Возьми (трубку)

— Серёж, у меня только десять минут, — Дима смотрит на собственное отражение в зеркале и прижимает телефон к уху плечом, в это время застегивая рубашку. Конечно, он запер гримёрку, только это ничуть не гарантировало ему спокойствия — даже на десять минут. Но Серёжа выдыхает смешок в трубку и тянет: — Нам хватит, Дим. А о чём ты думал, засыпая вчера после всего, что мне наговорил? Дима ни о чём не думал. Дима устал после спектакля, общения с ребятами, которые по обыкновению ждали его у служебного выхода, и показавшейся бесконечной дороги домой. И то, что он уснул посреди разговора — пусть даже такого разговора, — было вполне объяснимо. Однако Серёжу, который, кажется, вообще никогда не спал, это не удовлетворило. Так что теперь Диме приходилось расплачиваться — за десять минут до начала спектакля. Найти свободное для звонка время пораньше они просто не смогли, а разговаривать каждый день было правилом, которое не нарушалось. — Так вот, Дим, мы вчера остановились на том, что я предложил тебе раздеваться самому. Ну, раз тебе не нравится, что на твоих вещах магическим образом появляются дыры. Но я, конечно, всё равно буду внимательно смотреть. Дима шумно втягивает носом воздух, глядя в зеркало с жалостью. Серый мог быть абсолютно сумасшедшим, эгоистичным и вредным, но когда он говорит таким тоном — сопротивляться ему чертовски сложно. Почти невозможно. Дима миллион раз спрашивал себя, чем заслужил эту огненную кару на свою голову. Ответ не менялся: чем бы он её ни заслужил, он бы никогда не променял Серёжу ни на кого другого. — Я вполне в состоянии купить себе пару новых футболок, Серый. Так что не отвертишься. — Да, я бы очень старался, — Дима слышит очередной смешок и негромкое шуршание в трубке, сразу представляя, как Серёжа устраивается удобнее на кровати. Тот обладал каким-то невероятным талантом занимать собой всё доступное пространство, как кот. Впрочем, Дима совсем не возражал против закинутых на него рук и ног. — Но чем быстрее ты окажешься без одежды, тем лучше. Оставим долгие прелюдии на следующий раз. — Отложим до момента, когда ты реально будешь здесь, а мне не придётся возвращаться на двадцать лет назад и возбуждаться от картинок в голове, — Дима усмехается, прикрывая глаза и откидываясь на спинку стула. Жалуется он скорее для проформы. Всплывающие перед глазами картинки хороши до безумия — с Серёжей по-другому невозможно. А самое лучшее то, что эти образы не имеют никакого отношения к фантазии — при встрече они сходят с ума каждый раз по-новому, и Диме сносит крышу, как в первый. Он даже в пятнадцать не мог себе представить, что можно так возбуждаться от слов, взглядов и едва ощутимых касаний. Но сейчас он слышит шипение рыжего на другом конце провода, и по телу растекается знакомое напряжение. Серёжа наверняка терзает зубами губу, тоже вспоминая — и этот номер в списке самых горячих зрелищ на свете. — Думаю, в следующий раз я приведу тебя с собой на репетицию. Тут под столом вполне достаточно места даже для такого лося. — Иди ты, — Дима отчетливо слышит звук расстёгиваемой молнии. Он улыбается и не спешит прикасаться к себе. Представлять Серёжу на коленях — от одного этого можно сгореть, а вспоминать Серёжу на коленях между своих разведённых бёдер... Вдох получается прерывистым, и Серый явно это улавливает: уж очень довольно звучит его голос. — Хотя если ты достаточно хорошо попросишь, то я подумаю. Вид с такой позиции открывается не самый плохой. — Я с удовольствием попрошу, Серёж, — Дима намеренно опускает голос и в итоге почти шепчет в трубку. — А когда ты встанешь передо мной на колени, заглядывая нетерпеливо в глаза, знаешь, что я скажу тебе? Серёжа сдавленно выдыхает где-то за восемьсот километров от него.