Жить надоело?

      Прошло три дня. Семьдесят два часа. Четыре тысячи триста двадцать минут непрекращающейся, грызущей изнутри тревоги. С того момента, как этот рыжий чертёнок покинул магазин, Микки жил как на иголках. Каждое утро он просыпался с колотящимся сердцем, каждый вечер засыпал с тяжёлыми мыслями.       Слова «А мои инициалы на твоём запястье — тоже ошибка?» эхом отдавались в его голове. Микки пытался заглушить их громкой музыкой, выжечь из памяти алкоголем, но они возвращались снова и снова, словно назойливая муха, от которой невозможно отмахнуться.       Он злился. Злился на Йена, на его самоуверенность, на его наглость, на его грёбанные веснушки, которые почему-то не выходили у него из головы. Злился на себя за то, что позволил этому рыжему придурку залезть к нему в голову, за то, что не врезал ему как следует. Злился на всю эту хуету с соулмейтами, которая вдруг ворвалась в его жизнь и всё перевернула.       Микки старался вести себя как обычно. Ходил на работу, ругался с Линдой, пил пиво с братьями, даже пытался подкатить к какой-то девчонке в баре, но ничего не помогало. Внутри все бурлило и клокотало. Он чувствовал себя бомбой замедленного действия, готовой взорваться в любой момент.       Самым ужасным было чувство неконтролируемости. Милкович привык держать в ежовых рукавицах абсолютно всё в своей жизни. Он решал, с кем общаться, что делать, куда идти. Но Йен нарушил этот порядок. Он ворвался в его жизнь без стука, переебал всё с ног на голову и оставил Микки в полном хаосе.       Каждую ночь парня мучили кошмары. Он видел, как Йен насмехается над его страхами и раскрывает его маленькую тайну всему миру. Милкович просыпался в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем и единственным желанием — чтобы этот ужас поскорее закончился.       У Микки развивалась паранойя. Он правда боялся, что рыжий веснушчатый уёбок расскажет кому-нибудь. Что поползут слухи, дойдут до отца. Терри никогда бы ему этого не простил. Он выгнал бы его из дома, лишил бы всего, что у него есть. А может, и того хуже — убил бы.       Милкович стал подозрительным и нервным. Постоянно оглядывался по сторонам, прислушивался к разговорам. Ему казалось, что все вокруг знают о нём и шепчутся за его спиной.       Однажды, пересчитывая деньги в кассе, Микки вдруг поймал себя на том, что машинально выводит на чеке буквы «IG». Он тут же смял чек и выбросил его в мусорную корзину, проклиная себя за эту слабость.       «Хватит, блять!» — сказал Милкович сам себе. — «Этот долбоёб — просто ошибка, досадное недоразумение. И скоро я даже не вспомню о нём».       Но на самом деле Микки знал, что это не так. Он чувствовал, что Йен каким-то образом зацепил его и что между ними есть химия, которую он не может отрицать. Это пугало больше всего.       Парень ощутил потребность сделать хоть что-то, чтобы отвлечься. Он решил пойти в «Алиби» вместе с отцом и братьями, напиться до беспамятства и забыть обо всем. Но даже там, в шумной компании и под воздействием алкоголя, он не мог выбросить Йена из головы.       Терри, как обычно, был пьян в стельку, орал песни и задирал посетителей. Колин и Игги, пытаясь хоть как-то присматривать за отцом, вяло поддерживали разговор с Микки, но тот был слишком погружён в свои мысли, чтобы по-настоящему участвовать в происходящем.       В какой-то момент Милкович поймал себя на том, что рассматривает по очереди буквально всех парней в баре, пытаясь найти в них что-то общее с Йеном. Но тут же оборвал эту мысль, понимая, что это уже переходит все границы.       «Что я нахуй делаю?» — пронеслось в голове. — «Я, блять, не гей! Я не должен думать о мужиках! Тем более об этом рыжем уёбке!»       От отчаяния Микки подошёл к барной стойке и заказал самый крепкий напиток, который только смог найти в меню. Сделал большой глоток, почувствовав, как алкоголь обжигает горло и разливается теплом по всему телу.       «Нужно расслабиться», — снова сказал он себе. — «Нужно просто забить хуй и расслабиться».       Милкович попытался влиться в общую атмосферу веселья, начал громко смеяться над шутками Игги, но всё было напрасно. Образ Йена стоял у него перед глазами, не давая покоя ни на минуту.       В какой-то момент, почувствовав, что больше не может этого выносить, Микки выскочил из бара и направился домой. Ему нужна была тишина, чтобы хоть немного прийти в себя.       Дома он заперся в своей комнате, выключил свет и лёг на кровать. Парень смотрел в потолок, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Сон не шёл. В голове снова и снова всплывало лицо Йена, его улыбка, его веснушки. Микки вспоминал его слова, его взгляд, его дыхание в миллиметре от своего уха.       Хотелось выть. От страха, от злости, от бессилия. И от того, что Йен каким-то образом победил.

