4.
25 апреля 2022 г., 20:00
Это было странное ощущение: смотреть, как осторожно, робко разглядывает твой дом тот, кто, как кажется, должен был быть здесь всегда. У Юнхо было именно такое ощущение, когда он украдкой наблюдал, как чудные, чуть испуганные глаза омеги охватывают всё, что есть в небольшой комнате, где альфа решил его поселить.
Юнхо построил себе жильё таким же, каким был его родительский дом. Почти. Без размаха с большой удобной кухней, без летней кухоньки, где любил варить варенье и солить овощи его папа. Но это были те же четыре комнаты: большая для гостей, две спальни (его и родителей), и что-то вроде деловой комнатки, маленькой, почти чуланной, где он хранил книги. Их какое-то время в молодости собирал папа. Также там хранились записи отца по саду и огороду, которые дотошный альфа вёл всё время, с тех пор как занялся зелёным делом. Правда, Юнхо так и не решился разобраться с ними, притронуться к ним: слишком болезненной была ещё рана от смерти отца. Может, и летнюю кухню не стал строить по той же причине — чтобы не сжималось сердце каждый раз, как он вспоминал о быстрой, лёгкой, невысокой фигурке папы, который, напевая, так часто в ней пропадал.
Зато у Юнхо был большой, хорошо обустроенный сарай, в котором он проводил много времени, а иногда и засыпал. Там был инструмент, который он без колебаний вывез из старого дома. Правда, сгорело много, но всё же основное он смог восстановить.
Свою спальню Юнхо сделал небольшой, не очень заморачивался с обустройством. Ложе у него было широкое, занимало половину комнаты, потому что альфа любил спать, раскинувшись звёздочкой, и не любил, когда, просыпаясь, обнаруживал, что что-то затекло, потому что полночи свисало с узкого топчана, как это было во времянке, где он жил с Чанбином, пока не переехал в свой дом.
Комната же вторая, "папина", была вообще почти пустой. А что он мог туда сложить? Вещей было мало, так что там стоял лишь большой сундук, с которым когда-то папа пришёл в дом своего мужа, свадебный сундук, украшенный затейливой резьбой. В нём папа хранил свои самые дорогие вещи: одежду на праздники, пару пышных дорогих одеял, покрывало с вышивкой — подарок деда на свадьбу... Этот сундук с одного бока был облизан пламенем, лак там треснул и пошёл мелкими паутинками чёрных черточек. Но всё же огонь пощадил вещь, ничего внутри не пострадало. Юнхо нёс его до своего нового дома на руках, почти не чуя под собой ног. И поставил в той комнате. Рядом с небольшим, стыдливо прикрытым тёмным тёплым одеялом ложем на деревянном основании. Его он сделал утром, когда решил, что больше не может жить в этом доме без кудрявого омеги.
Юноша (Минги... да, именно так назвал его юный синеглазый шаман, Минги... красивое имя, как будто капель с крыши падает — Мин.. Ги...) подошёл к сундуку и присел рядом с ним. Он явно любовался тонкой резьбой. А потом мягко и жалостливо провёл рукой по обгоревшему боку. Он поднял глаза на Юнхо и тихо что-то спросил, указывая на этот шрам на сундуке.
Юнхо кивнул. Да. Кочевье. Он был уверен, что юноша спросил именно об этом. Чон прикрыл глаза, чтобы случайно не напугать омегу горечью, что, должно быть, отразилась в них. И совершенно не ожидал, что, когда он их откроет, Минги окажется так близко.
Омега, несмотря на рост (они были почти вровень), смог практически бесшумно подняться и приблизиться к альфе. К тому же он отчего-то был совершенно бесстрашным. Потому что вдруг коснулся ладонью щеки Юнхо, смело встречая его заметавшийся затравленно взгляд. Он о чём-то негромко и ужасно печально спросил альфу, и тот невольно отступил к стене, прижимаясь к ней и чувствуя, как румянец загорается на его щеках. Юнхо совершенно, естественно, не понял, о чём спросил его омега, но почему-то ему стало совестно и... томно.