Он прекрасно знает, что Дима скажет — и всё равно молча ждёт продолжения. А Дима прекрасно знает, как ему нравится это слышать. — Я скажу тебе, что ты хороший, послушный мальчик. Ты сейчас расстегнёшь мои джинсы и наклонишься ближе. И ты это сделаешь, Серёж, причём с удовольствием. — А потом? — спрашивает Серёжа таким тоном, каким дети просят продолжить сказку. Дима невольно улыбается, хотя джинсы становятся ощутимо узкими. — А потом ты высунешь язык и медленно оближешь головку, — шутить больше не хочется. Дима слишком ярко представляет то, о чём говорит — он видит этот розовый кончик языка, который сначала проходится по налившимся красным губам и после этого касается его члена. Первое же касание окатывает Чеботарёва таким жаром, что приходится стиснуть зубы и со сдавленным стоном выдохнуть весь воздух из лёгких... Он заставляет себя вернуться в реальность и размеренно продолжает: — Сначала, как обычно, будешь дразнить и касаться едва ощутимо. — О, я обожаю смотреть, как ты постепенно теряешь терпение... Серёжа звучит самодовольно, но сейчас Дима прощает, потому что для этого есть все основания. Вообще-то Дима считал себя неплохим любовником — никто не жаловался, — но потом он встретил Серёжу, и все представления о собственном теле и возможностях пошли нахуй. — Ты всё равно сдашься первым, ты ведь ужасно нетерпеливый, Серёж, — Дима сползает ниже по креслу и всё-таки расстегивает джинсы. Отведённые им минуты утекают очень быстро, но Дима не торопится. Даже этот короткий срок хочется растянуть, ведь звонить после спектакля будет чересчур поздно. — У тебя всегда так глаза темнеют, когда ты смотришь снизу вверх. Тебе нравится чувствовать мою ладонь на затылке, да? — судя по шумному выдоху, Дима всё понимает правильно. — А мне нравится направлять тебя, нравится, когда ты послушно берёшь в рот глубже, сжимаешь ствол губами, когда головка упирается в щёку. Серёжа едва дышит, слушая его в трубке. Дима представляет, как он облизывает губы и опускает ладонь под резинку домашних штанов. У него точно стоит, он всегда заводится мгновенно — тут и молодость, и темперамент, и Дима этот постоянный жар тоже обожает. Сам он отводит в стороны края джинсов и гладит себя через ткань трусов. — Ты замечательно умеешь работать языком, Серёжа. И было бы ещё замечательнее, если бы ты перестал постоянно тянуть всё в рот на встречах и интервью, потому что это ужасно сбивает с мысли, — Дима старается звучать так, будто он не наглаживает себя. — Не дождёшься, — а вот Серый хрипит, будто воздуха не хватает, и Дима сыто улыбается. — Ладно, тогда продолжу страдать. Так вот, о чём я... Ах да, мой член у тебя во рту, — Серёжа в ответ на это издаёт жалобный стон на грани слышимости, от которого у Димы по шее ползут мурашки, но он не позволяет себе сбиться с мысли. — Сначала толкнусь в щеку, а потом ты опустишься ниже, запрокидывая голову назад, чтобы я мог толкнуться прямо в горло, — он сдаётся и сдвигает резинку трусов чуть ниже, сжимает крепкий ствол пальцами и с нажимом проводит рукой вниз. Слишком богатое воображение, слишком легко вспомнить, как это всё — на самом деле и, если зажмуриться, можно почувствовать. — Ты знаешь, как это приятно, Серый? Как член погружается в горячий и влажный рот, как всё сложнее мне становится сдерживаться, как я всё равно начинаю двигаться быстрее и позволяю себе стонать. У тебя такой охеренный рот, и ты так хорошо стараешься, даже когда не можешь толком вдохнуть. Серёжа больше не прерывается на слова — Дима, кажется, слышит характерные звуки движения ладони по влажной от смазки коже. Сам он понимает, что не дотянется даже до крема для рук. Возбуждение горячим камнем оседает внизу живота, и