Гнездо японского соловья

«Касаться тебя, как сон — Не верю, что это правда! Ты заглушаешь стон. Я рядом, и ты мне рада!»       Причинить человеку боль гораздо легче, чем любовь. Букет сирени стоял на полу в белой, глиняной вазе, на горлышке которой поблескивала лаком синяя кайма. Цветы… А ведь Руке впервые в жизни подарили цветы, и их аромат она теперь старалась оставить навсегда в своей памяти. Шинджуро не говорил, откуда их взял, а просто принёс и протянул ей, войдя в их спальню. Всё просто и сложно одновременно.       Девушка неспешно расчёсывает длинные волосы деревянным гребешком, приглаживая послушные прядки — её волосы особенно хороши: густы, блестят на свету и черны как ночь. Белая, ночная одежда на запАх проста и скромна, но Шинджуро то и дело отвлекается от заточки меча, которая длится уже больше часа.       Его жене понравился этот подарок… Это для него это просто цветы, а для женщины это всегда нечто особенное, недоступное мужчинам для полного понимания. Любуясь ими, Рука очаровательно прихорашивается перед сном, расплетя свою косу, и так хочется сейчас снова прикоснуться к ней, пока она такая спокойная…       В боях клинок нередко может затупиться, потому как иногда катана ударяется о жёсткие отростки демона и кости, в частности, перерубая шейные позвонки. Клинок живой, и в сражении у тебя нет никого, кто был бы тебе вернее, чем он. Важно лишь удержать его и направить, а там он всё сделает за тебя. Содержи его в чистоте и уходе, и клинок всегда будет исправным помощником. В минуты, когда теряешь последнюю надежду, загляни в своё отражение в глубине стали меча, и силы вернутся к тебе. Шинджуро не раз проверял это на себе. — Аната, ты очень устал? — в лунном свете её кожа кажется почти прозрачной, и вид совсем невинный — Можно… Можно поговорить с тобой? — Ну поговори. — А ты правда станешь меня слушать?       Вопросы у неё конечно… Шинджуро мастерски делает ещё несколько движений водным точильным камнем, распределяя по поверхности остатки специального масла. Клинок острый, словно бритва, и вложен в ножны с серо-белыми, ступенчатыми узорами. Рука смотрит на него, сидя у открытой веранды, и её профиль обрамлён лунным светом. Могло показаться, что это свечение исходит от неё самой, и Шинджуро на мгновение замирает, любуясь: — Стану, не сомневайся, — он подпирает голову кулаком, вальяжно сидя на полу в позе якудзы — О чём ты хочешь мне рассказать? — Аната, ты всё не так понял, — в её глазах блестит надежда на понимание, и Рука продолжает — Ты знаешь, мне сейчас очень нужно поговорить «ни о чём». Иногда это очень важно, потому что только говоря «ни о чем» мы гораздо лучше укладываем у себя в голове важные мысли. Это как лёжа в лохани и получая удовольствие от тепла, выпаривать из тела все болезни. Тебе интересно? — Продолжай, — он перебирает все свои познания о мире и вдруг осознает, что у него их не так уж много, а большая часть жизни прошла в боях и тренировках — Говори, чего притихла? — Я долго была тут одна, и мне совсем не с кем было переброситься даже парой фраз. Ты знаешь, если долго молчать, то мысли в голове становятся чуть громче. Ну вот, а теперь я кое-что для себя поняла, говоря тебе весь этот бред… — И что же ты поняла? — Шинджуро действительно пытался вникнуть, но пока что ничего не выходило, и Рука ускальзала от него в этих путанных выводах — Ну? — Я стала сейчас очень болтливая… Ты не думай, я не буду часто тебе вот так надоедать. Просто хочу, чтобы ты знал обо мне чуть больше. — Раз так, то расскажи всё, что лезет в твою голову, — Шинджуро, неожиданно сам для себя, подхватил — Я, конечно, не догадаюсь ни о чём, если ты будешь говорить такими загадками. Я обычный воин, а не поэт, поэтому и не смогу толковать твои умные слова. Хотя, они чем-то хороши. — Как скажешь, аната. Я лишь хочу, чтобы ты понял, что я не думаю о тебе плохо. Даже совсем наоборот.       