поступков. Мы с братом тогда на это особого внимания не обратили: брат, по-прежнему, сердился, я радовалась, что он дома и, что мою часть вины за случившееся, кажется, обнулили.       После завтрака я помогла отцу с посудой, а потом пошла в гостиную смотреть мультики. Тёма был там, он сидел с книжкой на диване, поджав под себя ноги.       — Что ты читаешь?       — «Убить пересмешника».       Брат поерзал, сидел он как-то криво.       — Тём? — я плюхнулась на диван рядом.       — Ну?       — Тебе очень больно?       — А ты как думаешь.       — Больней, чем ладонью? — уточнила я.       — Больней.       Я не знала, что еще сказать. Спросить хотелось про многое, но Тёмка сидел насупившись, и во мне вдруг проснулась деликатность. Я поболтала ногами, полазала по дивану, заглянула Тёмке в книжку. Брат вздохнул:       — Мультики тебе включить?       — Я сама. — На самом деле мне хотелось поговорить с братом, но я видела, что он не в духе.       Мультики галдели. Я смотрела в телек. Тёмка делал вид, что читает, но сам тоже поглядывал на экран. Из кухни пришел папа, устроился между нами, и я сразу сунулась к нему под бочок. Брат сидел в углу дивана, папа потихоньку двигался к нему поближе, подтаскивая за собой и меня, видимо хотел обнять его другой рукой.       Тёмка вдруг вскочил, как ошпаренный, и выбежал из комнаты вон. Я взглянула брату вслед, потом на папу — тот вздохнул, нахмурился, покусал губу и обнял меня покрепче.