всё, что Дима может, — это двигать сжатыми пальцами. И говорить, потому что Серёжа этого хочет. На него вообще какое-то магическое воздействие оказывает Димин голос, а тот с удовольствием пользуется этим. — Конечно, ты это знаешь, о чём это я. Ты ведь сам стонешь от возбуждения, когда я решаю зафиксировать твою голову и начинаю вбиваться в горло, потому что я тоже не железный. И вот когда ты такой — такой послушный, жадный и разгорячённый, — Серёж, я начисто голову теряю. У него правда отказывает выдержка: он оттягивает неизбежную развязку, гладя крупную головку большим пальцем, а потом проводит пальцем по уздечке и сдавленно стонет в трубку. — Я с ума с тобой сойду. Ещё. Расскажи ещё. — Я уже сошёл, Серый, — Дима откровенно хрипит, но сейчас нет смысла это скрывать. — А потом я, сколько бы ни пытался растянуть удовольствие, всё равно кончу запредельно быстро. Как школьник какой-то, потому что ты совершенно невыносимый. Выйду так, чтобы капли оседали на твоих губах, и затем, пытаясь восстановить дыхание, не отрываясь буду смотреть на то, как ты их слизываешь, — он чувствует, что на грани. Однако Серёже нужно ещё немного времени, и Дима продолжает — хотя перед глазами всё плывёт. — Но самое сладкое — это наклониться к тебе потом и целовать припухшие покрасневшие губы, гладя затылок и шепча о том, как мне было охуенно. Потому что мне всегда с тобой охуенно. Серёжу накрывает — Дима чувствует это, кажется, всем телом. И для него самого это оказывается последней каплей. Он только накрывает головку пальцами, чтобы не испачкать джинсы, и с глухим стоном, созвучным Серёжиному, кончает. Предаваться сладкой неге как всегда некогда — Дима даже отдышаться себе толком не даёт. Вытирается салфетками и аккуратно застегивается, пока Серёжа где-то в Петербурге приходит в себя. — Ну что, искупил вину? — Дима снова звучит как он сам, а не какой-то сексуальный маньяк. Хотя в отражении всё равно видит, что взгляд у него совсем сумасшедший. А как иначе, когда его Серый опять так далеко? — Чуть-чуть. Я подумаю, — Серёжа теперь звучит сонно, а потом и вовсе зевает. Это для него обычная реакция, так что Дима умилённо улыбается и раздаёт указания: — Всё, не мучайся, спи. Мне уже скоро выходить. Отпишусь, как домой доеду. И ещё... — Что? — Серёжа отвечает едва слышно. — Я тебя люблю, лохматое чудовище. Пока. Он отключается быстрее, чем Серый отвечает, потому что так они могут бесконечно, а у него — работа. Вспомнил, наконец. *** После спектаклей он всегда спит хорошо и крепко, вымотанный прожитой историей. А с недавних пор — ещё и общением с фанатами. Этот раз не исключение, и кажется, будто звонок в дверь будит его через пять минут после того, как голова коснулась подушки. Он недоумённо распахивает дверь прямо в пижамных штанах, всё ещё сонно щурясь, когда на него нападает растрёпанный смерч, остро пахнущий кофе, дымом и старой кожей. От его собственной, между прочим, кожаной куртки. — Серый, ты откуда здесь? Дима украдкой себя щипает — будет обидно проснуться прямо сейчас, когда он уже поверил, но Серёжа не исчезает. Только с довольным сопением сжимает его в объятиях, и Дима улыбается. — Телепортировался. На силе любви. И немного — недотраха. — Придурок. Ты что, в пять подорвался? Пойдем, накормлю тебя хотя бы. Или досыпать пойдёшь? — ворчит Дима для проформы, ведь даже на секунду отпускать его от себя не хочется. — Да не переживай, я же рано вчера вырубился. Хорошая была сказка на ночь. Вот приехал ещё послушать. Расскажешь? Серёжа цепляет зубами мочку его уха, и Дима чувствует, как мгновенно просыпается на сто процентов. Даже на сто десять. — Ещё и покажу, — обещает он, бесстыдно облапывая задницу Серого. И улыбается так, что сводит скулы.