Это было похоже на любовное признание. Милая Рука… Она смущенно улыбается, отведя глаза в сторону, и в это мгновение она чище девственницы, которая ни разу в жизни не говорила с мужчинами и не вкушала мяса. А он всего-то подарил цветы. Может, с женщинами все легче, чем изначально казалось? Или ему просто повезло? Не важно — Шинджуро идёт к ней и усаживается напротив. Всё так, как и должно быть: — Так я тебе не противен? — Нет, — гребешок отложен в сторону, а Рука вдруг касается его лица своими тонкими пальчиками, невесомо поглаживая скулы — Но я и не люблю тебя. — А я люблю. Цветы вот тебе принёс, порадовать хотел… Тебе хоть понравилось, или ты так, из вежливости улыбалась? — Не из вежливости. Аната, ты знаешь, как определить, врёт ли тебе человек? Он начинает касаться себя, хватать за свое собственное тело. Я видела много лжецов, но… Ты врёшь реже всех, кого я знаю. — Нашла за что похвалить… — в их разговор вплетается тихая, птичья трель — Смотри, камышовок в этом году что-то много. — Я назваю их японскими соловьями. Угуйсу пугливые, но поют красиво. Говорят, если один раз грубо закричать там, где они живут, то они десятилетие не вернутся в это место. — Больше верь всяким сказкам, — Шинджуро гладит её волосы, а затем его рука плавно соскальзывает девушке на талию — Я вот считаю, нужно верить лишь тому, в чём сам убедился. Или иногда тому, что тебе сказали люди, которые тебе дороги. — Так значит, ты мне поверишь? — Поверю, куда уж я денусь…       Так трепетно, словно он снова стал неопытным мальчишкой, Шинджуро целует любимые губы. Рука не двигается, не отстраняется, но и не отвечает на его ухаживания. Да чтоб её… Шинджуро сжимает тяжёлую челюсть, почти смиряясь с поражением: — Оставить тебя? — Продолжай, — девушка повторила его фразу, тихонько оголяя свои ключицы — В прошлый раз было даже… Даже хорошо. Я простила тебе ночь нашей свадьбы.       Её руки вдруг сжимают его плечи, а затем ещё раз, разминая и массируя. Конечно, она слишком слаба, чтобы как следует размять крепкие мышцы, но эти касания любимой женщины безумно приятны. Она не любит его, но и не ненавидит, а это уже что-то. Рука позволяет обладать её телом, но снова прячет от него душу, и укладвая её на футон обнажённой, Шинджуро зачем-то заглядывает ей в глаза: — Рука… Что ты любишь есть?       Странный вопрос от мужчины, который раздел её и сейчас отымеет, пусть и нежнее, чем прежде. Но в этом что-то есть, и почувствов это что-то новое, жена на минутку вновь становится личностью, у которой есть свои желания и мысли: — Кури-мандзю.* Это сейчас что-то для тебя значит? — Хочу тебе понравиться, — он медленно входит, чуть поглаживая её бедро — Поговори со мной о чём-то, а? — Хочешь, чтобы я говорила прямо сейчас? — мужчина нежно двинулся в ней, и чувствительное тело ощутило волну мурашек — Я люблю кури-мандзю и накрахмаленные, холодные простыни… — новый легкий толчок, и Рука откидывается на подушку и закрывает глаза, шаря ладонями по спине мужа — Я ненавижу переспелые сливы и пьяниц… Я хочу научиться танцевать, и мечтаю увидеть гнездо японского соловья… — Соловья? — Шинджуро очень медлит, а сознание раздвоено на часть, имеющую любимую женщину, и часть, пытащуюся её понять — Зачем это тебе его гнездо? — Хочу посмотреть… — девушка часто дышит, едва сдерживая стоны, поскольку когда муж так медлит, то это превращается во что-то довольно приятное — Может, что-то пойму о том, как построить своё. Шинджуро… Я буду любить наших детей. — А меня не полюбишь? — Не знаю…       Мужчина постепенно ускоряет темп, и его горячее дыхание чувствуется прямо над ухом. Он чуть тянет звуки, но сдерживается — ему хорошо. Руке тоже. Разве, нужно что-то ещё? Её вновь заполняет его семя, и Шинджуро заваливается на неё так, что сложно дышать, а девушка дышит часто, ещё чувствуя лёгкую судорогу в ступнях. Эх, если бы получилось его полюбить, то всё складывалось бы гораздо чудеснее. Он добр, красив и любит её. Чего ещё желать? — Аната… — Ась? — Мне кажется, в этот раз у нас снова не получится. — Да какая разница, когда получится? — влажные, чуть неуклюжие поцелуи покрывают её шею — Ты же мне нравишься, Рука. Во всех смыслах…       Они отстраняются друг от друга с чувством, что каждый сделал всё от него зависящее. Июньская ночь дарила им покой, которого так давно не хватало. И засыпают, переплетая конечности.       Шинджуро лишь улыбнулся, когда почувствовал, что жена, уже в дрёме, закидывает на него ногу. Уже доверяет… Маленькая птичка сидит на перилах веранды и всё никак не заткнётся, но Столп вовсе не хочет её прогонять, хоть её трели и мешают спать. Всё в их совместной жизни наладится, в этом можно не сомневаться. Не ненавидит — уже отличный шаг вперёд.

