Под одеялом из неба и выцветших звёзд

Под вечер на улицах Инадзумы стало слишком оживлённо: продавцы надрывали голос, пытаясь продать залежавшиеся под солнцем остатки товаров, прохожие мельтешили кучными толпами и гулко отстукивали гэта о морщинистую поверхность мостовых, а из домов отдыха и ресторанов вываливались группы подвыпивших завсегдатаев, распевающих песни. Весь этот гам не был свойственен тёплому региону с цветущими сливовыми деревьями и песчаными берегами, омытыми взбитыми волнами со всех сторон, однако выход сёгуна в народ и оглашение вступивших в силу послаблений не могли не раздуть до всеобщего пиршества. Не особо смышлёным жителям, видимо, невдомёк, что отобрав у них самое важное – свободу – её же им и преподнесли в виде дорогого подарка, а они и рады, даже подношения в благодарность собрали. За всем этим праздником жизни Скарамучча наблюдал из панорамного окна комнаты в убежище Фатуи, скрытом от любопытных глаз на самом видном месте – удивительно, и как это работало? – и открывающим вид на город, залитый янтарно-оранжевым светом зари. В последнее время брешь внутри его груди полыхала также ярко как и небосвод, разбитый мерцанием ранних звёзд, цветами красочных фейерверков и следами стремительно тонущего в бескрайнем море солнца. Возгоралась она сильнее стоило только уловить обманчиво-красивое звучание имени сёгуна, надрывавшее её кровоточащие края, беспокоившее кошмарные воспоминания и иссушающее досуха, словно ягоду винограда, оставленную под солнцем. Изо дня в день переносить эту нескончаемую боль становилось сложнее, однако перед тем, как собственное сердце перекочевало в руки другие – изящные, непоколебимые – ему не дали выбрать свою дальнейшую судьбу. С тех самых пор злость и отчаяние стали пробирать сквозь плоть до самых костей, а зародившаяся внутри тьма заструилась по системе сосудов и накачивала израненное место в груди; даже когда он пил тёплое молоко из трёхцветного данго, зарывал оголённые стопы в горячий песок или чесал холку одной из встреченных на улице пушистых лисиц. Дотторе говорил, что от боли можно избавиться, однако предлагаемый им метод бросал из одной крайности в другую: вынуть «искусственное сердце», которое временно заменяло ему родное, означало полностью лишиться чувств, как негативных – терзающих, сдавливающих горло холодным липким хватом, так и слабые отголоски положительных – их Скарамучча ощущал едва-едва. Словно звёзды на небе – они манили, притягивали, но были настолько недосягаемы, что даже факт их искусственного зарождения раздражал не так сильно, как невозможность дотянуться хотя бы до одной из них. Впрочем, если бы был хоть какой-то способ, даже самый безрассудный, он бы отчистился от клейма искусственного человека с искусственным сердцем и искусственными эмоциями. Таковым он себя не видел. Ни в день своего рождения, ни теперь. Потому каждый раз перекатывая на языке это слово – искусственный – хотел стереть в порошок Инадзуму, чтобы камня на камне не осталось, чтобы ни одно живое существо не смогло поднять головы, чтобы Райден почувствовала эту боль, напиталась ей как цветок излишками затхлой воды и сгнила от перенасыщения. Хотел бы он увидеть её в этот роковой момент и самостоятельно срезать жизнь под самый корень; услышать последние слова Электро Архонта, пронзённого руками собственного творения – выброшенного, ненужного, слишком «чувствительного» – так беспечно оставленного в живых. Если вернуть гнозис – вопрос времени, то был ещё один способ прекратить непрекращающуюся агонию. Дотторе как-то рассказал, что отголоски его положительных чувств всё ещё теплились где-то глубоко внутри, под увесистыми слоями гнева и ненависти, собранные на рассвете жизни, да там же и брошенные. Те изначальные свобода и радость – они и могли послужить небольшим мостиком к освобождению. Вот только беда в том, что Скарамучча не мог к ним воззвать. Он умел вязнуть в непроходимом болоте разочарований и давиться раздробленными иллюзиями, осколками заполняющих всё нутро. Поводов для радости не было, счастливых воспоминаний не осталось, а общество людей и их пустые разговоры могли разве что заставить залезть на стену. Ничего из этого даже крупицы забытых чувств вскользь не задевало, вызывая неистовое желание сбежать куда подальше и позабыть о чёртовом способе зародить свет внутри; Сказитель перетерпит уж как-нибудь. И он бы, возможно, перетерпел, однако… Из дум его вывел глубокий голос с заносчивой интонацией. - Видок у тебя такой, как будто кто-то умер, – Тарталья бесцеремонно завалился в его комнату, раскинулся на постели и расплылся в своей обыденной довольной ухмылке. – Давай же, Скара, улыбнись. Там Райден на площади с людьми общается, пойди проведай, подарок отнеси, а то сидишь тут уши греешь. Соскучился же поди? Скарамучча устало потёр переносицу: - По твоей матери соскучился, давно у неё не был. - Эээй, – Чайлд перевернулся на бок и подпёр голову ладонью. – Дотторе на тебя плохо влияет. Надо бы напомнить ему что в компании полторашки нужно следить за словами, а то ты слишком быстро впитываешь его отвратительный юмор. Ну правда, этому лабораторному червю стоит взять пару уроков. Тарталья имел исключительную способность раздражать своим довольным лицом, чрезмерной тактильностью и бесконечным нарушением личных границ. Он вёл себя настолько рискованно будто имел запасную жизнь и не боялся её использовать, всякий раз выводя Скарамуччу из состояния спокойствия, нарываясь на драки и зарабатывая пару-тройку царапин. Впрочем, он был таким не со всеми Предвестниками. Нет, конечно, доля невероятной пиздливости, саркастичных шуток и глупых издёвок никуда не девалась во время его пребывания в обществе других офицеров Фатуи, однако именно со Скарамуччей он позволял себе больше: только его он мог касаться и трепать по щекам, отхватывая за это колючую пощёчину, только к нему он мог завалиться в комнату и лечь на постель рядом, соприкасаясь локтями и не боясь получить под дых. Одним словом, вёл себя слишком раскрепощённо, слишком открыто, слишком… слишком. Словно они друзья, пившие из одной кружки, таскающие друг у друга одежду и рассказывающие всякие стрёмные секреты. Не было ни дня чтобы Тарталья не подошёл и не сделал какую-нибудь гадость, не отпустил насмешку в незаинтересованное лицо Скарамуччи, который вообще не нуждался в этом его навязчивом присутствии или едких комментариях. Никто не смел вот так просто подойти к нему и завести диалог, приобнять со спины или положить ладонь на плечо, Чайлд же делал это с завидной лёгкостью и раздражающей частотой. И не то чтобы Скарамучча не пытался пресечь эту вольность. Изначально он прибивал его высокое и на удивление крепкое тело ко всем видимым стенам, разбивал самодовольную ухмылку, оставлял болезненные раны и синяки, но тот расценивал это иначе и только больше поддавался азарту. Тарталья – до невозможного гиперактивный – был везде и давил своим упёртым характером. Таким образом Скарамучче ничего не осталось кроме как смириться и привыкнуть к непозволительно тесному присутствию рыжего парня под боком, не умеющего захлопывать свой болтливый рот. Собственно, так у него и появился ещё один «напарник» – второй по счёту – в рядах членов высшего эшелона. Первым был Дотторе – не самый приятный в общении человек, истинно жестокий и хладнокровный, не питавший к существам с живым сердцем любви, но тянущийся с сумасшедшим и пугающим запалом к существам искусственного происхождения. Именно последнее стало связующей нитью, от которой Скарамучча не то чтобы был в восторге; становилось немного не по себе когда на тело смотрели с таким желанием – не столько похотью, сколько тягой вывернуть наизнанку, грубо прощупать каждую незажившую рану, каждый забытый шрам и медленно покопаться во внутренностях, не используя анестезирующие алхимические зелья. В противовес этому Дотторе мог изрекать весьма полезные мысли, а тот этим пользовался и почти безвозмездно вытягивал информацию. Остальные Предвестники полезны не были. - … удивительно, и как ты вообще с твоим ростом дожил до своих… сколько там тебе стукнуло, а? - Завались уже. - Больная для тебя тема, но ты всё равно не расстраивайся. Помни, что всегда можешь рассчитывать на мою поддержку. Кстати, когда вы с Райден на попойки ходили, тебе алкоголь хоть наливали? Поскольку ты так мал, что по ту сторону барной стойки тебя не должно быть видно, так что… - Чайлд-и, твоя пустая болтовня меня заебала, ровно как и твоё назойливое лицо. - Ещё не вырос, а уже ругаешься. Но даже несмотря на своё скверное воспитание ты всё равно мне нравишься. - Это не взаимно, усёк? Построение диалогов иногда давалось ему слишком тяжело. Особенно в те моменты, когда он пребывал в себе, искал уединения – считай всегда – и пытался сбежать от общения, потому что он, чёрт возьми, человек совершенно не социального образа жизни, а ещё он странно ощущал себя в компании Тартальи, которому так легко удавалось задевать его чувства. - Не испытывай моё терпение, – Сказитель посмотрел на него внимательно, всё ещё не понимая, как этот обезбашенный парень мог вызывать в нём хоть что-то кроме желания снести голову одним взмахом катаны. - Я даже не начинал. - Ты находишься в моей комнате, лежишь на моей кровати, и всё ещё считаешь, что я не проявляю великодушие? Проваливай к чёртовой матери. - А ты заставь, – Тарталья растянул губы в едкой ухмылке, и вызывающая насмешка засияла ярче бликов солнца в его распахнутых глазах. Сказитель сразу же сорвался и в один миг подскочил к нему, забрался сверху и нависнул над всё ещё улыбающимся лицом, а затем перехватил взметнувшиеся и попытавшиеся обороняться руки; в небольшой ладони оба запястья не уместились. - Я же говорил, – чужая рука легко выскользнула из захвата и вплелась огрубелыми пальцами в фиолетовые локоны, едва ощутимо коснувшись кожи головы. – Даже ладошки у тебя маленькие. - А знаешь, что ещё маленькое? – улыбнулся Скарамучча и придвинулся ближе. Их лица разделил десяток сантиметров и жар спокойного дыхания, а на холсте светлой кожи проявилась заметная россыпь созвездий бледных веснушек. - Что же? Свободной рукой он мягко провёл по чужой груди, обтянутой тканью бордовой рубашки, медленно спустился ею к пряжке ремня и задел слегка колючий от коротких волосков низ живота, всегда остававшийся открытым даже под форменной одеждой. От невесомого прикосновения подушечек пальцев кожа тут же покрылась рябью мурашек. Тарталья непроизвольно выдохнул, когда холодные пальцы скользнули к его паху и ощутимо надавили, не вызывая боли, но зарождая необычный интерес. - Ох, вот как раз-таки здесь у меня всё в порядке. А если ты вдруг сомневаешься, то можешь проверить лично. - И каждому ты разрешаешь такие непристойные вещи? – Скарамучча хитро улыбнулся, развёл пальцы, настойчиво ощупав очертания чужого члена, и продолжил смотреть в глаза напротив. Хотел бы он увидеть там смущение или злость, но их не было; Чайлд смотрел в ответ с едкой ухмылкой, с открытым вызовом, с желанием подавить чужую самонадеянность. – Какой же ты легкодоступный, отвратительно. - Я не всем делаю такое предложение, да и дело вовсе не в этом, – мягкая хватка сменилась более грубой: Тарталья схватил фиолетовые пряди и ощутимо их оттянул, заставив Сказителя недовольно зашипеть и воздеть подбородок. – Просто… мне тебя немного жаль, вот и всё. - Повтори? - Бедный-бедный крошка Скара. Твоё сердце было для тебя всем, а чувства – энергией, топливом для функционирования и продолжения жизни. И теперь, когда ты не можешь их полноценно испытывать, ты вынужден терзаться от непрекращающегося голода и истощения, не способный их насытить, не знающий как это сделать. Теперь ты просто сломанный механизм. Брак. Устрашающее безумство танцевало в его глазах; будь у него способность метать ледяные осколки, то точно разбило бы хрусталь сетчатки вплоть до зрительного нерва. У Скарамуччи этот взгляд вызывал совсем ненормальные чувства: он притягивал маниакальностью и отблесками жившего внутри хаоса, бесноватостью и возмутительным упорством. И в тот же момент отторгал вызываемыми ощущениями, волнами гнева, поднимающихся на звуки тошнотворных в своей правдивости фраз. - И как же всё это связано с тобой? Правда думаешь, что можешь мне помочь? - Ну… – Тарталья воспользовался его замешательством и скинул с себя на свободную часть кровати, поднялся и пригладил ладонями образовавшиеся на рубашке складки. – Эмоциональная зависимость подавляется не только бесконечной погоней за украденным сердцем, но и более простыми способами… существует взаимодействие с другими людьми, даже занятие любовью может сработать как пороховая бочка и пробудить в тебе давно забытое. Избавление оно не принесёт – не в твоём случае, однако на время позволит вдохнуть полной грудью. - Это не так просто. - Ну конечно, – от раскрытого настежь окна повеяло приятной предвечерней прохладой, и Тарталья не удержался, подошёл ближе и упёрся ладонями в подоконник, подставил лицо под прикосновения ветра, нёсшего запах разлетающихся цветов и морской соли. – Пообщаться с кем-то на приятной ноте – это тебе не отвешивать пощёчины. Но ты ведь даже не пытался найти в этом успокоение. Всё гонишься за своим сердцем как будто других способов помочь себе нет. - Ну надо же, как мудро заговорил. Вот только ты многого не знаешь. - Так расскажи. Поведай мне одну из своих сказок, ты же Сказитель, чёрт тебя дери. Скарамучча недовольно поджал губы. История его жизни не была сказкой, скорее неудавшейся попыткой сочинить что-то значимое, но в конечном итоге ставшей изведёнными страницами бессвязных событий, которым так и не смогли даровать смысл, скомкали и избавились. Рассказывать об этом не было ни малейшего желания, разве что… нет. Нет, совершенно нет. Он не мог обнажить свои слабости, ведь слабым он себя не считал. - Я в твоей помощи не нуждаюсь. Сам как-нибудь разберусь. - Твоя безрассудная самоуверенность поражает меня всякий раз. - Решил проявить благородство и устроить аукцион невиданной щедрости? Что-то раньше я не видел в тебе этих качеств. - Ничего удивительного, что с высоты своего роста ты чего-то не видишь. В глазах Скарамуччи успели промелькнуть искры злобы, а рука его стремительно схватила первый попавшийся предмет и метнула в сторону звонко смеющегося Тартальи. Тот успел нырнуть за дверь; чашка пролетела мимо и разбилась на несколько крупных кусков и десятки мелких осколков, собирать которые будет той ещё морокой, но Скарамучча жалел только о том, что поганец успел ретироваться с его комнаты, в ином случае целёхоньким он бы точно не выбрался. Остаток вечера он так и пролежал на постели, поднялся чтобы заполнить отчёт о последнем задании, безучастно скользнул между строк в рапорте своих подчинённых, всё ещё не научившихся грамотно составлять текст. Не найдя в себе сил и желания проверять документы, он накинул на плечи хаори и вышел на улицы Инадзумы. Большинство местных жителей уже разбрелись по домам, на дорогах зажглись редкие жёлтые фонари, а минувший праздник остался в следах лежавших под низкими фиолетовыми кустами остатков