Минги между тем, сделав шаг к нему, снова мягко оглядывал его лицо и водил пальцами по его щеке и подбородку, чем выбивал из Юнхо совершенно все мысли, способность двигаться и, кажется, дышать.
— Что ты... делаешь, — прошептал он, собрав все силы в кулак и вырываясь из сладостного и невероятно приятного оцепенения, в которое его повергли незатейливые и робкие ласки омеги, который молчал и лишь продолжал поглаживать его лицо, освещая его сиянием печальных своих глаз.
Минги тут же пробормотал что-то в ответ и вдруг обнял застывшего Юнхо за талию и улёгся головой ему на плечо. Он повернул лицо на плече альфы, вцепившегося в свой пояс, чтобы... чтобы не упасть, наверно. А потом юноша что-то мягко забормотал ему прямо в ухо — что-то мирное, успокоительное, что-то... ужасно завлекательное... Он, кажется, обещал Юнхо весь мир — и ... и себя в придачу.
Юнхо больше всего на свете хотелось сейчас сжать омегу в руках, зарыться носом в его волосы, вылизать ему шею, от которой так призывно пахло терпковатой сладостью, но он... не смел. "Поломаю, — испуганно металось в голове. — Я поломаю его... такой тонкий, как тростиночка... Такой нежный... Маленький, он плакал тогда... когда его сломали передо мной, для меня сломали... Накинуться на него и лизать, лизать, а потом смять и трахать, трахать, трах... Вон! Вон из моей головы! Зверь! Зверюга! Возненавидит... Узнает, что я такое хочу с ним сделать, — и возненавидит меня... Наивный малыш... Совсем не знает, чего нельзя делать с альфой... Такой наивный и невинный... Глупенький мой, нельзя так со мной... Глупыш мой..."
Юнхо мучительно сглотнул, приходя в себя, осторожно обнял что-то продолжавшего робко бормотать ему на ухо Минги и отстранил его. Он поймал взгляд омеги — изумлённый и... кажется, растерянный, непонимающий, — ободряюще улыбнулся юноше и деловито откашлялся.
— Смотри, — сказал он, поводя рукой в сторону и указывая после омеге на грудь. — Это твоя комната. Ты здесь будешь жить. — Он ткнул в постель и снова указал Минги на него самого. — Твоя постель, понимаешь? Будешь здесь спать.
Осторожно обходя омегу по кругу, чтобы не задеть, он подошёл к сундуку и открыл его. Тут же его окутал свежий и нежный папин запах... Юнхо закрыл глаза и вспомнил то ощущение, которое снизошло на него там, у времянок омег. Папа не будет против. Папа благословит его — благословит помочь своему истинному, укрыть его от бед, дать ему всё... чтобы юноша был счастлив и, возможно, своим присутствием в жизни сделал счастливым Юнхо. Так и будет. Чон был уверен.
Он выдохнул и вынул из сундука свободные тёмные штаны из хорошего, дорогого сукна, нижнюю рубашку тонкого полотна и красивую верхнюю накидку с мехом. Папа был ниже Минги, но юноша был худеньким, так что должно было быть коротковато, но вполне по плечу. Впрочем, у Юнхо просто не было ничего другого, чтобы предложить омеге, а оставлять его в той рванине, что была на нём, он не мог.
Омега посмотрел на одёжку в руках Юнхо недоверчиво и тихо что-то спросил.
Альфа кивнул.
— Тебе, М... Минги? — Он нерешительно посмотрел на омегу.
Тот вскинулся и вдруг просиял белозубой улыбкой и закивал, смешно потряхивая своими кудрями.
— Минги! — сказал он, показывая на себя. А потом нерешительно ткнул пальцем в альфу и спросил что-то.
— Юнхо, — произнёс своё имя альфа, зачарованно глядя на губы омеги, сложившиеся в светлую, чистую, блестящую нестерпимо ярким солнцем улыбку.