***

      Несколько дней спустя, на смене в Kash&Grab Микки чувствовал себя выжатым лимоном. Бессонные ночи, паранойя, страх — всё это высасывало из него последние силы. Линда продолжала придираться к мелочам, упиваясь его подавленным состоянием. Каждый её взгляд прожигал насквозь, заставляя сжиматься от ненависти к самому себе и беспомощности. Под конец дня Милкович машинально пробивал товары, стараясь не смотреть на покупателей. — С вас пять долларов семьдесят пять центов, — всё так же не поднимая глаз, подытожил он в очередной раз.       Но посетитель магазина словно застыл, не двигаясь. Микки почувствовал, как внутри закипает раздражение. «Что, сука, опять не так?» — пронеслось в голове. — «Ты что, тупой? Или глухой, блять?»       Милкович уже был готов сорваться, обрушить все, что накопилось внутри, выплеснуть свою злость на этого идиота, который не спешил расплачиваться за покупки. Руки сжались в кулаки, челюсти стиснулись. Хотелось кричать, ломать, крушить.       «Да какого хрена ты ждешь?» — пронеслось в голове вдогонку к предыдущей мысли, после чего Микки не выдержал. Он резко поднял глаза, готовый высказать все, что думает об этом придурке, кем бы тот ни был. И замер.       Перед ним снова стоял Йен Галлагер. Рыжий уёбок со щенячьим взглядом, который не давал покоя ни днём, ни ночью. Сердце бешено заколотилось, словно пытаясь вырваться из груди. Дыхание перехватило, запястье с инициалами пронзило огнём, а внутри все перевернулось. Злость, страх, ненависть, волнение — все смешалось в один адский коктейль. Милкович почувствовал, как его начинает трясти. Ладони мгновенно стали влажными.       Йен же стоял перед Микки как ни в чём не бывало, с лукавой улыбкой на лице. В руке он держал деньги и сложенный клочок бумаги.       Как назло Милкович потерял дар речи. Он не мог произнести ни слова. В горле пересохло, а в голове загудело. Ему казалось, что он сейчас упадёт в обморок. С трудом собрав остатки сил, Микки всё же выдавил из себя: — Забирай свою хуйню и проваливай.       Голос дрожал, выдавая его смятение. Парень возненавидел себя за это ещё больше. Он хотел казаться сильным, уверенным, безразличным. Но всё, что он смог, — это пробормотать жалкую фразу, выдающую его страх.       Йен положил деньги на прилавок, а сверху — свернутую записку со словами: — На всякий случай. Вдруг ты передумаешь.       После этого уёбок подмигнул и вышел из магазина. Микки смотрел ему вслед, чувствуя, как его трясёт от злости. Он схватил записку, смял её и выбросил в мусорку. Но уже через минуту достал обратно и развернул.       Клочок бумаги гласил: «Позвони мне. Йен». И номер телефона.       Милкович сжал записку в кулаке и закрыл глаза. Он знал, что не позвонит. Не мог себе этого позволить. Но почему-то эта маленькая бумажка давала ему надежду. И эта надежда пугала до чёртиков.       «Я должен что-то сделать», — подумал Микки. — «Должен, блять, вернуть контроль над своей ёбаной жизнью».       И тогда он решил. Решил, что после смены пойдёт в «Феюшку» — местный клуб для пидоров. Просто пойдёт туда, чтобы доказать себе, что ему плевать на этого рыжего придурка.       Уже через пару часов Микки стоял перед зеркалом, выбирая одежду. Он надел свою любимую кожаную куртку, зачесал волосы назад и попытался придать лицу выражение полного похуизма. Парень долго разглядывал себя в зеркале, пытаясь увидеть в отражении привычного Микки Милковича — крутого, уверенного в себе парня, которому плевать на мнение окружающих. Но вместо этого он видел лишь напуганного, растерянного подростка, запутавшегося в своих чувствах.       От волнения крутило живот. Руки предательски дрожали. Микки сжал кулаки, пытаясь успокоиться, вышел из дома и направился в «Феюшку». Но по мере того, как Милкович приближался к забегаловке, его уверенность таяла. Сердце билось все сильнее, а ноги почти подкашивались. Милкович чувствовал, как к горлу подступает тошнота. В голове крутились самые разные мысли — о Терри, о братьях, о соседях. Что они скажут, если узнают, что он ходил в гей-клуб?       Перед глазами вдруг снова всплыло лицо Йена — его дурацкая премерзкая улыбка и большие наивные глаза. Микки почувствовал, как внутри снова нарастает ярость.       В последний момент, стоя перед входом в заведение, Милкович остановился. Яркий свет, громкая музыка, смех — всё это давило на него, вызывая панический ужас. Он увидел, как в клуб входят двое парней, держась за руки. Их счастливые лица, их уверенность — всё это резануло его по сердцу, заставив почувствовать себя чужим, неправильным.       Микки не мог этого сделать. Не мог позволить себе переступить порог гей-клуба. Это означало признать, что Йен был прав и что он действительно гей. А этого Микки допустить не мог.       Парень развернулся и побежал обратно домой, проклиная Галлагера, соулмейтов и всю эту чёртову жизнь. Он бежал, словно спасаясь от чумы, от всего, что могло заставить его усомниться в себе.       Добравшись до своей комнаты, Милкович захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, тяжело дыша. В глазах стояли слезы. Он чувствовал себя униженным и раздавленным.       Окончательно выйдя из себя, он начал крушить всё вокруг, несмотря на позднее время. Швырял подушки, сбрасывал со стола вещи, бил кулаками об стены. Внутри бушевала буря эмоций, с которой он не мог справиться.       В конце концов обессилев, он упал на кровать и зарыдал. Впервые за долгое время он позволил себе проявить слабость, выплеснуть всю боль и страх, накопившиеся в его душе.       «Ненавижу его», — шептал он сквозь слезы. — «Ненавижу этого рыжего уебана. Ненавижу, блять, себя. Ненавижу всё это».