разноцветных хлопушек и пакетиков из-под еды; где-то валялись бумажные фигурки и забытые детьми игрушки. Вот оно – почтение местных традиций и благодарность – во всей красе. Смотреть тошно. В очередную тёмную ночь его душили события прошлого, а ещё напоминания о Райден сопровождали на каждом шагу. Они проявлялись в архитектуре Инадзумы и изгибах дворов, словно пропитанных её беспрекословным присутствием, ощущались в свежем наэлектризованном воздухе. Всякий раз Скарамучча видел её в собственном отражении: в мягких фиолетовых волосах, которые она заплетала ему перед сном, в больших глазах цвета нежных гортензий, выгоравших под прямыми лучами солнца до светлых фиалок, в ровных высеченных чертах лица и слаженном теле без шрамов и родинок. До горького жаль что от невидимых нитей, болезненно вонзившихся в тело и дёргающих его как марионетку, нельзя было избавиться также легко как и от ненавистных волос, унёсших со срезанными длинными прядями часть душевного груза. Скарамучча вернулся в убежище за полночь и прошёл мимо гостиной, в которой сидели и что-то бурно обсуждали Предвестники. Чайлд развалился на диване, широко раскинув ноги и закинув руки на спинку, громко и заразительно смеялся пока Дотторе, очевидно, травил какую-то шутку и активно жестикулировал. - О, вот и наш маленький Предвестник! – присутствие Шестого не осталось незамеченным, и Тарталья поманил его рукой. – Присоединишься к нашей скромной компании? - Жить надоело что ли? - А по мне не видно? - По твоему лицу видно только то, что умом ты явно обделён. - И в кого ты такой грубый, а? Глянь-ка лучше на эти шрамы, с которыми я выбрался из недр Бездны не без помощи своего острого ума. А затем хорошенько подумай обделён я им или нет. Чайлд задрал край футболки и кивнул на открывшееся тело. Скарамучча устало закатил глаза и скользнул взглядом по тренированным в бесконечных битвах мышцам и сетке редких светлых шрамов, изрезавших молочную кожу линиями словно воск, по едва видневшейся полосе на боку, которую самолично оставил катаной в одну из их первых встреч. Самодовольно улыбнувшись, он перевёл взгляд на скалящееся в острозубой ухмылке лицо Дотторе, также украшенное следами не самых безболезненных периодов его жизни, обратил внимание на не скрытые форменной одеждой руки – мощные и жилистые – пересечённые лабиринтами шрамов. Судя по количеству отметок, жить они и правда не хотели. - Покрасовался? – устало ответил Сказитель и присел на единственное свободное место на диване. - Не расстраивайся, мой маленький напарник! Вот вырастишь и такие же мышцы себе нарастишь. Ну или вот его попроси, – он кивнул в сторону сидящего отдельно Доктора. – Он тебе ещё какие-нибудь штуки прикрутит, усовершенствует внутренние механизмы, и... и чем вы там ещё занимаетесь. - Без проблем, дружище, – рассмеялся Дотторе. – Всегда рад поковыряться под твоей кожей, ты ведь знаешь. Следующие несколько часов прошли на удивление быстро. Поначалу Скарамучча отчаянно подавлял в себе желание поскорее сбежать, но вскоре понял, что собственная усталость – скорее моральная, чем физическая – оплела колючими стеблями, а в компании этих двух сумасшедших Предвестников давление ощущалось не так болезненно. Бесконечное пребывание в себе не позволяло избавиться от чувства одиночества; так отчаянно навязанное и дающее ложное убеждение правильности, оно развивало его тоску и взращивало негативные чувства как сорняки. Однако слушая громкий и заливистый смех в ответ на чью-либо шутку и ощущая жар чужого тела, находящегося совсем рядом, одиночество на короткое время рассеивалось. Под утро протестующего Тарталью пришлось силой выпинывать спать, а затем и Дотторе удалился в свой кабинет. Скарамучча ещё повозился в гостиной, сварил кофе и поднялся в комнату, понаблюдал за ярко-жёлтым рассветом и парочкой крикливых птиц на ветке. Напрасно попытался набраться сил перед предстоящим заданием, а как только диск солнца возвысился над зелёными крышами домов, он ворвался в комнату Тартальи, едва не снеся дверь одним точным ударом ноги. - Эй, переросток, поднимайся, – проворчал он. Чайлд вяло зашевелился на постели, повернулся на бок и безуспешно попытался нашарить рукой плед – тот скомкался далеко в ногах – после чего пробурчал что-то нечленораздельное и затих. - Поверь, лучше тебе не заставлять меня ждать, – парень усмехнулся и взял с письменного стола графин с водой. – Вставай по-хорошему. Никакой реакции не последовало и тогда Скарамучча выплеснул воду на лежащего в одном белье Тарталью, мигом переполошившегося и громко заскулившего. - Да твою же мать! На смятых простынях стремительно разрослось мокрое пятно, а поджарое тело от скатывающихся холодных струй воды заблестело под светом солнца, пробивавшегося сквозь окно. Рябь крупных мурашек прошлась по молочной глади кожи, пальцы на ногах поджались, а на его веснушчатом лице, всё ещё прикрытом изгибом локтя, загорелся взгляд недовольных ярко-синих глаз. - Советую бежать пока я не встал, – предупредил он. - Советую встать пока я не подошёл, – ухмыльнулся Скарамучча. - А то что? На лице Тартальи отразилась такая же безбашенная ухмылка. Он отнял руки от головы и облокотился на локти, заинтересованно посмотрел на Сказителя, стоящего поодаль и сияющего самодовольством как начищенный котёл. Тот отставил графин в сторону и Чайлд едва успел заметить, как хищно сверкнули чужие глаза, а затем поток Электро элемента устремился к его телу, до череды болезненных вспышек прошибая мокрые конечности. Тарталья сквозь зубы выдавил бессвязные отборные ругательства, болезненно вздрагивая от судорожных сокращений мышц.

***

К полудню Предвестники добрались до острова Ватацуми и остановились на его бледных песчаных берегах. Погода испортилась в один миг: едва они сошли с арендованной лодки, оглушительный громовой рёв разрезал тихие удары солёных волн о камни, а дождь стремительно раскрасил бесцветной акварелью прогретый под южным солнцем ландшафт. С первой показавшейся на горизонте группой кайраги у Тартальи исчез интерес к сочинению очередных шуток; он стащил походный рюкзак с плеч и сконцентрировал в ладонях потоки Гидро элемента, принявших форму одноручных клинков, а затем бросился к ничего не подозревающим ронинам. Перестало удивлять его сумасшедшее и не поддающееся никакому контролю – даже со стороны Первого – стремление к сражениям, но всё ещё манило кроющееся в этом безрассудстве желание посеять хаос; оно вынуждало восторженно следить за резкими выпадами Тартальи, давно заученными и отработанными, за не знающими пощады руками, за лезвиями острых клинков, входящих в живую плоть также легко как и в брикет подтаявшего сливочного масла. Скарамучча за время своих странствий видел много безбашенных воинов, несущихся в битвы сломя голову, но почти все они трусили перед страхом смерти, до дрожащих коленей боялись её раскрытых и неминуемых объятий; в Тарталье этого трепета не было. Он сжимал в руках клинки с необъяснимым бесстрашием, с горевшим в глазах огнём неистовства, который не могли задуть ни громогласный рёв Андриуса, ни мощные ветра разъярённого Двалина, не говоря уже о бесполезных трепыханиях сломленных магу кэнки или жалкой группы самураев. Эти черты Сказитель находил для себя вызывающими: в жившем внутри их тел хаосе они как ни крути были схожи, и факт этот напоминал о себе в покоящейся на дне его синих глаз необъятной бездне. Ливень плотной стеной накрыл остров, заглушил свист элементальных клинков и омыл перепачканные в тёмно-красном руки. Скарамучча не хотел вмешиваться. Он прекрасно понимал, что Тарталье не нужна была помощь: тот в одиночку мог зачистить хоть половину региона, перебить толпы противников и всё ещё не утолить жажду битвы, сжимавшую внутренности болезненными спазмами. Его голод был велик и именно по этой причине язвительно-колючий и отчаянно желавший напакостить Скарамучча отложил свою шляпу и материализовал в руке клинок. Повалив очередной руинный механизм на скользкий и слипшийся под ногами песок, Тарталья едва успел увернуться от летящего в его сторону Электро элемента, рассёкшего воздух скрипучим звуком и вонзившимся в панцирь ожившего автоматона. - Малыш, лучше не высовывайся пока взрослые разбираются, – выкрикнул Чайлд, но слова его не возымели никакого эффекта. - Вот и отойди в сторонку, – ответил тот. Он рывком оторвался от земли и запрыгнул на противника, занес пульсирующую фиолетовым катану и пронзил ядро механизма. - Я серьёзно. Дождь слишком сильный, ты нас обоих тут похоронишь. - Сомневаешься в моих способностях? – Скарамучча спрыгнул с поверженного противника и хитро ухмыльнулся. Нет, не сомневался. Поэтому выражение его лица отразило удовольствие от принятого вызова: сражаться со Сказителем он любил, не важно, были ли они на одной стороне или стояли друг против друга. Он охотно предавался каждой намеренной провокации и отдавался без остатка, ведя бой на пределе своих возможностей, о чём Скарамучче, конечно, никогда не признался бы. Что за невообразимая сила таилась в низкорослом теле он совершенно не знал, но именно она – единственная – выматывала его, заставляла держаться на уровне экстремальной концентрации и пробиралась Электро элементом намного глубже чем до изведённых в сокращении мышц. Была в их синергии необъяснимая целостность, позволявшая балансировать и рассчитывать свои силы несмотря на то, что обоим в сражениях мозги отбивало. С зачисткой берегов они закончили быстро, нашли более-менее сухое место под полуразрушенными остатками каменных плит и развели костёр чтобы согреться и переждать грозу. Скарамучча слабо чувствовал давление температур, что иногда было несомненным преимуществом, но чаще всего подвергало опасности всё ещё реагирующее на внешние раздражители искусственное тело, поэтому приходилось полагаться на остатки инстинктов или ворчащего рядом Тарталью, настаивающего на привале. - Как только появится лодочник, – начал Чайлд, пряча в рюкзак добытые ресурсы и артефакты. – Надо сразу же сваливать. - Ты столько шума наделал, что отряды сопротивления появятся здесь уже через час. - Вообще-то ты тоже принимал в этом участие и разбил парочку небольших монументов. - Парочку небольших монументов, но не разрушил древний храм и не оставил чёртовы кратеры по всему острову, – раздражённо ответил Сказитель, сложив на груди руки. – Объяснишь это генералу Ватацуми когда он унюхает твой запах и притащит сюда целый взвод. - Ты это про генерала Горо? Давненько я его не видел, впрочем, с этим сыном собаки я объясняться всё равно не намерен, – Тарталья усмехнулся и приобнял Шестого, издевательски склонившись над его ухом. – Или ты за меня переживаешь? Так не бойся, Скара, генерал почти не кусается, а в случае чего я смогу тебя защитить. Сказитель скинул чужие руки с плеч и резко развернулся, схватил Чайлда за острые линии челюсти, взглянул на растянувшиеся в плутоватой улыбке губы. Объяснение его бесстрашию так и не приходило на ум, даже несмотря на количество проведённого вместе времени и выполненных заданий. В своём безумии и открытом стремлении Тарталья никогда не отступал перед ним – Скарамуччей – созданным могущественным Архонтом и наделённым её огромной силой. - Ты бы лучше себя защитил. - А кто о тебе позаботится? Никто не сделает это лучше меня, тем более что этот пёс мне не соперник. - Я уже говорил, что твоя помощь мне даром не сдалась. Наше задание выполнено, и я не хочу тратить время на ненужные сражения, тем более с генералом Ватацуми. Так что будь добр, хочешь сражаться – валяй, но не ввязывай меня в это дерьмо. - Тогда может сразишься со мной? – воодушевлённо спросил Тарталья. – Чтобы усмирить на время мой пыл. Поглощённый жадным разглядыванием эмоций на чужом лице, Скарамучча не заметил, как лезвие Гидро клинка скользнуло в опасной близости к его шее, царапнуло чуть выше кадыка и запульсировало меткой на коже. К этой метке он не мог привыкнуть: она как будто прирастала к телу, оплетала несуществующими отростками, несла сокрытое напоминание о беспрекословной принадлежности. И он вроде не против, ведь создан был быть сосудом, принадлежащей сёгуну куклой – в нём это с момента впервые открытых глаз заложено, но теперь вызывало бунт и нежелание подчиняться. Скарамучча попытался ухватить рукоять своей катаны, но Тарталья ловко его пресёк – обхватил запястье своей широкой и сухой ладонью, обвил лозами жёстких пальцев, позволил уловить тепло кожи, от ощущения которого большинство мыслей попросту вылетели из головы. Сказитель почти не чувствовал исходящий от костра жар, но грубая хватка Тартальи языками пламени облизывала его кожу, стелилась очищающим огнём по напитанной хаосом плоти, пролегала мягким ковром в опустевшей груди. Вместо привычного ребячества в глазах Чайлда плескалось безумство, одержимость, помешательство, будто он вошёл в стадию какого-то невероятного безрассудства, сопровождающего его в бою. От этого дикого взгляда хотелось сбежать. Хотелось сбежать любому, но не разделявшему его сумасшествие Скарамучче, смотревшего на него с той же бесноватой широкой ухмылкой и не предпринимающего попытки вырваться. Пристальный взгляд ярко-синих глаз вызывал раздражение и желание выбить самоуверенность метким ударом, однако Сказитель с уверенностью держал маску безразличия, пока Тарталья не повалил его на влажную от дождя траву. Свободной ладонью он жёстко придавил его грудь к земле, а другой по-прежнему сжимал тонкое запястье. Он навис над ним как дикий хищник, прибивший свою жертву, довольно ухмылялся и явно довольствовался положением, совсем не боясь быть убитым – знал, что парень под ним не сделает этого; настолько опрометчиво доверял. Скарамучча не мог считать эмоции с лица напротив, потому что собственные раздутые чувства поднимали слишком громкий шум. Рядом с Тартальей он чувствовал и это ощущение в очередной раз повергало в глубокий восторг, позволяло увидеть окружающий мир в ярких красках, уловить упругую колючесть каждой подмятой травинки. Чайлд тем временем смотрел прямо, открыто, настойчиво, а затем приблизился близко-близко и коснулся чужих губ своими – мягкими, неуступчивыми, упрямыми – лизнул их широко и влажно, слегка укусил, попытался протиснуться внутрь. Будь у Сказителя немного времени, он бы обдумал всё, зарядил жгучую пощёчину и переломал рёбра, слабо надеясь, что осколки раздробленных костей заденут важные органы, однако времени у него не было и первой пришедшей реакцией стал приятный восторг. Тарталья целовал настойчиво и жадно, уверенно ласкал чужой рот языком и твёрдо удерживал загребущими руками, не давая шелохнуться, не позволяя опомниться. И у Скарамуччи действительно не было шанса: некая неопытность прослеживалась в его нерасторопных движениях, тяжёлом дыхании, грубой хватке свободной руки за рукав Чайлда, то ли неосознанно пытаясь оттолкнуть, то ли наоборот – не дать их образовавшейся связи разорваться. Он алчно кусал его губы, напарывался языком на островатые клыки и бездумно увязал в разливающихся по телу чувствах. Ощущение чужого тепла приятно оплетало грудную клетку; согревало, грозясь испепелить дотла.