Такой улыбки... Он никогда не видел, чтобы улыбка так меняла лицо. Глаза сузились, но в них засияли огни, а губы... Они подрагивали и были такими соблазнительно алыми...
— Юн...хмо... — произнёс с чувством Минги. — Юнх...во?
Чон засмеялся и покачал головой, отрываясь, наконец, от рассматривания его губ.
— Юнхо, — твёрдо произнёс он. А потом пытливо заглянул в чудные глаза и проговорил торопливо, как будто боясь, что может передумать: — Я хочу, чтобы ты стал моим, Минги, слышишь? Очень хочу. Но боюсь тебя до лешьего. И рад, что ты нихрена не понимаешь меня сейчас. Я никуда не отпущу тебя, слышишь? Ты должен быть рядом, чтобы... Чтобы я мог жить дальше. Когда-нибудь я решусь, я завоюю тебя и смогу... смогу забрать тебя себе полностью, но пока...
На лице Минги отражалась растерянность. Он явно пытался хоть что-то понять в этой страстной речи, которую Юнхо произносил, глядя прямо в его глаза, но ничего не понимал и, кажется, приходил из-за этого в отчаяние. Он вдруг замахал руками и что-то умоляюще затарахтел, пытаясь, видимо, донести до глупого альфы, что не понимает его. Юнхо же только блаженно улыбнулся и остановил поток его свиста и распевов движением руки.
— Юнхо, — произнёс он. — Юн-хо. Понял?
Минги с готовностью опять закивал и произнёс, подражая голосу альфы:
— Юн-хо. Юнх-хо. Моа?
— Да, — кивнул альфа. — Пойдём, я искупаю тебя и накормлю, мой омега. Пойдём, Минги.
***
Весь день они были заняты, очень заняты. Через пару часов Минги, выкупанный и накормленный отличной похлёбкой, на которую омега накинулся так, что Юнхо тихо охнул и торопливо отрезал ещё два куска каравая, подкладывая их под руку юноше, потребовал (именно потребовал, Юнхо именно так это понял), чтобы альфа показал ему дом и хозяйство. Чон не мог полностью сосредоточиться ни на чём, так как постоянно засматривался на Минги, на его приглаженные непослушные волосы, которые уже высохли и снова, золотясь на солнце, слегка топорщились в разные стороны, делая омегу невероятно, смущающе очаровательным. Кроме того, Юнхо просто таял внутри от умиления, когда видел, с какой нежностью и восторгом Минги, даже не замечая этого, иногда жмурит свои лисьи глаза, глуповато улыбается и поглаживает мягкий мех вставок на своей новой одежде. Очевидно, ничего подобного у юноши никогда не было. Юнхо не был удивлён: он помнил нищету, с которой столкнулся в полупустом шатре Минги. Видно было, что омега был одинок, что позаботиться о нём было некому. И как он там выживал — в этом племени — непонятно было. И думать об этом Юнхо отчего-то не хотел: каким-то тяжёлым, нездоровым духом потягивало ему от этих мыслей, и он совершенно не понимал почему. Волки ведь не очень-то многое знали о кочевье, только то, что они враги, жестокие и беспощадные, а их жизнь, их обычаи, их привычки — ни о чём этом Юнхо никогда ничего подробно не слышал. Мало об этом говорили, а если и говорили что — так только какие-то ужасы. Поэтому он и не собирался ни о чём расспрашивать своего нежного мальчика. Он был рядом, он теперь под опекой Чон Юнхо — это самое важное. Альфа осторожно придерживал руку Минги, который деловито ходил по небольшому огороду, разбитому Юнхо, и осматривал его посадки: земля была кочковатой, дорожки Чон не успел обиходить, так что почему-то ужасно боялся, что омежка упадёт. Хотя Минги и дёргал руку нетерпеливо несколько раз, чтобы потрогать столбики на границах грядок или затейливую ограду. И ступал твёрдо, уверенно, смотрел внимательно и пытливо. Опустившись на корточки, он долго рассматривал во дворе бутоны тюльпанов, которые вот-вот должны были начать распускаться. Юнхо, затаив дыхание, наблюдал