***

      Его сторона футона давно остыла, а Рука всматривается в потолок так, словно видит на нём какие-то важные надписи. В бане ли он, или ещё где — какая вообще разница? Просто отец её будущего ребёнка и мужчина, который её любит. Слегка неотёсаный, зато искренний. Не более того. Вообще, если вдуматься, то совсем не обязательно любить, чтобы жить с человеком. Достаточно, чтобы тебя от него не воротило.       И девушка встаёт, находя на полу скомканный нагадзюбан. Дома тихо-тихо, а босым ногам немножко холодно, когда быстрой поступью, Рука идёт к бане. Надо же, вчера она так легко с ним заснула… В бадье есть теплая вода, которой Рука в обилии поливает всё тело. Постепенно сходит липкость с бёдер после вчерашнего, и после их близости больше нет чувства, будто Рука прошла через унижения. Даже есть какое-то… Приятное послевкусие?       Вода смывает ещё и остатки сна — в эту ночь Руке снилось, словно она лежит под тенью вековых елей, и их ветви шелестят над головой. Хорошо же быть деревом: никому ты не нужен, да и тебе почти ничего не надо, кроме воды и света. Она бы многое отдала, чтобы стать какой-нибудь незаметной березкой в отдалении от городов и деревень. Но кто-то, кто распоряжается жизнями, решил, что Рука должна прожить именно эту жизнь, а значит и не нужно думать ни о чём другом.       Сухая и лёгкая юката приятно прилегла к телу. Слышно, как летний дождь потихоньку тарабанит по крыше, а Рука подвязала розовый оби на оранжевой одежде — мило. Она успела надеть почти всю одежду бывшей Госпожи Ренгоку, и наверно, была довольна вкусом этой женщины. Какой бы она не была, хотелось отблагодарить её, ведь на покупку хороших кимоно уходит, порой, полжизни. А тут Руке сразу досталось такое богатство.       Она выходит во внутренний дворик, оставаясь под навесом веранды. Видно, как песок на тренировочной площадке потемнел и потяжелел от влаги, а землистый и свежий запах заполняет собой дом, сквозняком гуляет по коридору и комнатам. Колодец у хозяйственной пристройки прикрыт деревянным люком — наверное, чтобы дождь и пыль не попадали туда, смешиваясь с питьевой водой? Не так уж это и важно.       Вдруг, до Руки доносится слабый аромат сладких каштанов… Быть не может! Но запах есть, и им настойчиво тянет из кухни. Муж что-то готовит, что-то сладкое? С чего бы это? Не преодолев любопытства, Рука на цыпочках подходит к кухонной пристройке и заглядывает — Шинджуро как раз достаёт из печи стальной лист, и сладкий запах становится настолько сильным, что во рту невольно собираются голодные слюнки, которые девушка быстро сглатывает, а Шинджуро говорит, не оборачиваясь: — Чего ты там облизываешься? Иди сюда!       Вот же грубиян… Но он сказал это с долей снисхождения, совсем беззлобно. К тому же, при виде маленьких булочек с золотистыми шапочками, совсем не выходит сердиться. Нужно было видеть, с каким гордым видом Шинджуро упёр руки в бока: — Кури-мандзю, ты их любишь. Я знаю рецепт. — Ты запомнил мои слова?!       Муж не отвечает, только берёт запечённый колобок и надкусывает — виднеется сладкая начинка из каштанов и белой, соевой пасты. Рука снова сглатывает, и в этот раз уже она надкусывает сладость. Вкусно… Нет, правда вкусно! Вовсе не потому, что эти кури-мандзю так уж хороши, просто они сделаны для неё. Этого уже достаточно, чтобы считать их самыми вкусными на свете — впервые кто-то готовил что-то только для неё, и Рука глядит на Шинджуро ласковей, чем обычно. — Это очень вкусно, аната, — она доедает — Я и не думала, что ты так хорошо готовишь… — Немного нахватался по долгу службы, — польщённый, Шинджуро всё равно не хотел излишне бахвалиться перед женой — А тут ты проговорилась, что любишь эту сладость.       Как ему сказать, что это была ложь, и на самом деле Рука никогда в жизни не ела кури-мандзю?! Но… Наверно, не нужно ему об этом знать. Он так старался сделать ей что-то хорошее, что верхом бесчеловечности сейчас будет это растоптать! Решение принято само собой, и теперь кури-мандзю — это её любимая еда.       Иногда мы должны идти на уступки, особенно если ничего от этого не теряем, а близким людям от этого приятно. Рука сидит за столом, обхватив ладонями кружку с мятным чаем, и внимательно наблюдая за всплывшей вертикально чаинкой — хорошая примета. Муж весел, ведь думает, что угодил ей. Отчасти, так оно и было, и Рука надкусила новый сладкий колобок — ей однозначно повезло с этим человеком, который вот так взял и полюбил её. Почему у неё так не получается?       Ей бы правда хотелось любить мужчину — об этом написано столько книг и песен, что невольно думаешь, будто любовь — это нечто прекрасное и в целом лучшее, что может случиться. Но в то же время, она видела, как больно может сделать Шинджуро, если сейчас просто встанет и уйдёт из кухни. Выходит, в чём-то любовь делает нас слабыми?