***

Скарамучча большую часть жизни прожил в вынужденном одиночестве, напитавшись в многолетних путешествиях человеческой злобой, завистью и равнодушием, что неконтролируемо укоренились в его опустевшей груди и разрослись до кровоточащих язв. Предательство оказалось чертовски болезненной штукой, измоловшей душу в мелкую крошку и усыпившей сознание под разросшимися на высокой горе цветущими сакурами; такими пышными и такими красивыми. Запах их розовых цветов встретил его на рассвете жизни, и он же оказался на её закате, проводившим в глубокий сон и растаявший с мелькнувшими под опускающимися веками локонами фиолетовых волос, выбившихся из длинной косы. Скарамучча сидел на открытой веранде, скрытый живой зелёной оградой, высокими кустарниками с сине-фиолетовыми цветами и вьющимися растениями. Солёный морской воздух нёс с собой едва различимый приглушённый гул порта и обыденную возню торговцев, колыхал короткие пряди волос, налетавших на лицо, ласково мазал по плоской груди, обтянутой чёрной водолазкой без рукавов. Тарталья нашёл его чересчур быстро – не стоило даже сомневаться в его неизбежном присутствии, которое не смогло бы отменить и рухнувшее к ногам искусственное солнце. Скарамучча продолжил наблюдать за метавшимися от ветра тонкими стеблями цветов, когда услышал лёгкий треск старых дощечек скамьи. Он не повернул голову, но отчётливо увидел его тень на поверхности земли, превышающую собственную, он не увидел его глаз цвета ранних глазурных лилий, но почувствовал на себе их насмешливый и выжидающий взгляд. - Недолго я тебя искал. Неужели понял, насколько глупо от меня прятаться? - Тебе что-то нужно? - В общем-то да. Мы собираемся посидеть в павильоне, выпить немного, отдохнуть, одним словом провести время как часть дружного коллектива. Ты идёшь. - Нет. - Это не вопрос. Дотторе очень расстроится если тебя не будет. - Ты не отвяжешься. - Я не отвяжусь, – пожал плечами Тарталья. Скарамучча устало выдохнул и прикрыл глаза. С их последнего задания прошла неделя, царапины и мелкие ранения на теле давно покрылись корочкой, вот только осознание поцелуя раной не было и затягиваться не собиралось; как будто назло всплывало в и без того уязвлённой голове, мол, мало тебе проблем, вот, держи, ещё до кучи. И если Тарталья вообще никак не поменялся, всё по-прежнему разбрасывался остроумными шуточками и бесконечно докучал, то Сказителю хотелось взвыть и сильнее должного разбить слишком раздражающее лицо. Почему это только Чайлду весело, когда у него всё пылало внутри? Солнце обжигало веранду и пробивалось сквозь сомкнутые веки, оставляло тёплые отпечатки своих бесплотных ладоней на щеках. Сказитель открыл глаза, всё ещё чувствуя чужое присутствие рядом, а затем крупно вздрогнул: Тарталья потянул к нему руку, обтянутую короткой форменной перчаткой, и одним движением зацепил небольшой цветок в спутанных от ветра фиолетовых волосах. Скарамучча удивлённо взглянул на его довольное лицо и неминуемо попал в плен синей радужки, блестевшей от света яркого солнца. Сколько не всматривайся – следов тягучего хаоса даже видно не было, только… только что? Он уже встречал нечто подобное в детстве, но сейчас не мог подобрать ни единого слова чтобы объяснить увиденное в чужих глазах. Когда они подошли к широким дверям заведения – Сказитель ещё с десяток раз подумал, с сотню раз подавил назойливый вопрос: «какого, собственно, чёрта, он вышел за пределы своей комнаты?», в тысячный раз унял настойчивое желание раз и навсегда избавить упёртого рыжего парня от страданий мирской жизни. Когда они вошли внутрь павильона и встали в проходе снятой на вечер комнаты – он почти успел развернуться, но крепкие руки Тартальи, привалившегося к косяку и тактично ожидавшего подобной выходки, тяжёлым грузом легли на его плечи; Дотторе потянул к нему ладони и вежливо втянул в помещение, а сидевшая рядом Синьора не дала и шанса на вторую попытку побега, испепелив пронзительным взглядом. Зря он в это ввязался. Его втиснули в самое безвылазное место: с одного бока на расстоянии ладони сидел охмелевший Дотторе, что не выпускал из рук чашечку с саке и рассказывал удивительные истории из Сумеру и своего нелёгкого «врачебного» опыта, почти безмолвно наблюдал за Синьорой и учтиво подливал спиртное; с другой стороны в него вжималась нога Тартальи, что сидел непозволительно близко, звонко шутил где-то над ухом и извивался как вылезший из грязи червь, то и дело касаясь Сказителя то руками, то горячим боком. Самой сдержанной оказалась Синьора – она сидела напротив в отдельно стоящем бархатном кресле, потягивала сладкий ликёр и время от времени посмеивалась в ладонь. Её сочувственный взгляд изредка настигал измученное лицо Скарамуччи, державшегося из последних сил. - Что ты мне налил? – раздражённо спросил Шестой, повертев в руках керамическую чашу. Если он не мог уйти отсюда добровольно, то забыться – казалось весьма неплохим вариантом. – Я похож на ребёнка? - Не просто на ребёнка, а на милого ребёнка, – Тарталья рассмеялся и приобнял его за плечи, наблюдая как медленно загорается яростью лицо. – Нам еле удалось провести тебя сюда и убедить управляющую, что тебе уже разрешено пить алкоголь. - У неё не было и шанса против моего обаяния, – подтвердил Дотторе. Оба подвыпивших балбеса рассмеялись, вскинули руки и хлопнули друг друга по ладоням, продолжив обмениваться какими-то едва понятными фразами. - Так, вы, – девушка указала в их сторону. – Успокойтесь. И ты, – она повернулась к Дотторе и мягко улыбнулась. – Налей ему чего-то покрепче. Мужчина расплылся в довольном оскале и потянулся к дальнему токкури: - С удовольствием. Ходило поверье, что алкоголь помогал справиться с накопившимися проблемами. На самом же деле работало это совершенно иначе. После первых нескольких чашечек саке голова и правда заметно полегчала, а присутствие окружающих людей перестало так сильно сдавливать шею. Чуть позже и язык развязался и оказалось, что связывать слова в предложения и обнажать свои сокрытые мысли намного проще, чем битый час говорить Тарталье, что он настолько крупная заноза в заднице, что больного легче прибить, чем вылечить. Алкоголь не разрешал проблемы, он раздувал имеющиеся и создавал новые. В какой-то момент Скарамучча почувствовал приятное тепло, и это не от раздирающего глотку жжением спиртного, не от поскрипывающей раскалённым маслом нагретой плитки в центре стола, и не от изредка закусывающей губу Синьоры, смотревшейся особенно хорошо под приглушённым светом; и как он раньше не замечал её гладких светлых волос и очаровательных сияющих глаз? Однако ничего из перечисленного причиной не было. Причиной была рука Тартальи, покоившаяся на его – Сказителя – бедре. Своей большой ладонью он охватывал всю её поверхность, касался бесконечно-длинными пальцами внутренней стороны, едва-едва ощутимо поглаживал огрубелыми подушечками сквозь ткань, поднимая предательскую дрожь и желание сгореть то ли от стыда, то ли от реакции, стягивающей жар по всему телу. Скарамучча глубоко вдохнул и посмотрел вниз. Он ещё давно про себя отметил, что руки у Тартальи красивые, но именно сейчас мог видеть насколько: жилистые, тренированные, напыленные едва видневшимся скоплением веснушек, с отчётливыми выступами острых косточек и цветущих ветвей тонких вен, с избитыми покрасневшими костяшками пальцев, с двумя тонкими лентами бледных шрамов – он успел сосчитать! Его ладонь хотелось скинуть, выбить суставы и разорвать сухожилия, свернуть его невозможные руки мёртвым узлом, лишь бы он не мог к нему их тянуть. И в его же пальцы хотелось вплести свои, почувствовать их грубую поверхность и собрать с неё крупицы влекущего тепла, ощутить их силу и твёрдость, испытать на себе крепкость неколебимого хвата, которым он всякий раз сжимал рукоять клинков. Хотелось разбить в кровь его губы, которыми он ухмылялся, искоса заметив заалевшие щёки Скарамуччи и его застывшее лицо, отражавшее тяжесть возникших в голове вопросов. И в них же хотелось прибиться своими, ощутить их мягкость – её же разорвать клыками, почувствовать горький вкус крепкого алкоголя и крови с его языка. Сказитель раздражённо схватил бока керамической чашки саке и опустошил её одним глотком, не сморщив ни один мускул на лице. Разговоры Предвестников пролетали мимо ушей, требуя лишь изредка вклинить в окружающий гул односложный ответ. От былой лёгкости остался едва различимый след, стеснённый давлением слишком близкого присутствия Тартальи, его подпиравшего горячего бока, его эмоциональной речи, проносившейся до того близко, что ощущалось тёплое и влажное дыхание, впрочем, Скарамучча всё равно не различал ни единого сказанного слова. Он слышал только сквозивший спонтанной страстью тембр голоса и ощущал нарастающее напряжение, от которых покалывало внутренности и кончики пальцев. К Тарталье влекло: безудержно, стремительно, остервенело. Наотмашь било по сознанию его расслабленностью, с который он сидел, широко раскинув ноги, и по-прежнему легко поддерживал диалог; подавляла вызывающая прямота его слов и режущие бестактностью касания, его лисий взгляд, намеренно не уделяющий ему внимание, но жадно следящий за каждой переменой на его лице, и довольная ухмылка. Всё в нём притягивало и до невозможного ужасало: только рядом с ним он испытывал эти чувства. - Так, похоже, что хорошим мальчикам и прекрасной даме пора возвращаться в постели, – кивнул Дотторе обслуживающему их стол парню и вложил в его руки внушительный мешочек моры. – На этом мы отчаливаем. - Неужели ты охмелел быстрее Скары? Сдаёшь позиции, – усмехнулся Чайлд и медленно потянулся, разминая затёкшие мышцы. - Разве? – Дотторе удивился и сощурил лицо. – Малыш давно уже двух слов связать не может. Да и нам с очаровательной Синьорой завтра в Мондштадт, а дорога дальняя, сам понимаешь, так что… - Так что приведи Скару в целости и сохранности, понял? – Синьора укорительно взглянула на Тарталью, расплывшегося в широкой ухмылке. - Вы, кучка балбесов, – прошептал Сказитель, поднявшись на ноги. – Вообще-то я всё ещё здесь. И я сам могу дойти, вам ясно? Он проводил недовольным взглядом поспешивших бросить их Предвестников и, не дожидаясь пока Тарталья соберётся, вышел из павильона. Улица встретила приятной темнотой сумерек и свежим воздухом, казавшимся манной небесной, вдохнувшим в него вторую жизнь. Подобно только вылезшему из утробы ребёнку, он сделал жадный вдох и довольно улыбнулся; слегка вздрогнул, почувствовав