за тем, как тонкий пальчик скользит по бархату лепестка, как приоткрываются от восторга пухлые губы омеги, как распахиваются в огромном наивном восторге его глазки, — и чувствовал, что умирает внутри. От счастья умирает, от нежности, от желания ухватить в объятия, нежно-нежно, ласково прижаться губами к мягким ресничкам и не отпускать его... "Какой-то неземной, неземной какой-то..." — вертелось в голове. Но Минги был очень даже практичным омежкой, и в этом Юнхо тоже убедился, когда смотрел, как юноша бегло осматривает небольшие запасы в подвальчике и леднике, деловито щупает несколько отличных шкур, которые Юнхо уже решил пустить на шубку для него, и с уважением и восхищением что-то говорит альфе. Одобряет. Ему всё нравится. Он... Он останется с Юнхо. Он будет рядом. И от этих мыслей — таких пугливо-радостных, что всё внутри замирало, Юнхо становилось спокойно и тепло. — Завтра я отведу тебя к ягоднику, — сказал он омеге, когда они сели ужинать. Ели наваристую кашу с пареной и политой мёдом тыквой. Юнхо незадолго до этого получил небольшую кадушечку мёда от запасливого Ги Чохона, которому принёс для его беременного мужа первую зелень. Бедняжка Кихён мучился, беременность была тяжёлой, он постоянно капризничал и ничего не хотел кушать. Но когда измученный муж принёс из леса листочков первой зеленушки, чтобы хоть как-то порадовать своего омегу, тот, как безумный, накинулся на них и... съел всё жадно и в несколько минут, чуть не доведя своего альфу до сердечного удара от страха. Убедившись, что с Кихёном всё в порядке и он не сошёл с ума от тягот своего положения, Чохон тут же кинулся к Юнхо с мольбой о чём-нибудь точно зелёном, но точно съедобном. Чон тот тут же обнёс обе первые гряды с луком и ростками одуванчиков, чтобы отнести всё это богатство семье Ги. Видя, как, стыдливо краснея, но даже не пытаясь удержаться, Кихён, словно маленький кролик, начал быстро-быстро жевать зелёные росточки, закатывая глаза от наслаждения, Чохон вытер невольные слёзы счастья и почти насильно всунул Юнхо, тающему от умиления, в руки эту самую драгоценную кадушечку и мешочек хорошей мелкой соли со словами, что не может просто так принять его бесценный дар, чтобы не гневать Мати Луну: и так все вокруг только и делают, что помогают им. Юнхо же тогда смотрел на Ги Кихёна, который, стыдливо улыбаясь и продолжая жевать, выглядывал из-за плеча своего высокого и немного нескладного мужа, и — завидовал. Белой, доброй завистью, искренне желая, чтобы всё у них было хорошо. Трое беременных омег были предметом самой большой заботы стаи. Выжившие, они были почти героями. Их действительно все носили на руках. Тогда Юнхо подумал, что у него никогда не будет вот такого счастья, стыдливо прячущегося за его плечом. Сейчас же, глядя на щурящего свои лисьи глазки омегу, который уплетал за обе щёки кашу и с наслаждением причмокивал и постанывал от того, как вкусно ему было, Чон вдруг впервые подумал, что... может быть... То есть должно же на самом деле... Ведь они истинные. И, кажется, он нравится Минги. Он сам... сам сегодня шагнул в его объятия. Он гладил его лицо — так приятно, так... никто и никогда так не ласкал Юнхо, это ведь что-то да должно значить? Правда же? Нет, конечно, пока он, наверно, просто утешал альфу, бормотал на ухо какие-то глупости и обещал, что боль пройдёт... Милаха не понимал, что, так близко подходя к Юнхо, он будил внутри альфы зверя и что это опасно. И Юнхо обязательно ему ещё попеняет на это, пожурит несмышлёныша и мягко объяснит, что омежке надо быть осторожнее. Но потом... возможно, когда-нибудь... однажды... может быть, Минги разрешит