чужую ладонь на плече. - Даже не думай от меня улизнуть, – тихий голос Тартальи размазался прямо над ухом, а его губы ненароком коснулись тонкой кожи; подтолкнули тотчас выстроить комбинацию отборных ругательств, которые так и не сорвались с кромки языка. Парни пошли вдоль тёмного проулка между домами, освещённого лишь слабеньким мерцанием месяца и таких же выцветших звёзд, по пятам за ними следовавших. От ночного ветра покачивались изломанные линии ветвей и пробуждались мурашки, беспокойными муравьями расползавшиеся по коже. Скарамучче не нравилось это ощущение – слишком нетерпимое и нервирующее. Скарамучче нравилось ощущение чужих рук, длинных и цепких, жарких, сжигающих подобно жившим в комнате Синьоры бессмертным бабочкам с красными крыльями. Подумать только, он ненавидел всё что составляло Тарталью: надменную интонацию его речи, ненасытное стремление к сражениям и зарождению конфликтов, притягивающий неисчерпаемым запалом взгляд, склонность легко привязываться и умение привязывать к себе, его непреклонность и настойчивость, взбалмошность и своеволие. Он истошно ненавидел каждую его составляющую; как ненавидел опрометчиво тянущиеся к нему руки с желанием растерзать и притянуть ближе, сбежать подальше и между тем не отпускать. Чайлд трепался над ухом, Сказитель не слушал. Противоречивость собственных мыслей раздражала и изворачивалась внутри головы, а чужая речь всё не умолкала, вливалась мутным потоком и волновала каждый нерв. Заткнул бы он этот не к месту болтливый рот, сеявший поле слов, интереса к которым совсем не было. - … а ты что думаешь? Лично я уверен, что всё это глупые легенды и страшилки для непослушных детишек… Скарамучча сжал ладонь в кулак и глубоко вдохнул, подавив в себе раздирающий порыв угомонить неумолкающего парня. «Заткнисьзаткнисьзаткнись, иначе я за себя не ручаюсь». - … нам в детстве другие сказки рассказывали, ну, знаешь, про старую бабку в доме на куриных ногах или про косматого волка, приходящего глубокой ночью и вонзающего в детский бок клыки… «Ещё одно слово и я…» - … и что ты? Он остановился и резко поднял взгляд, встретился с чужим оскалом: довольным, таким широким, что обнажались края белоснежных клыков. Неужели он сказал это вслух? - Так что ты хотел сказать? – Тарталья медленно подошёл и остановился в десятке сантиметров. Лицо его искажала выводившая из себя ухмылка, а уверенный надменный взгляд тугим узлом связал все разумные мысли. – Ну же, открой свой милый маленький ротик и скажи, чего ты хотел. Не бойся, я не кусаюсь. - С чего бы мне бояться такую назойливую мошку? Звонко рассмеявшись, Чайлд приблизился к Скарамучче, побудив его неосознанно шагнуть назад. - Не меня бояться, а своих потаённых чувств. Ты ведь чувствуешь, находясь рядом со мной, я прав? – каждым новым шагом он заставлял Сказителя инстинктивно отступать, а каждым острым словом нещадно резал по его спящим чувствам. – Думаешь, я не заметил, как ты ластился ко мне? Точно маленький брошенный котёнок, выпрашивающий любви и ласки. - Что за чепуху ты несёшь? – ещё один шаг назад и, кажется, Скарамучча услышал, как уверенность в своих словах медленно расползлась под подошвой. - Тянешься к теплу, тянешься к моим рукам. - Тянусь чтоб переломать каждую косточку в твоих конечностях. - Такой беззащитный и зависимый без своего сердечка, – хищно улыбнулся, продолжив наступать. - Всерьёз хочешь проверить насколько я беззащитен, переросший придурок? - Ай-ай, ты ведь знаешь, что злость – это защитная реакция. Неужели я тебя так сильно волную? - Я вырву твой поганый язык, – неожиданно в острые крылья лопаток упёрся холодный камень высокого ограждения; отступать больше некуда. - Ты можешь отыгрывать свою роль на глазах у Фатуи, на коленях у трона Царицы, но не смей это делать, стоя передо мной, – Сказитель впервые почувствовал себя загнанным в угол. То ли дело в дозе алкоголя, слегка помутившей его рассудок и сделавшей таким уязвлённым и неспособным к обороне, то ли дело в плавном изгибе шеи Тартальи, то ли дело в его большой ладони, спокойно опустившейся на заднюю часть шеи. – Я вижу тебя насквозь, предвижу каждый твой шаг. Тебе не спрятаться и не скрыться от меня. - Ненавижу тебя. - Да-да, я это уже слышал, но может скажешь что-то новенькое? Скарамуччу придавил прямой взгляд невозможных синих глаз, оттенками которым не могло конкурировать само небо над Тейватом. Именно этот взгляд разбивал его невозмутимость, и этот взгляд заставлял кожу гореть ярким пламенем. Бежать и правда некуда и спасения от этого не найти. В какой-то момент лицо Тартальи оказалось слишком близко. Его губы втолкнулись настойчивым поцелуем в приоткрытый в немом возражении рот Сказителя, который только для вида вдавил ладони в чужую грудь, слабо попытавшись оттолкнуть, а затем переместил их на плечи и обвил шею. Не было ни малейшего смысла отрицать очевидное – он хотел близости, и желание это, томившееся глубоко внутри, стремительно всплыло на поверхность, слепо откликнулось на безмолвный зов. Тарталья целовал грубо и жадно, собирал оставшийся вкус алкоголя и подавлял беспомощные попытки перенять инициативу. Скарамучча не был в силах сделать и этого: у него одного было сбито дыхание и пальцы дрожали, бесконтрольно сжатые у основания шеи. Тактильный голод и желание быть ближе – кожа к коже – выжигали, и Чайлд, долго не думая, подхватил парня под худые ягодицы, положил ладонь на его затылок и с силой вжал в бетонное ограждение, одним толчком выбив воздух из лёгких. Пальцы свободной руки поддели край водолазки и проскользнули под тонкую ткань, заставив крепче прижаться. - Подумать только, что самый грубый и нелюдимый Предвестник настолько мягок и податлив в умелых мужских руках, – от заскользившей под ладонью нежности кожи повело рассудок; Тарталья оторвался от чужих губ и влажно лизнул подбородок, спустился к шее, больно укусил оголившийся угол плеча, заставив Сказителя невольно выгнуться и с силой вжать пальцы в стык шеи и плеч. - Я ведь говорил, что переломаю тебе руки, – он глубоко вдохнул мягкий запах сандала и кожи, сочетание которых оказалось более пьянящим чем бокал самого дорогого мондштадского вина. - Снова грубишь? – мокро лизнул припухшие от грубых поцелуев губы. – Может мне стоит заняться твоим воспитанием, как думаешь? - Я думаю, что тебе стоит занять свой рот. Оставшиеся в голове мысли вряд ли были правильными, но Сказитель не собирался вникать в них: взвешивать все за и против даже последним пунктом в его списке не значилось. Всё что имело хоть какое-то значение – жёсткие и сильные руки Тартальи; они уверенно перемещались по телу, ласкали грудь и бока, скользили по коже. Жар его ладоней, казалось, тянулся под самими мышцами, расслабляя их, и жёг языками пламени за левой частью рёбер. И даже если от этих прикосновений останутся следы-отпечатки по всему телу, даже если откроются болезненные раны и если неотвратимо травмируются его внутренние органы – он не откажется от этого ощущения ни в этот раз, ни в любой другой. Чайлд скользнул ладонью под ткань шорт и мягко окольцевал отвердевший член. - Говоришь, что ненавидишь меня, а у самого стоит от моих поцелуев, – двинул рукой и встретил лихорадочный толчок; услышал глубокий вздох, растаявший у кромки уха. От пробудившихся чувств всё тело горело, а приглушённый стук сердца в чужой груди бил по вискам. У Скарамуччи впервые не находилось слов для ответа, буквы не связывались между собой и казалось, что были вырваны из алфавита разных языков, существующих за пределами искусственного неба. Пальцы судорожно вжимались в горячую кожу, а тело, приблизься он хоть на полсантиметра ближе, наверняка бы вросло в чужую грудь, слилось с ней и запечаталось под крепкими мускулами и твёрдыми костями грудной клетки – единственной клетки, в которой он бы добровольно запер себя на всю оставшуюся жизнь. Рука на его члене двигалась жёстко и уверенно; приносила такое удовольствие, от которого хотелось стонать, надрывая глотку, но Сказитель не мог даровать Тарталье такой ценный подарок, способный раздуть его эго до опасных масштабов, поэтому вгрызался в его изрезанное шрамами плечо, покусывая и размазывая слюну, заглушая собственный голос. Время потеряло свой счёт, а секунды слились в неразличимую кляксу, тянувшуюся на манер густеющего сахарного сиропа. На мгновение Чайлд отстранил свою ладонь и привалил Скарамуччу к стене, заставив крепче стиснуть ноги на пояснице и держаться самостоятельно. Через шум сбитого дыхания он услышал лязг ремня и ширинки, а затем опустил голову чтобы увидеть, как Тарталья одним движением достал свой член и провёл по нему вверх-вниз. Щёки вспыхнули предательским румянцем, но ни единой мысли о неправильности происходящего в голове не возникло. - Давай-ка, помоги немного, – прошептал Чайлд и накрыл чужую кисть своей, крепко обхватил её длинными пальцами и потянул между их слипшихся тел. - Ч-что? Нет, – тут же возмутился Сказитель. - Ну же, не бойся. Тебе понравится. Скарамучча выдохнул и обхватил их прижавшиеся друг к другу члены. Кожа под пальцами тонкая-тонкая, бархатная, немного влажная от естественных выделений; к ней приятно прикасаться и он на пробу двинул рукой, унимая дрожь от прикосновения – невероятно желанного, волнующего, вытянувшего из его груди опрометчивый стон. Повторил движение – уже решительнее и твёрже, а потом ещё и ещё, пока не услышал тяжелое дыхание над ухом. Тарталья положил свою ладонь на его, сплёл их пальцы, позволяя теснее вжаться возбуждёнными органами и продолжил сводившую с ума ласку, значительно ускорив темп. Удовольствие нескончаемыми волнами скапливалось под кожей с каждым новым толчком в руку, с каждым глухим вздохом над ухом, с каждым содроганием в чужой груди. У Сказителя не было своего сердца, но сердце Тартальи трепетало настолько сильно, что он ощущал его ритм в собственной грудной клетке и чувство это было едва ли не лучшим на свете – живым, настоящим. Он первым излился в руку, запечатлевая под веками точки бледных звёзд, вспыхнувших на мгновение как надвигающиеся на них кометы и изломанные ветви деревьев, тянущих к ним свои сухие руки; запоминая скользившие по щеке мягкие локоны его рыжих волос, его горячие губы, разрисовавшие кожу кроваво-красными цветами, тепло его тела, осевшее в израненной груди. Тарталья догнал его позже, продолжив двигать их сжатыми и мокрыми руками и глухо зарычал, пачкая сплетённые пальцы горячим семенем. Звёзды красивы сегодня.

***

Скарамучча не видел сны – их отняли у него вместе с сердцем, и по этой причине либо он не спал вовсе, либо ненадолго проваливался в безграничное тёмное пространство, к темноте которого глаза не привыкали, а тишина звонко отстукивала по барабанным перепонкам. Хорошо если он оставался там, намного хуже если попадал уровнями ниже, где ненавистные воспоминания прошлого преследовали его попятам. В эту ночь доза алкоголя объяла разум невидимым коконом и навеяла дрёму, вот только он не увидел ни пугающей темноты, ни болезненных воспоминаний; Сказитель оказался в большом саду, усаженном высокими деревьями, переплетающих пушистые от сочной листвы ветви и клонивших их к земле под тяжестью спелых закатников и фиалковых дынь. Запах распустившихся цветов очень быстро забил ноздри, тёплый ветер мягко касался рук, а свет полуденного солнца нагревал лицо и оставлял оранжевые кляксы под веками. Странное ощущение гармонии заструилось между его тонких пальцев и покалывало их холодные кончики, поднимало в воздух локоны фиолетовых волос и проникло в тело, освобождая от связывающих рёбра тугих пут. В груди больше не было нестерпимой ноющей боли и Скарамучча глубоко вдохнул, втягивая вместе с воздухом чувство свободы и лёгкости, пробуждая плеяду светлых чувств, давным-давно сгинувших в глубоком болоте его ненависти. Эти чувства стремительно наполнили его, рассеяли внутреннюю мглу, прошлись острыми электрическими разрядами по коже, элементом которых он умел управлять, но никогда не испытывал на себе. То, что он так долго искал – всегда было рядом и до сих пор находилось в нём. От новых ощущений подкосились ноги, и Сказитель упал на колени, запачкав ладони в мокрой от свежей росы траве. Даже если всё это сон, впервые настигший его за время пробуждения, он до безумия рад запечатлеть его на подкорке, выбить на самом видном месте чтобы никогда не забывать о себе настоящем. Вспыхнувшая крупица радости – совсем маленькая и такая желаемая – размазала картинку перед глазами, а внутренняя тяжесть собралась крохами влаги в уголках глаз и одна за другой разбилась о рыхлую поверхность земли. Всё закончилось когда он проснулся – быстро и неминуемо. Былой лёгкости в теле не было, а рану внутри груди снова болезненно жгло. Однако фантомное ощущение чего-то светлого и радостного, для объяснения которых Скарамучча всё ещё не мог найти слов, слабо пульсировало изнутри его рёбер. И он знал причину происходящего. И причина эта навязчиво преследовала его, досаждала утомительными разговорами и язвительными шутками, прижимала к горлу острое лезвие клинка, ледяными копьями вонзала пронзительный взгляд безумных синих глаз, вальяжно раскидывалась в его постели и тыкала длинными пальцами в бок или щёку. Как бы он не пытался заткнуть внутренний голос и как бы не пытался подавить навязчивые мысли, от пугающей правды не скрыться – уж точно не теперь. За завтраком рука Тартальи гибкой змеёй обвила его пояс, а длинные пальцы скользнули вдоль обтянутого водолазкой живота. Скарамучча прикрыл глаза и глубоко втянул воздух, унимая трясущиеся ладони и крепко сжимая горячие бока керамической чашки. Раньше эти прикосновения просто раздражали, а теперь в виде бонуса порождали ещё и предательское волнение внизу живота, поднимали вихрь мыслей, разрушающих внутреннее сосредоточие и спокойствие как карточный домик. Это было странно и дико, но от сумасшедшего восторга не хватало воздуха в лёгких и жёсткий комок распирал горло. Ведь невозможно мыслить разумно, когда между чужими подушечками пальцев и собственной кожей были крохотные миллиметры; Сказитель едва ли не раскалывался от их давления, вряд ли уступающего по силе давлению чёрной дыры. Тарталья втянул его в игру, правил которой Скарамучча не знал и обязан был разбираться самостоятельно. Он настигал его в любой точке штаба и сбивал с ног своим слишком близким присутствием, хитро улыбался и чаще прежнего прикасался, даже не сопровождая свои действия не то что объяснением, а даже глупой шуткой. Скарамучча откровенно терялся, потому что вместе с попыткой разбить в кровь лицо напрашивалось одичалое желание грубо поцеловать, болезненно оттянув локоны чужих волос на затылке. Подобных желаний становилось больше с каждой брошенной в его сторону ухмылкой, с каждым глумливым шёпотом, обжигающим ушную раковину. И Чайлд не собирался заканчивать эту игру, возведя свои издевательства в абсолют и открыто насмехаясь над потерянным состоянием Сказителя, быстро ставшего зависимым от прикосновений как смертные люди зависимы не от воздуха, но от еды. Обнаружить внутри себя потребность в другом человеке – было смертельной ошибкой, способной необратимо превратить в кучу праха у чужих ног. Скарамучча не имел в заложенной в него программе ошибок, и Тарталья стал его первой. Ещё с момента той самой встречи, когда новоприбывший Одиннадцатый Предвестник вызвал его на бой и, лёжа в снегу с кровоточащей раной на боку, широко и бесстрашно улыбаясь, пообещал взять реванш. Именно с того дня Сказитель понял, что так просто не отделается от этого взбалмошного парня, но даже не предполагал, что всё выльется в его собственную привязанность. Тарталья находил его везде, но не предпринимал попыток сблизиться. Он льнул к нему со спины и вовремя отступал, тянул руки по его животу и упрямо не гладил ниже, наклонялся слишком близко к лицу и сохранял предательские сантиметры между их ртами, говорил откровенные вещи и тут же ломал возбуждение очередной тупой шуткой. Как будто до этого он не целовал его и не доводил до горячки, пачкая в тёмном переулке руки в их семени. Он игрался, наслаждаясь чересчур раздражённым состоянием Шестого, которого особенно часто стали сторониться члены Фатуи, не желавшие попасть под горячую руку. Тарталья намеревался довести его до края, вот только не знал, что Скарамучча собирался вместе с ним прыгнуть в пропасть. В один из дней он намеренно не уделил ему ни минуты своего времени. В любое другое время до точки невозврата – их первого поцелуя на острове Ватацуми – Сказитель бы точно вздохнул спокойно и отметил этот день красным карандашом в своей голове. Однако точка эта давно пройдена, а желание запретной близости наросло как снежный ком и скоропостижно раздавило все попытки отвлечься, не дав шанса даже тренировке подчинённых, двоим из которых знатно досталось от попавшего под боевой раж Предвестника. Стоило Скарамучче вернуться за полночь в свою комнату, раздумывая по дороге как болезненнее вывернуть связки, как проблема решилась сама собой. - Эй, Скара, ты бы хоть окна закрывал, а то вон сколько лепестков сакуры налетело, – Тарталья лежал на его постели в простой чёрной футболке и шортах и комкал пустой пакет от данго. – Это в сказках у принцесс ковры из цветов, а ты… о, слушай, ты по росту и характеру тоже походишь на вредную принцессу. Могу я тебя теперь так называть? - Нет, – Скарамучча захлопнул дверь и устало отложил свою шляпу на стол. - Забудь, мне не нужно твоё разрешение. Я просто из вежливости спросил. - Я сосчитаю от трёх и как только счёт закончится, ты должен будешь оказаться с обратной стороны входной двери. - Снова угрожаешь мне? - Три, – развернувшись к Одиннадцатому спиной, Сказитель взглянул на десятки розовых лепестков на паркете, облетевших с близрастущего цветущего дерева, тянувшего изгибы когтистых ветвей в окна его комнаты. - Неужели отсутствие сердечка позволяет тебе настолько грубо обходиться с друзьями? Не хочешь предложить мне зелёного чая? Я люблю покрепче, но не передержанный, и с ложкой сахара. - Два, – стянул с плеч хаори и повесил его на спинку стула; уловил тихий скрип матраса, потерявшего тяжесть сидевшего на нём человека. - Принцесса сегодня не в духе? Я слышал, что твоими руками несколько членов Фатуи попали в лазарет. Ах, неужели так соскучился по мне что не мог сдержать себя? - Один, – макушку прожгло горячим дыханием, а в выступы лопаток упёрлась чужая грудь. Скарамучче не нужно было прикасаться к Тарталье чтобы почувствовать жар его тела и ему не нужно было оборачиваться чтобы увидеть растянувшийся в довольном оскале рот. Кожу моментально пробрало от близости, существующей только на острой кромке его воображения, сшивающей напрашивающиеся слова и заталкивающей их поглубже, прямо в незаживающую и залитую кровью дыру в груди. Стоило чужим пальцам опуститься на его предплечья, а мокрому языку лизнуть хрящик уха, как он в одно мгновение развернулся, добровольно захлопнув дверцу собственной клетки. К Тарталье необъяснимо влекло, настолько, что ни одна сила сопротивления не могла быть к нему применима: его глаза манили и безжалостно топили в яркой синеве, а цепкие руки тянули глубже – на самое дно. И если само небо над Тейватом было искусственным, а всё вокруг перевёрнутым, то было ли это дно – дном, а не вершиной, к которой он поднимался так долго? У Сказителя голова закружилась от ощущения ладоней на своём теле. Чайлд спешно гладил его по бокам и груди, выводил круги на впалом животе. Его пальцы цеплялись за узелки и ремешки на одежде, быстро развязывающихся, и вскоре пояс и шорты упали также легко, как легко упало к ногам чувство собственного достоинства, выдернутое вместе с первым приглушённым стоном, едва Тарталья вжался в его пах. - Тебе холодно? Дрожишь как кленовый лист в порту Рито, – жадные руки скользили везде: оглаживали бёдра, вели вдоль позвоночника и проникали под края тонкой ткани водолазки, задирая, но не снимая её. Не было холодно, было жарко и Скарамучча напряжённо сжимал кулаки, потому что Тарталья был олицетворением самого солнца, прикоснись к которому – тут же сгоришь. И уверенность его под воздействием этого жара таяла так же быстро, как сахарная пудра на свежем данго. От предвкушения близости о которой он грезил последнюю неделю едва не подгибались колени, но страх перед неизведанным выбил воздух из лёгких и сковал тисками глотку. Он хотел чувствовать Чайлда ближе и впустить его глубже, раствориться в его ладонях, так умело ласкающих его и принимающих, позволить ему помочь, однако разочарованность в людях и боль от одной только мысли быть брошенным снова – топтала и порождала желание оттолкнуть, убежать, не доверять. Чужие пальцы скользнули под ткань белья и принялись медленно ласкать член, потому Сказитель зажмурился, лихорадочно вцепившись в край стола позади себя и безуспешно подавил разрезавший тишину стон – слишком громкий, вызвавший в парне напротив довольную усмешку. - Знаешь, принцесса, от твоего голоса я становлюсь твёрдым, – влажное дыхание размазалось над ухом, став последней утерянной соломинкой в происходящем. Скарамучча потерял рассудок, сдавшись под напором хватких рук и собственных желаний, о которых жалеть точно не будет. Он позволил подхватить себя под бёдра и уложить на постель, вдавить в матрас и вести в поцелуе, с которым Тарталья жадно припал к его губам. Целовал он настойчиво и грубо, лихорадочно, как будто в следующее мгновение могла произойти катастрофа и потому он пытался насытиться, тем не менее делал это настолько умело, что у Сказителя только от движений его языка во рту мазал влагой член по животу. Коленом Чайлд вклинился между его ног и те податливо раздвинулись в стороны. - Мне нравится твоя отзывчивость. И мне нравится думать, что самый недоступный и грозный Предвестник может так прогибаться от моих рук. - З-заткнись, – глухо выдохнул Сказитель, обнимая Тарталью за шею и заставляя прижаться ближе, улавливая гулкое биение его сердца и жадно впитывая каждую вибрацию грудной клетки. - Что такое, Скара? Не нравится, когда я говорю правду? Или не хочешь думать о том, какую страшную зависимость ты в себе развил? – Чайлд широко лизнул его шею и оставил несколько болезненных укусов, заставивших парня под ним глухо застонать. – Зависим от моего внимания. Губы горели огнём от поцелуев, а кожа – от проворных пальцев, огладивших – Скарамучча готов поклясться – каждый сантиметр тела, и от укусов, ставших его вторыми метками. - Зависим от моих рук. Широкая ладонь грубо ухватила его за ягодицу и едва ощутимо провела по ложбинке, на что Сказитель тут же поджался и почти успел вынырнуть из объявшей разум неги, почти успел оттолкнуть, почти успел колко возразить и больно двинуть кулаком в челюсть, однако вторая ладонь накрыла его пах и провела по твёрдому члену, в один миг стерев все возможные сомнения с подкорки. Возбуждение было чрезмерно явным, тело легко поддавалось на ласки, а восходящие чувства казались самой правильной и истиной вещью, к которой он мог когда-либо прийти. - Давай узнаем, насколько ты зависим от моего члена? Тарталья легко перевернул его на живот и твёрдо зафиксировал под собой, прикусил и мягко вылизал чувствительную кожу на загривке, а затем потянулся к прикроватной тумбе, перебив громкое дыхание стуком выдвигаемых ящичков, шорохом бумаг и разной мелочёвки, в которой он довольно быстро нашёл необходимый флакон. Скарамучча прекрасно понимал к чему всё идёт и против не был: предложи ему подобное кто-то другой – он бы срезал его язык под самый корень и запихнул поглубже в горло, но Тарталья казался самым правильным и единственным человеком из всех, кого ему доводилось знать. И дело было не только в приятной внешности и подтянутом тренированном теле, которые Сказитель ненароком разглядывал последние несколько недель, когда тот обучал свой отряд. Дело было во внутренней тяге, упорно сталкивающей их лицом к лицу в бою и следовавшему после этого очевидному факту – они без слов понимали друг друга и дополняли, хранили под сердцем притягивающий обоих хаос. Едва ягодиц коснулись склизкие пальцы – Скарамучча безуспешно дёрнулся и до треска сжал в пальцах простынь. Чайлд склонился к нему и поцеловал заалевшую от засосов и укусов шею, накрыл своей горячей ладонью его ладонь, снова дотронулся до него сзади и принялся медленно растягивать сжатые мышцы. Давить немые протесты пришлось в подушку, так удачно оказавшейся под головой. Больно не было – было странно, непонятно, уязвлённо. Все эти чувства были новыми и шли в довесок к бушевавшему внутри желанию, переполняющего до краёв и открывающего что-то скрытое внутри; рассеивающего тьму как в том сне. И Сказитель смиренно принимал всё что давал ему Тарталья, едва не прося ещё. - Знаешь, Скара, в постели я бываю весьма нежным, но вот с тобой всё как-то иначе, – язык влажно прошёлся по ушной раковине и Скарамучча несдержанно замычал, борясь с желанием прикоснуться к себе. – Тебя хочется подчинить. - Я никому не подчиняюсь. Тем более тебе. - В таком случае у меня для тебя плохие новости, – Тарталья резче задвигал влажными от смазки пальцами. – Ведь ты уже в моей власти. В какой-то момент на тело обрушилась волна удовольствия, моментально выбившая Сказителя из своего колючего состояния и вознёсшая его до молчаливой просьбы продолжить движение внутри. Смысл сказанных Предвестником слов пролетел мимо и осыпался крошкой где-то на границе сознания. Всё что имело в данный момент смысл: ласкающие его длинные пальцы, ощутимое отстукивание чужого сердца в припавшей к его спине груди, льющиеся рекой