Юнхо выпустить своего зверя и... и... да? Нет, нет, нельзя вот так сразу об этом думать! Это стыдно, так стыдно! Они и не знакомы-то толком! И что, что истинные? Это ведь... всё равно надо как-то по-другому. Этот чудный омега заслуживает только всего самого нежного, мягкого и ласкового, на что способен суровый волк Чон Юнхо. А пока... О чём там они говорили? Ах, да... — Ягодник у меня почти целый остался, — начал он снова, сквозь силу отводя взгляд от горла Минги. Омега как раз глотал алый отвар из костянки, которую недавно Юнхо обнаружил во множестве недалеко, на небольшой полянке рядом с ягодником. Перезимовавшие, ягоды костянки налились яркой сладостью, так что он нарвал их и высушил. Сегодня они сварили их, и теперь Минги с удовольствием пил этот взвар, причмокивая. Пара капелек скатилась с края его губ и нырнула в ворот рубахи, омочив розоватым следом нежную длинную шею. Юнхо, проследив их, с трудом сглотнул и прикрыл глаза, собирая волю в кулак. Минги вдруг что-то спросил у него. Голос звучал деловито, серьёзно. Юнхо открыл глаза: омежка показывал на его кружку с отваром. — Бери, — кивнул он, пододвигая её к омеге. Тот вдруг покраснел и помотал головой, сердито нахмурившись. Он явно не просил, наверно, спросил, почему Юнхо не ел и не пил. "Поешь тут, — с какой-то томной тоской подумал Юнхо. — Когда единственное, что хочется съесть, — это тебя..." Он резко выдохнул под удивлённым взглядом омеги и через силу улыбнулся, взял ложку и показал, что сейчас всё съест. Но всё же заметил по-детски жадный взгляд, что кинул омега на его кружку: всё-таки взвар получился славный. Юнхо мягко засмеялся и подвинул кружку к омеге ещё ближе: — Пей, Минги, — ласково сказал он. — Я себе ещё налью. Минги розово засмущался, но снова просиял своей невозможной улыбкой, воровато скосился на кружку, а потом ухватил её и припал к ней губами. А Юнхо внутренне застонал и запихал себе в рот каши побольше — чтобы не застонать вслух. Этот день утомил очень сильно их обоих. Когда зашла речь о том, где кому спать, Юнхо быстро понял по удивлённому взгляду Минги, что тот смысла знакомства его с его новой комнатой не уловил. Чон честно отвёл его туда и снова гостеприимным жестом с вымученной улыбкой показал омеге на ложе. Попутно, чтобы отвлечься, он быстро оглядывал комнату и прикидывал, что можно будет сюда заказать у Чонджина и Чанбина, мастеров по дереву, в чью мастерскую он иногда приносил ладные деревца, что попадались ему в лесу, когда он бродил там в поисках трав и плодов. "Шкапчик надо какой-нибудь, — думал он, скользя глазами по стенам и старательно избегая смотреть на Минги, застывшего у окошка, — даже можно с узором по дверцам заказать... пусть мальчонка порадуется, раз красивое любит. Так-с... ну, пару сундуков, одёжку-то мы ему скоро справим. Ах, да, стулья же. Ну, и ложе надо... побольше..." На этой мысли он сам себя смутился и горько про себя усмехнулся от собственной беспомощности. Юнхо прекрасно понимал, что для своего возраста был просто неподобающе стыдлив и постыдно неопытен в любовных делах. Только и мог, что глазеть и вздыхать, всё время боясь... себя боясь, волка своего боясь — всего боясь. Почему-то именно сейчас он пожалел о том, что вовремя не принял помощи от Сонхва и того же Чанбина и не познакомился поподробнее с ...