новые чувства, в которых хотелось захлебнуться. Тарталья что-то без умолку нашёптывал на ухо, сопровождая глубокую интонацию своего голоса звуками влажных поцелуев, тающих на щеках и осыпающихся на оголённые белоснежные плечи. Тело расслабилось под успокаивающими ласками и легко принимало в себя несколько пальцев, с каждым мгновением двигающихся глубже и быстрее. - Внутри тебя так горячо и туго. Мне стоит больших усилий чтобы не наплевать на подготовку и взять тебя прямо так. По животному дико и собственнически. Сгорая от внутреннего жара, Скарамучча потерял счёт времени и неосознанно прогнулся в пояснице, отставляя бёдра выше. Ему было так хорошо на этих пальцах, что даже слишком довольное и хищное выражение лица Тартальи, которое он успел обрывком увидеть, поднимая голову и хватая воздух, не могло вытянуть его из вязкого облака удовольствия, накрывшего его изнутри и сосредоточившегося в груди. - Почему же ты молчишь? Ах, совсем забыл, погоди, – Чайлд широко оскалился и ухватил Сказителя за волосы, отрывая от мокрой из-за слюны подушки. – А теперь, принцесса, расскажи мне как тебе хорошо. Я ведь вижу, что тебе уже не терпится насадиться на мой член. - Пошёл к чёрту… сука, – между всхлипами ответил он. Рука на затылке не давала опустить голову и пошлые звуки неконтролируемым потоком вырывались из его рта. В самом деле хорошо, что Скарамучча не мог видеть лица позади – лица, ставшего слишком зависимым и скоропостижно потерявшего контроль. - Меня возбуждает твоя грубость, – в низкой интонации Тартальи сквозило издевательство и насмешка, опасное безрассудство и одержимость, от которых у Сказителя пальцы на ногах моментально поджались; не от страха, а от нетерпения принять свою участь. – Так хочу сделать твой красивый голосок сорванным и охрипшим. Чайлд резко отстранился от него, пропустив тяжесть нависшего тела прямо в грудную клетку, что стала болезненно ныть от внезапно накрывшей его сверху и внутри пустоты. Колючий холод пролёг ковром по коже и совсем маленький зачаток страха успел пустить корень. Скарамучча почти сразу развернулся и подавил глубокий вдох, устремив взгляд на сидевшего на его бёдрах Тарталью: тренированные мышцы под его изрезанной шрамами кожей плавно перетекали с каждым движением, с которым он размазывал смазку по своему члену – довольно крупному и ровному, что не унять желание получить его внутрь. От возникшей мысли захотелось взвыть и ударить себя по щекам, он же, чёрт возьми, грозный и неприступный Шестой Предвестник, тот, из-за скверного характера которого боялись вступать в отряд, потому что со Скарамуччей нужно тщательно подбирать слова, вовремя закрывать рот и держать дистанцию; собственно, всё то, что Тарталья делать не умел, но чудесным образом оставался рядом. Чёртово исключение из правил, от которого голова шла кругом и тело так сильно напрашивалось на ласку. - Не переживай, он войдёт. Одной рукой Тарталья ухватил и оттянул в сторону ягодицу, а ладонью другой руки твёрдо надавил на поясницу, заставив Сказителя глубоко прогнуться и вжаться грудью в матрас. Новое положение было не очень удобным, но гибкость искусственного тела явно пришлась Предвестнику по душе и тот больно шлёпнул его по высоко отставленному бедру; низко рыкнул, задрав водолазку выше и ощутимо куснул область между острых лопаток. Скарамучча унял тяжёлое дыхание и слепо дёрнулся в сторону, почувствовав, как между ягодиц скользнула крупная головка. Ощущение пальцев внутри – это одно, но вот когда в него начал медленно входить твёрдый член, значительно превышающий их по размерам как в длину, так и в толщину, то от заполненности этой резко захотелось уйти. - Тише-тише, – прошептал Тарталья и мягко поцеловал его за ухом. – Ты справишься. Всё что тебе сейчас нужно – это расслабиться и принимать меня внутрь… вот так, медленно. Сказитель зажмурился и с силой сжал край подушки в зубах. От медленного движения внутри распирало мышцы и тело хотелось освободить, но образовавшийся дискомфорт быстро покинул его, стоило Чайлду войти глубже и вырвать громкий стон, пробравшийся сквозь раскрывшиеся губы и осевший смущением на порозовевших щеках. Боли не было, а его состояние ощущалось восхитительно-правильным, как и его нахождение в этой постели и именно под этим взбалмошным парнем, нетерпеливо наслаивающим на его коже очередную порцию поцелуев поверх старых. Подумать только, не смотря на все угрозы, Тарталья успокаивал и ласкал его руками, как будто и вправду хотел позаботиться. И всё это удивительным образом работало, позволив легко принять первый толчок. - Чёрт, в тебе так узко, – выдохнул Чайлд и медленно двинулся назад. – Ох, не сжимай меня так сильно, принцесса. - Как же много ты разговариваешь, – второй толчок пришёлся глубже, а третий – намного резче. - Я не хочу молчать о том, как мне хорошо внутри тебя. Как только член начал свободнее скользить внутри, а Скарамучча перестал сжиматься и на пробу двинулся назад, Тарталья поднялся с него и жёстко схватил за бёдра, сразу задавая быстрый темп. Кровать жалостливо скрипнула, разбавив громкие звуки участившегося дыхания и подавляемые стоны, от которых только сильнее вскипала кровь. Чайлд толкался резко и глубоко, как-то отчаянно, будто сдерживался долгие недели и наконец-то позволил себе сорваться. У Сказителя от его движений колени разъезжались в стороны, а от удовольствия иссяк весь запас слов. Он потянулся к давно требующему внимание члену, что зацепился за всё ещё сидевшую на теле водолазку и оттягивал ткань изнутри, но запястье его резко перехватили и прижали к бедру. - Уже хочешь кончить? - Ах… да! Чёрт, – сквозь стоны ответил Скарамучча. - Попросишь меня помочь тебе? - Я сам… могу. - Ох, малыш, самое время осознать, что самостоятельно ты себе помочь не сможешь, – от участившихся толчков голос заметно сел и Сказитель упал бы в матрас, если бы не крепкий хват ладоней на бедре и руке. – Открой свой ротик и вежливо попроси. - Какой же ты уёб… ах, да! Ладно! П-помоги… мне… От толчков – размашистых, глубоких, аккурат вызывающих так много чувств и эмоций – голова опустела и транслировала только одну мысль в черепной коробке – ему невероятно хорошо. Скарамучча отчаянно прогибался, пытаясь насадиться глубже и сжимал веки с такой же силой, с какой сжимал свободной рукой тонкую ткань простыни. Стоило ладони Тартальи плавно переместиться с его бедра на член и лениво, почти издевательски провести по нему, как сотни ярки вспышек отпечатались перед глазами, а голос внезапно стал таким высоким и громким, что Сказитель, услышь его со стороны, ни за что бы не понял кому он принадлежит. Излившись в чужую руку и тяжело всхлипывая, его, наконец, отпустили, и он слепо упал на матрас, судорожно хватая воздух. В голове образовалась пустота, но она не была страшной; она была опьяняющей, дарующей чудное ощущение лёгкости и удовлетворения, а в груди так спокойно словно его сердце снова было на месте. - Как же хорошо ты сжимаешься, когда кончаешь с моим членом внутри, – всё ещё продолжая вбиваться в расслабленное тело, Тарталья в один момент замедлился, а затем перевернул его на спину. – Хочу испытать это снова. Кончишь на мне ещё разок? Сказитель послушно развёл колени, не находя в себе сил для сопротивления, чувствуя себя обычным смертным, лишившимся дара Архонта. Его заплаканное лицо – и когда он успел? – украсилось порозовевшими щеками и вспухшими зацелованными губами, а сквозь непорочную белоснежность тела пробились ярко-красные и синие цветы, разросшиеся от отпечатков зубов и пальцев. Взгляд Тартальи, горевший слишком зависимо и безумно, ненасытно, так, будто прямо сейчас он привязывал к себе нечто бесценное и всецело принадлежавшее только ему, жадно скользил по Сказителю, ставил на его теле ещё один слой невидимых зрительных меток. - Я возьму тебя ещё раз, – твёрдый член легко скользнул между бёдер и вызвал глубокий вдох, с которым Скарамучча разомкнул губы и тут же был пойман губами чужими. – Ох, внутри тебя всё ещё так тесно и туго, несмотря на то, как сильно я тебя трахаю. Сказитель потерял счёт времени и сам потерялся в пространстве, чувствуя только размашистые толчки и ставшую такой необходимой необычную заполненность внутри тела, слыша тяжёлое дыхание и тихий рык над ухом, ощущая настойчивые прикосновения губ и крепких жадных ладоней, обнимающих его со всех сторон. Волна удовольствия снова накрыла его, и он легко поддался, отчаянно не желая покидать это волшебное состояние, перекрывшее черноту в груди. Пошлые шлепки кожи о кожу, звуки влажных поцелуев по едва не сбитым в кровь губам и смешавшиеся стоны наполнили помещение маленькой комнаты. Яркая изогнутая луна лениво поглядывала сквозь ветви цветущей сакуры, ставшая первым свидетелем рождения новой связи и симбиоза разрушающего притяжения и многолетнего одиночества. - Может мне стоит быть нежнее? – голос над головой был таким томным и низким, что ноги сами собой разъехались в стороны. - Нет, – Скарамучча провёл ладонью по твёрдому прессу склонившегося над ним Чайлда и развёл пальцы, собирая влагу с его кожи и запоминая каждый толчок всклокоченного сердца. – Не останавливайся. - Ох, чёрт, так хорошо. Кажется, я долго не продержусь, – он вынул член почти полностью, а затем резко загнал его внутрь; накрыл горячей взмокшей ладонью член Сказителя и нетерпеливо начал ласкать его. - Уже выдохся? – с усмешкой ответил Скарамучча, а затем громко взвыл, стоило толчкам в его тело ускориться. Чайлд имел его быстро и глубоко, ненасытно и бездумно, настолько, что голос уже давно охрип, а голова перестала его узнавать словно это не он так громко стонал, а кто-то другой, совершенно бесстыдный и пошлый. - Лучше ничего не говори, иначе я возьму тебя так грубо, что ты будешь не в силах подняться на ноги. Так что не раздражай меня и просто принимай в себя мой член, это единственное, что получается у тебя лучше всего, – Тарталья с силой сжал его бедро, пытаясь удержать на месте из-за частоты толчков. – Вот так, молодец. Чужая рука очень быстро довела до края: Скарамучча во второй раз излился в ладонь с охрипшим стоном и гулом чужого сердца в ушах. Всё вокруг сжалось, померкло и вспыхнуло вновь, оставляя где-то на границе сознания чужой шёпот и глупые признания, остатки липкого хаоса, так смело выдворенных с обжитого участка сердечной почвы. Он приоткрыл глаза и увидел одну из лучших вещей в своей жизни – заходящееся в оргазме лицо Тартальи, такое красивое и блестящее от пота и отражавшегося в синеве его глаз тусклого света лампы. Сказитель пришёл в себя намного позже. Уже обтёртый, он лежал на заботливо подстеленном пледе и – о Архонты! – обнимал за талию спящего Тарталью, лёжа на его спокойно вздымающейся груди. Осознание обрушилось на него очень быстро и неминуемо и от этого уголки губ тут же растянулись в едва скрываемую улыбку. Так легко и радостно ему не было уже давно, и чувства эти слишком опьянили и привязывали, будучи в стократ ярче чем осточертевшая внутренняя злоба и ярость; именно лёжа рядом с Чайлдом он не чувствовал внутреннюю боль. - Принцесса проснулась? Кажется, всё-таки не спал. - Не называй меня так, иначе ударю тебя. - Ох, тебе больше нравится, когда я называю тебя ребёнком? – Скарамучча поднял голову и предупреждающе посмотрел в глаза напротив; ненароком скользнул взглядом по разбитым от поцелуев губам и точкам засосов на шее. – Ладно-ладно, извини. Кстати, знаешь, что я внезапно понял? Чужие пальцы мягко вплелись в рассыпчатые фиолетовые локоны и уложили голову обратно на грудь. - Что? – Сказитель невольно поддался ласке, моментально успокаиваясь и прижимаясь щекой к тому месту, под которым располагалось горячее и живое сердце. Его мерный стук убаюкивал и ткал вокруг невидимый кокон, в котором он так любил прятаться в детстве. - Похоже, Райден сделала тебя не только идеальным вместилищем для своего сердца, но и для моего члена. - Придурок, – тяжело вздохнул Скарамучча и прикрыл глаза.

***

Привязаться к чему-то оказалось так просто: вот ты предоставлен самому себе, идёшь куда вздумается, делаешь всё исходя из собственного комфорта, никому ничего не должен и не отягощён размышлениями, а теперь, добровольно угодив в ловушку желаний, невольно думаешь о его глазах – синих-синих, блестящих от бликов солнца, чистых, каким бы могло быть настоящее небо – и отчаянно ищешь его внимания. Улавливая рыжую макушку периферийным зрением, Скарамучча на мгновение терял концентрацию и сильнее вдавливал пальцы в рукоять клинка, а услышав его глубокий голос – чувствовал, как дрожали рёбра, сотрясая грудную клетку. Эмоциональная привязанность всегда была его слабым местом и потому именно сейчас он чувствовал её как никогда ярко, чувствовал, как прямо внутри него расцветало множество цветов, стоило Тарталье только коснуться его, подойти сзади и уткнуться грудью в спину, мягко провести ладонями по коже. Скарамучча пропускал удары по своей выдержке, а затем направлял их прямо в поддетое ухмылкой лицо Чайлда, потому что соперничать и ввязываться в драки он не перестал. Внимания Тартальи всегда было мало, пусть они как прежде вместе завтракали, проводили тренировки, сражались друг с другом и ходили на задания. Сказитель стал злиться на его раздражающую занятость, на то, как много времени ему приходилось проводить в Ли Юэ по какому-то особому заданию, на то, как цвела на его веснушчатом лице улыбка, стоило одними поцелуями на веранде довести до нестерпимого возбуждения. Зависимость к чужим рукам и теплу разрослась так быстро, что он довольно легко потерял над собой контроль, всё чаще седлая крепкие бёдра. Так они и заканчивали некоторые схватки – выдохшиеся, со свежими царапинами на руках и теле, опьянённые клокочущим запалом и сумасшествием, разделявшие один хаос под рёбрами. Тарталья первым разбивал его губы настойчивыми поцелуями, проникал пальцами под резинку белья, на удивление легко раздвигал острые колени, а Скарамучча первым подавался на его член, упрекая, что тот слишком медлит, и первым освобождал из горла рваный стон. Сдерживаться он совсем не умел и был таким громким, что Тарталье иногда приходилось прикрывать его рот рукой, трахая в одной из открытых комнат в убежище Фатуи. Жажда внимания и близости стирала все выстроенные принципы и Скарамучча без чувства стеснения напирал на Тарталью, который, казалось, всегда был полон запаса сил и энергии чтобы подмять его под себя. Пару раз до помещения они даже не дошли – он был таким требовательным и соблазнительным, не прикладывая к этому особых умений, что Чайлд усадил его на свой член прямо на скамье под окнами кабинета Дотторе. Тот потом ещё неделю злорадно хихикал и отпускал шутки про то, что когда-нибудь их поймают другие Предвестники, но Сказитель пропускал всё мимо ушей, ведь у него внутри пылало от каждой близости и от каждого прикосновения губ к коже, от каждой похабной фразочки и глухого стона, от чувства правильной целостности и растущего света внутри, которого с каждым направленным на него взглядом синих глаз становилось всё больше. Скарамучча с готовностью принимал Тарталью, тянулся к его рукам и позволял быть рядом. С такой же готовностью он сталкивался с ним клинок к клинку и заходился в восторге от одной только мысли, что они одни такие – сумасшедшие и жадные – на всём свете, а ночью лежал на его груди и впитывал биение сердца, осознавая, что они не одни в этой великой тьме. Под утро он уходил, оставляя Чайлда спать под лучами едва вставшего солнца, а к вечеру снова растворялся в его объятиях. Всё было слишком похоже на сказку, жить в которой Сказитель хоть и грезил, но права не имел. После очередной схватки – в которую так отчаянно напрашивался Тарталья, весь день отпуская колкие шутки про рост и угрюмое лицо – они лежали на траве под сломленными деревьями у горы Ёго. С ветвей попадали фиалковые дыни от мощи электрических разрядов и ударов Гидро клинков, разбились о землю и источали сладкий аромат, что подхватил и разнёс морской воздух; вокруг не было ни души. Чайлд удерживал Скарамуччу сидя на его бёдрах и одной рукой придавливал его тонкие запястья к влажной от воды траве. Его рыжие волосы слиплись на лбу, а губы тянули удовлетворённую улыбку, с которой он смотрел на него всякий раз, стоило тому поддаться на провокацию и втянуть себя в бессмысленное сражение. - Ты проиграл, – прошептал Тарталья и медленно наклонился, смотря глаза в глаза. Сказанное отозвалось дрожью на кончиках пальцев, потому что проигравшим он стал – в первый раз утонув в синеве чужих глаз и почувствовав первое движение ладоней на своей вздымающейся от нетерпения груди. От этих настойчивых и одновременно нежных прикосновений тело разбивалось на части и собираться воедино совсем не хотело, а от чувств распирало изнутри. Скарамучча безуспешно дёрнул руками и попытался приблизиться к лицу напротив, но Чайлд оказался проворнее и сам вовлёк его в поцелуй: широким мазком у края губ собрал кровь с небольшого пореза и легко протолкнул язык в чужой рот, деля металлический привкус. Целовал он по-прежнему так, что всё тело наливалось приятной тяжестью и мягко обволакивало низ живота; так, что воздуха в лёгких совсем не хватало, а пальцы лихорадочно хватали холодный воздух, хотя хотелось касаться кожи что жарче огня. Сказитель покусывал его губы и со всей жадностью их целовал, теряя контроль и не замечая толком, как бесконтрольно стало выгибаться ищущее прикосновений тело. Возбуждение накатило неминуемо, но Тарталья не торопился. Зачастую он вообще не торопился, предпочитая лишний раз поиздеваться над чужой зависимостью, однако в этот раз превзошёл сам себя. Не смотря на то, как толкался в него Скарамучча, он помог ему разве что протянутой рукой, помогая подняться на ноги и уводя к штабу. Собственно, этим всё и закончилось. Это повторилось на следующий день и на последующий тоже; Сказитель и не понял изменившегося поведения. Их встречи были такими же частыми: Тарталья мельтешил где-то рядом и нарывался на драку, тянул его на совместную прогулку или обед, подолгу мог сидеть, обняв со спины, и молчаливо наблюдать как тот что-то читал. В холодную погоду он настойчиво протягивал свою куртку, хотя необходимости в этом совсем не было, а в жаркую – тянул под ветвистые деревья или уводил ходить босиком по побережью и собирать под пальцами приятную прохладу морской воды. Он приносил ему свежее данго и рвал для него цветы, едва ощутимо целовал в макушку и приобнимал так крепко, ведя между стволов цветущих сакур в саду, что все негативные мысли испарялись в один миг. Во всех его действиях было много того, что понять пропитанному ненавистью мозгу казалось слишком сложно, а в словах его порой проскальзывало столько двойного смысла, что легче даже не думать о них чтобы не потеряться, складывая воедино слова. Скарамучча позабыл о значении слова «забота», поэтому поступки Тартальи расценивал как что-то лишнее, не требующее затрат времени; зачем, если воспламенить чувства можно в постели? Так он старался быстрее избавиться от ухаживаний и скорее склонял Чайлда к сексу. И если в начале их близости план срабатывал каждый раз – Скарамучче ничего не стоило стереть всякие мысли из головы и заставить отвердеть от одного только взгляда и подавленного всхлипа – то теперь сводить с ума едва ли удавалось. Перестав заводить с полуоборота, он легко завёлся сам. Выдержкой Сказитель никогда не отличался, а вновь обретённые чувства нуждались в подпитке, которую Тарталья по непонятным причинам давать не собирался. И тогда он ворвался в его комнату – весь нахохленный, с блестящими от злобы глазами – и уверенно набросился на него, хватая за шею. - Какого чёрта? – выпалил Скарамучча. Его врождённый дар считывать эмоции сыграл злую шутку, потому что именно в этот момент он видел то, чего в лице Тарталье быть не должно. Страх наотмашь хлестнул в районе живота и подогнал к горлу неприятное чувство тошноты. - Может это ты мне объяснишь? – Тарталья плутовато улыбнулся и пропустил сквозь пальцы поток Гидро элемента, прижавшегося острым лезвием к вздёрнутому подбородку. - Ты… что с тобой происходит? - Я в порядке, а вот ты чего с цепи сорвался? Дотторе снова поглумился над элементами твоего восприятия и сделал их слишком чувствительными? - Ты же прекрасно понимаешь к чему я веду, – кадык под ладонью дёрнулся, а пальцы уловили толчки участившегося сердцебиения, всё ещё действующего на него как самая сильная алхимическая пыль. Тарталья в один миг перевернул его на спину и плотнее прижал элементальный клинок к белоснежной коже: - Неужели моей принцессе так не терпится оседлать член? - Просто заткнись и… займись делом. - Грубый и порочный ребёнок, – он склонился так низко, что дыхание обоих обожгло друг другу щёки. – Почему же я должен тебе помогать? Скарамучча тут же поджался, почувствовав, как страх занял своё привычное место в груди, как вспышки ненависти и едкой злобы начали захлёстывать изнутри. А ведь Тарталья был единственным способным поддерживать его человечность, и одна только мысль потерять его – Тарталью или человечность? – пронзила нутро так мучительно, что будь он простым смертным – точно не пережил бы эту адскую боль. - Ты совсем дурак? Ты же по щелчку пальцев возбуждаешься от моего тела. Чужой звонкий смех ударил по слуху и расколол что-то внутри, аккурат попав прямо туда, где только-только начали скапливаться светлые иллюзии и надежды. Неужели он и правда думал, что Чайлд сможет бескорыстно помочь ему? Неужели он и правда думал, что Чайлд не станет тем, кто бросит его вслед за Эи? - Понимаешь, Скара, в том и проблема, что возбуждаюсь я не от твоего тела, а от тебя – всего и целиком, со всей твоей придурью в голове. И если ты создан был быть красивой куклой, то я – не круглосуточной секс-игрушкой. Я человек и мне нужны ответные чувства. И как он только не понял, что строить воздушные замки и лелеять пленительную мечту об избавлении – удел слабых, в ряды которых он по глупости себя записал. Несдержанная злость окутала влагой глаза, и Сказитель стремительно сбросил с себя Одиннадцатого. Он не мог сказать ни слова, не мог выразить свою резкую обиду, не мог подтвердить сказанное или разуверить в нём, потому что сам потерялся в своих чувствах и не знал какое из них правильное. Все и без того путанные мысли сбились в ещё пущий неразличимый ворох, забившийся о раскалывающиеся стенки черепной коробки. Скарамучча быстро покинул комнату, быстро пролетел винтовую лестницу и быстро устремился на улицу. Тело трясло; давненько он такого не чувствовал. Разучился каково это: когда твои надежды дробят на ничтожные крошки, когда их втаптывают и ровняют с землёй, когда ты сам становишься ненужным, неугодным, посторонним, использованным. С языка срывались грязные ругательства, и Сказитель легко нашёл чьи рты ими залепить. Он дошёл до леса Тиндзю и встретил там первые удары молний о землю, вызванные то ли актом его вандализма – повстречавшиеся на пути статуи кицунэ разлетелись острыми осколками во все стороны – то ли сожжёнными лагерями и обезглавленными десятками ронинов. К тому времени холодный ливень плотной стеной накрыл остров и отмыл перепачканные кровью от ладоней до острых локтей трясущиеся руки; искажённое безудержным гневом лицо смогло выплакать злобу многим после, когда он поднялся к храму Наруками, не смея ступить дальше, и прижался к гладкому дереву старого тории. Тело всё ещё дрожало от раздражения, но оплетающая кулаки ярость растворилась вместе с непрошенными слезами, свидетелями которых могли быть разве что ранние звёзды да спрятавшаяся лисица под пышным кустом; понимание случившегося болезненно тыкнуло где-то внутри, да там и осталось. Он ведь не сахарный и перетерпит как-нибудь.

***

Лежать в одиночестве и слушать вместо мягкого биения сердца раздражительные крики птиц под окном или ставшие слишком громкими разговоры Предвестников в комнатах по соседству – стало первой вещью, вызвавшей приступ агрессии. Ещё больше её вызывали отсутствие серьёзных заданий, которые могли бы помочь абстрагироваться, осточертевшие тренировки подданных, которые, казалось, за мгновение рекордно отупели и обессилили, а также мелькающий всюду Одиннадцатый. Его присутствие как и всегда ощущалось остро и вездесуще, только теперь оно проскальзывало на кончиках пальцев – одновременно близко и далеко, расплывчато. Где бы он не находился, Сказитель слышал его голос и видел его взъерошенные рыжие волосы даже в теснящейся толпе, и это раздражало, злило и заставляло кусать локти, ведь пытаться не придавать значение ранее критично важному человеку – словно ловить угря голыми руками или искать кровоцветы на мирной земле; заведомо провальная идея, требующая для своего исполнения слишком большой комбинации вовремя наложившихся обстоятельств. И Скарамучча пытался игнорировать Тарталью – наивно обходил места его возможного нахождения – однако если у него это раньше не получалось, то сейчас и подавно не было шанса не наткнуться на его довольное лицо, упрямо игнорирующее в ответ. За одно мгновение они стали друг другу никем и ревность за это обжигала щёки, тёрлась о выступы костяшек и требовала выплеснуть злобу ударами по веснушчатому лицу или хотя бы о поверхность стены; пожар чувств внутри не утихал ни на день, пропитывая лёгкие ядовитым дымом. Лёжа на кушетке в кабинете Дотторе, Сказитель машинально сжимал и разжимал ладони и закусывал многострадальные губы, на которых растянулась сеть кровоточащих ран. Белоснежное лицо его за последние дни стало таким же бледным и серым как и поверхность луны над Тейватом, а под фиолетовыми глазами кожа окрасилась в тёмное, выдавая внутреннюю разбитость. Уже несколько недель он не позволял себе расслабиться и не смыкал глаз; боялся увидеть болезненные воспоминания прошлого или несостоявшегося настоящего – даже не знал, что могло повлиять на его напускное спокойствие больше. Дотторе тем временем заканчивал копаться в его грудной клетке, проверяя состояние отравленного хаосом искусственного сердца и записывая что-то на бумагах, сохраняя весьма любопытное выражение, стоящее на тонкой грани между профессиональной хладнокровностью и безудержным восторгом. - Ну, малыш, всё в порядке, сердце в норме, – он стянул с рук перчатки и ловко забросил их в стоящую поодаль урну, а затем взял алхимическую склянку и растёр между пальцев её содержимое. Сказитель не в первый раз проходил сию процедуру, но отчего-то в этот момент вид чужих рук – жёстких, крепких, тянущихся к его коже и растирающих на ней пахучую травяную мазь – заставил глубоко втянуть воздух и прикрыть глаза. Либо он сошёл с ума, либо настолько оголодал по прикосновениям; ни один из вариантов заведомо не пришёлся по нраву, вот только рот открылся и озвучил мысли быстрее, чем осознание сказанного широко распахнуло глаза. - Дотторе, – насыщенно-алый взгляд заинтересованно покосился на него, а пальцы продолжили мягко тереть кожу. – Переспи со мной. Примерно через секунду послышался отчётливый треск ручки-пера, которую мужчина всё это время держал во рту, медленно пожёвывая, и только спустя долгую минуту-две он снизошёл до ответа: - Кажется, я немного переборщил с отладкой. Ложись обратно на спину, сделаю ещё один надрез. - Ты не понял, – раздражённо ответил Скарамучча. – Я всерьёз. Переспи со мной. Брови Доктора потянулись выше, выдавая его крайнее удивление, а затем он на несколько мгновений остановился, словно обдумывая что-то важное, и хитро взглянул на Скарамуччу. Его маслянистая от алхимической мази ладонь плавно скользнула по его оголённой груди и мягко очертила ореол соска, спустилась чуть ниже, огибая острые линии рёбер и собирая мурашки с поверхности кожи. От движения этого – совсем не нового и обычного – Сказитель глубоко вдохнул и быстро перебрал возникшие ощущения. То, что Дотторе был весьма привлекательным мужчиной с глубоким голосом и шикарным – для «врача» так уж точно – телом, крепкими руками и хваткими пальцами, для него не было открытием, вот только всё это было не тем. Его ладони хоть и ласково гладили тело, но не было в них того пламени, той страсти, той безопасности, которыми окутывали его руки другие – настойчивые, упрямые, бесстыдные, с точками бледных веснушек между выцветшими линиями шрамов. Стоило пальцам Дотторе скользнуть под резинку шорт и зацепиться за бельё, как Скарамучча шумно сглотнул и мелко засуетился. - Слушай, у вас там с Чайлд-и что-то произошло? - Н-ничего, – в порыве ответил Сказитель. - Ну что за балбесы, – Дотторе вздохнул и картинно закатил глаза; потянулся к лежащей на столе тряпке и тщательно принялся обтирать свои руки. – Он мне ровно тоже самое сказал, но малыш, мне моя жизнь ещё дорога, так что вставать на пути у самого обезбашенного и падкого до крови Предвестника я не собираюсь. - Что это значит? - Это значит, что спать с тобой я не буду. И не пойми меня неправильно, просто так дела не делаются, да и я не люблю трогать чужое, знаешь ли. - Блять, какие же вы… – резко поднявшись с кушетки, Скарамучча схватил хаори. – … сука, джентльмены. Тошнит от ваших высоких манер, а ещё в элите самой опасной организации состоите. Вам только белочек целовать да выполнять поручения по доставке цветков-сахарков. Кстати, слышал я, что одному малолетке в храме Наруками нужна партия свежих яиц, не хочешь вместе с Одиннадцатым заняться этим? - И чего ты так разозлился? Неужели Тарталья оказывает на тебя такое сильное влияние или просто член в штанах удержать не можешь? - Да какая тебе, в жопу, разница? – от обиды крепко сдавило горло. Но от обиды на кого? Сказитель не мог разобраться, как и не мог понять, почему все вокруг от него отвернулись; он ведь и не просил многого, не просил быть с собой – просто секс и ничего более – вот только Тарталье потребовались какие-то чувства, а Дотторе, как ни странно, на чужие чувства плевать не собирался. И только Скарамучча в этих чувствах увяз как в болоте, не зная как ими управлять. - Если тебе так неймётся, то я могу дать координаты одного любопытного места, там ты легко найдёшь приключения на свою жопу. В прямом и переносном смысле, – Доктор сложил на груди руки и криво ухмыльнулся, сверкая нечеловечески-острыми зубами. – Ну так что, идёт?