хмм... постельными делами и вообще... всем... омежьим. Может, умей он что-нибудь, проводи он побольше времени с какими-нибудь омегами подоступнее, — глядишь, и нашёл бы сейчас, как заманить омежку к себе на ложе, а не краснел мучительно от самой мысли об этом. Но он, болван, уделял всё своё внимание "другу сердешному" Ким Хонджуну, к которому никогда ничего, кроме дружеской приязни, и не испытывал. "Лоб здоровый, — с досадой скалился он сам на себя. — Вот и стой теперь, боясь глянуть прямо в его глаза, и думай, как половчее намекнуть, что... что хочешь, чтобы... эхх... ". И всё же, даже мучимый такими тоскливыми мыслями, он не мог не отметить, как странно жалобно и умоляюще посмотрел на него Минги, когда он, пожелав ему сладких снов, разворачивался, чтобы выйти. А потом омега вдруг что-то спросил ему вслед — тихо и так... так как-то... отчаянно что ли, что Юнхо удивлённо повернулся и посмотрел на юношу с недоумением. — Тебе здесь не нравится? — недоверчиво спросил он. — Ты... А... Тогда Минги снова о чём-то спросил — печально, с тоской. — Я не понимаю, — развёл руками Юнхо. Минги прикусил губу и отвернулся к окну. Видимо, показывая, что разговор окончен. Вообще за этот такой длинный, такой насыщенный и очень утомительный день не было ни разу, чтобы они друг друга не поняли. Но вот сейчас Юнхо решительно не знал, что ему делать. Поэтому, потоптавшись у входа, он ещё раз робко сказал: — Сладко выспаться, Минги... — И, не дождавшись ответа юноши, продолжавшего упорно смотреть в очернённое бархатом ночи окно, вышел. В своей комнате он тяжело вздохнул и, даже не раздеваясь, рухнул на постель. Уснул, кажется, мгновенно. Снилось ему сначала что-то мутное, тревожное, он пару раз выныривал из болота этого сна и один раз даже встал, чтобы сходить попить воды в кухню. А потом... потом стало сниться что-то странное. Что он вроде как скован, не может пошевелиться, а что-то горячее и влажное движется по нему, и ему от этого просто невообразимо приятно.... И он рычал и метался во сне, пытаясь ухватить это... что-то, ухватить, чтобы замять под себя и жёстко трахнуть — неважно, что это было. Он чувствовал, что настолько возбуждён, будто он в гоне и ему всё равно, что именно будет ласкать его естество, лишь бы это продолжалось... Юнхо и раньше, конечно, снились подобные стыдные сны, и были они как раз предвестием гона. Он их ужасно стеснялся, так как не успевал обычно проснуться и кончал прямо во сне, иногда будя своими громкими и откровенными стонами папу, который всегда спал очень чутко. Пару раз родители пытались шутить по этому поводу: сынок-то, мол, только притворяется тихоней, а на самом-то деле и рычит, как настоящий дикий лесной зверь, и стонет так, что стёкла подрагивают.... Но заметив, что Юнхо мучительно стыдно от этого, они тут же начинали его успокаивать, говорили, что ему просто нужен омега. А потом и вовсе перестали говорить об этом. Но Юнхо-то понимал, что по-прежнему все знают, когда ему снятся эти сны. Потому что они не прекратились, потому что зверь никуда не делся. Это Чон голос его только вот недавно услышал, а так прекрасно знал, что был его альфа страшно похотливым и жестоким чудовищем. Поэтому и боялся добродушный и робкий Юнхо брать омегу на гон, поэтому и не верил, что сможет унять своего зверя. Вот и сейчас, когда горячее и влажное удовольствие затапливало альфу, заставляя его задыхаться, зажмуриваясь, проклятый зверь рвал клетку, рыча яростно: "Ещё... ещё! О, ещё! Давай! давай! давай! Ещё, омега! Ещё! Эй! Схвати его... схвати!" Юнхо выгнулся и дико взревел, кончая от яростного животного наслаждения там, внизу, где изливалось, стиснутое крепкими пальцами, его естество... не его пальцами, потому что его пальцы стискивали нежную кожу чьих-то плеч и чьи-то волосы... на затылке... пышные, кудрявые... мягкие... благоухающие тонкой испуганной терпкостью с лёгким призвуком сласти... — Минги... — прошептал он, медленно осознавая. — Мин... ги...