***

Скарамучча ни минуты не сомневался когда подходил к нужному павильону. Только тихо выдохнул, зайдя внутрь и выискал наиболее удачное место. Гнев уже не жёг под кожей; он сменился раздражением и нетерпением от нехватки чувств, которых его в очередной раз лишили и на грабли которых он в очередной раз так легко наступил, набив поверх старой новую шишку. Но, в конце концов, мир не схлопывался на одном человеке, а этот человек – Тарталья – не являлся его бесконечно поглощающим сосредоточием, так что Сказитель вполне серьёзно собирался его заменить, если и не на долгое время, то хотя бы на одну ночь. Выискивать подходящего партнёра долго не пришлось: широкоплечий и весьма привлекательный для обычного бармена мужчина кидал на него скользкие взгляды минут десять, пока не угостил стаканом какого-то странного и вкусного коктейля, пока не подошёл, обозначив свою заинтересованность глупыми шутками и не самыми свежими фразами; такими, кажется, склеивали красивых девиц и парней в порту. Скарамучче стоило больших усилий удержать кулаки на месте, тогда как Электро элемент мелкими иглами стал покалывать на кончиках пальцев, отчего-то не давая восстановить над собой контроль. Но придавать этому значение совершенно не хотелось – последствия от алхимических зелий Дотторе иногда могли иметь необычное действие, тем не менее опасными они никогда не были, так что Сказитель легко избавился от гнетущего чувства и легко поддался на «ухаживания». Кажется да, Тарталья это именно так называл. Вот только растрачивать ценное время на глупую болтовню – желания совсем не было, поэтому он довольно прямо сказал о продолжении знакомства и позволил увести себя в подсобное помещение, внутри которого было нагромождение из бочек и огромных деревянных коробов, где-то в углу блеклым огоньком светила крохотная лампа, а в воздухе стоял запах сырости, плесневелого сыра и крепкого алкоголя. От этого резкого смешения ударило в голову и Скарамучча почти успел обо что-то споткнуться, однако новый знакомый ловко подхватил его и резко приложил к скрипнувшей позади двери. Чужие руки слишком быстро зашарили по телу: проникли под хаори и одним движением задрали водолазку, грубо схватили за бока и потянулись к бёдрам. Не находившему в себе раньше склонности к нежности и нерасторопности Сказителю вдруг стало не по себе от этой чужой несдержанности, от липкого неприятного следа, остававшегося после торопливого скольжения ладоней по коже. Как-то скверно и незнакомо, чуждо. Скарамучча терпеливо пытался привыкнуть к ощущениям, ведь затеял он это чтобы насытиться чувствами, от которых стал так зависим, однако, как только губы мужчины накрыли его собственные – осмысление плачевной ситуации больно ударило по груди, а страх надломил прутья рёбер и вырвался наконец из сдерживающей клетки. В том что он затеял не было ни грамма чувств, только хищное желание и абсолютная холодность. Чужие губы оказались сухими и отчуждёнными, а настойчивый язык – отвратительно невкусным, мерзким, катающим на своей поверхности привкус дешёвого алкоголя и сырого табака. Ощупывающие его тело руки хватали тут и там и слишком быстро добрались до ягодиц, несдержанно сминая и раздвигая их. Кожа от прикосновений горела, но не так как было с Тартальей: от его ладоней распространялось приятное согревающее тепло, оборачивающее словно в тёплое и мягкое одеяло, дарующее странное ощущение защиты, как будто ничего в мире больше не могло его коснуться и потревожить, будто он был в самой настоящей сохранности. Незнакомые ладони же выжигали кожу пламенем так сильно, что, казалось, можно было уловить этот жжёный плавящийся запах и увидеть болезненные кровоточащие ожоги везде, где они касались. - Стой, – Сказитель почти не узнал свой взволнованный голос. – Я передумал. - Вот как, – рассмеялся мужчина и уткнулся твёрдым возбуждением в его пах. – А я вот нет. Растерянность оплела все мысли, но ярость всё ещё клубилась где-то внутри, позволив Скарамучче с силой вдавиться в чужую грудь и плечи, до боли вонзиться пальцами в мокрую от пота кожу и оттолкнуть. Тело напротив слегка покосилось и отпрянуло, но вульгарный оскал на лице не предвещал ничего хорошего. Мужчина сделал всего шаг в его сторону, а Сказитель молниеносно сжал кулаки и, вымещая свою злобу, ударил того в челюсть. - Сука, я ведь хотел по-хорошему, – он стёр с треснувшей губы кровь и ошалело посмотрел в его сторону. - Не смей снова тронуть меня и свали отсюда, если жизнь дорога. - Думаешь, что со своим смазливым личиком так просто отделаешься? Скарамучча попытался сконцентрировать Электро элемент, но тот искрил на пальцах и жалил изнутри, не позволяя управлять собой. Чувство это было болезненным, будто открывающим сотни мелких ран под кожей и выливалось в новую порцию раздражённости. Неожиданный удар пришёлся по лицу, ослепляя на мгновение, а затем грубые руки схватили за грудки и грубо вжали в одну из деревянных коробок; запястья схватили и пригвоздили к острой от мелких щепок поверхности, распарывая кожу и обжигая болью. Ноги раздвинули, загоняя между ними крепкое колено, а треск ткани водолазки и жёсткий хват пальцев на груди заставили панически задёргаться. У Скарамуччи не было возможности толком двинуться: так крепко держать обычный человек не мог, не говоря уже о попытке отбиться: руки зафиксированы, а в ногах не было места для манёвров. Мужчина что-то говорил, но разобрать его слова из-за гула в ушах было невозможно; всё что переваривал слух – похабное дыхание и звуки мерзких поцелуев, размазывающихся грязью по его шее и ключицам. В очередной раз дёрнувшись и безуспешно попытавшись сконцентрировать Электро элемент, Скарамуччу накрыла настоящая волна паники. Тело залихорадило, а крепкие мышцы вдруг ослабели, в груди так сильно болело, будто надоевшая и едва успокоившаяся рана открылась вновь и разрослась в несколько раз, уродуя всё изнутри. Незнакомые чувства захлестнули с головой – страха он столько десятков лет не испытывал; откуда знать о нём существу с вырванным сердцем и неестественным хладнокровием? Элементальная магия не подчинялась ему именно из-за этого: если он не мог контролировать свои эмоции, то о какой силе Архонта вообще могла идти речь? Чужой твёрдый и влажный от естественной смазки член упёрся в живот и Сказитель снова дёрнулся в сторону, унимая раздирающий горло всхлип. Хотелось отчаянно закричать, но воздуха в лёгких не хватало даже для того, чтобы словами остановить неконтролирующего себя человека напротив. Глаза заволокло подступающей пеленой слёз, от которых картинка перед глазами стала мутной и расплывчатой и в голове возникла мысль, что мир действительно схлопывался на одном человеке – солнечно-рыжем, что затмевал собой солнце Инадзумы, таким внимательным, таким нужным. Тарталья надоедал своим постоянным присмотром – ну право слово, будто он дитя какое – но это присутствие в его жизни стало привычным и необходимым. Тарталья раздражал своими шутками, но без этого внимания развивалось ощущение чего-то недостающего, с чем Скарамучча мириться не хотел. К Тарталье всегда влекло, но принималось это как что-то само собой разумеющееся, как что-то данное изначально, а потому и не придавал этому особое значение, потому и принял мысль, что легко сможет справиться и без привязавшегося Предвестника. Чёртов Тарталья. Кулаки обрели прежнюю силу, и, несмотря на обжигающие щёки дорожки слёз и собственное сбитое дыхание, Скарамучча пропустил Электро элемент сквозь тело. Тот всё ещё не позволял собой управлять и представлял из себя слишком непредсказуемые в силе хаотичные выбросы, сконцентрировавшиеся в руках и резко устремившиеся во все стороны. Электрические вспышки разрезали воздух и разбили деревянные коробки, разнесли стеллаж с фиалковыми дынями и корзинами с мятой, заискрились между бочек. От созданной элементальной волны мужчина отлетел в другой край комнаты и зло выругался, заскулив от боли. Мысль сжечь его заживо извернулась внутри головы, но страх и паника всё ещё сидели глубоко в груди, поэтому Скарамучча быстро подобрался и кинулся в сторону двери. Пальцы дрожали от срывающихся с их кончиков острых искр, а слух уловил сорвавшиеся с поганого языка проклятия и стук обуви приближающегося к нему человека; ручка поддалась не сразу и загребущие руки почти успели поймать его за плечо, как дверь всё-таки открылась и Сказитель влетел в чью-то грудь. Он успел пропустить Электро элемент сквозь кожу, но услышал звуки, убаюкивающие его лучше колыбельной в детстве и успокаивающие лучше любого алхимического зелья. Годами подавляемый трепет смирил его под собой, и он почти растёкся в чужих объятиях, не различая собственные чувства, но чётко отличая кому принадлежала прижавшая его рука и чьё сердце так громко билось под ухом. Тарталья имел способность появляться внезапно, как внезапно появился в его жизни и как внезапно дал то, что было так необходимо человеку, потерявшему своё место в мире и пытавшемуся жить настоящим. Прижавшись к нему, Скарамучча сбито дышал, размазывал слёзы по мокрой ткани и смаковал звуки рассекающего воздух Гидро клинка, совершенно точно свежевавшего уже неживого человека позади него. Внутренний хаос постепенно отступал, а паника отслаивалась шелухой под крепкими прикосновениями чужих ладоней, но сам аффект прошёл только когда его хлопнули ладонью по щеке и несильно потрясли за плечо. Ничего не напоминало его самого: ни льющиеся по щекам нескончаемым потоком слёзы, ни частый тяжёлый всхлип, ни цепляющиеся за чужую рубашку руки. И почему ему раньше никто не сказал, что быть человеком – это так сложно? - Ты что, совсем идиот? – в голосе Тартальи проскользнули рычащие недовольные нотки, но Скарамучча был так рад его слышать – искренне рад – что позабыл о том, чтобы взять себя в руки и унять раздражающую дрожь в конечностях. Быть слабым перед Тартальей почему-то не казалось ему теперь чем-то ужасным. – На кой чёрт ты сюда вообще полез? И что с твоим Электро элементом? Ты нас тут чуть не поджарил! - Потерял контроль. - И какая же мысль привела тебя в самое отвратное место? Просто развлечься? – Чайлд мягко коснулся подбородка и потянул его вверх; Скарамучча поддался неохотно, но всё-таки сдался и отдал лицо с покрасневшими глазами и разбитыми губами под осуждающе-взволнованный взгляд. – Что же этот бармен такого наговорил, что так легко склеил тебя? - Мне было… плохо. - Плохо? - … без тебя. Плохо, – слова давались тяжело будто весили целую тонну, а он – закованный в теле подростка, вынужден голыми руками их поднимать, однако в словах этих он был уверен как ни в чём другом и важность их озвучивания являлась такой же обязательной и необходимой, как вновь появившийся в лёгких воздух. – Чувств слишком много, и большинство из них я всё ещё не понимаю, но… не знаю как объяснить, меня что-то связывает с тобой. Мне нужно быть с тобой. - Ого, это что, непредвиденный прилив нежности? - Запоминай мои слова пока я не пришёл в норму и не вызвал тебя на настоящий бой, – Тарталья рассмеялся – мягко, тихо, – и от его голоса стало так хорошо, что Скарамучча вынуждено отвернулся чтобы спрятать полезшую на лицо улыбку. Тот по-прежнему гладил его по плечам и спине и крепко прижимал к себе, и Архонты, как же он соскучился. - Я видел, как ты вышел из кабинета Дотторе и сразу понял, что твоей жопе не сидится на месте. А когда услышал от него как слёзно ты уламывал его трахнуть тебя, то… - Что? – тут же взъерошился Сказитель. – Я не уламывал его! - Умолял, просил, прижимался щекой и настойчиво хотел взять у него в рот… - Что ты несёшь, придурок? Не было такого, – он тут же запротестовал и несильно ударил кулаком в чужую грудь, для вида попытался выпутаться из кольца крепких рук. – Ничей член кроме твоего я в руки брать не собирался. - Ох, то есть теперь ты понял, что тебе хочется только мой член? – Чайлд, откровенно насмехаясь, в волю наслаждался легко проглоченными провокациями и видом приходящего в норму зарёванного лица. - Ты что, издеваешься? Я тебе сейчас всеку так... - Оу, какой ты неблагодарный! А я ведь спас тебя как принцессу, почти попавшую в пасть дракона, но, знаешь, Скара, к твоему счастью я знаю как перевоспитывать симпатичных и самовольных принцесс. Тарталья отстранился от него и крепко ухватил за ладонь. Пальцы его обвились вокруг пальцев Скарамуччи, и тот на секунду опешил, ведь, по сути, он не мог вспомнить, когда в последний раз они держались за руки и держались ли вообще. В действии этом не было пошлости и доступно оно было всем – Сказитель часто видел, как на улицах за руки прогуливались влюблённые парочки или дети, влечения от любви ещё не знающие – но именно сейчас оно было таким важным и интимным, будто стягивало невидимыми нитями, связывая их настоящее и будущее, будто запечатлевало слова и обещания никогда друг другу не сказанные, но навсегда сплетающие их судьбы в одну. Скарамучча не ощущал этого ранее – да он вообще ничего светлого не ощущал и чувствовал себя выброшенным в море ребёнком, которому родители сказали: «хочешь жить – плыви» – но переплетённые пальцы казались чем-то сакральным, а смысл их – переломным. Когда они вышли из здания, то на улице уже стемнело, а под ореолом отливающих мягким оранжевым светом уличных фонарей отбрасывали тени ветвисто-когтистые деревья и одноэтажные дома с зелёными крышами. Из декоративно обстриженных кустов доносился стрёкот жучков, а в воздухе зависали жёлтые огоньки светлячков; где-то рядом фырчали ручные лисицы и слышался звук морского прибоя. Небо тёмное, безоблачное, едва сверкающее блеском выцветших звёзд и луны. И то ли дело в выплаканной влаге, унёсшей со слезами внутреннюю горечь и размазавшей красную подводку под глазами, то ли дело в горячей ладони Тартальи, то ли дело в его не утихающем голосе, повествующем о какой-то ерунде, но на душе стало так легко, так просто, что даже если вспомнить сколько грязи он оставлял в груди и как долго пытался вычистить её в одиночку, то становилось смешно от неуместной самоуверенности. В одиночку всё намного хуже чем вдвоём. Скарамучча потерял так много времени чтобы это понять, однако сейчас он по-настоящему счастлив и, взглянув в синеву глаз Тартальи, дал себе безмолвное обещание, что научится принимать и отдавать чувства, научится в них разбираться. И всё это не без помощи влюбившего в себя и привязавшего к своей назойливости Чайлда.